«Лучшее из мировой классики: Великобритания и Ирландия II (1672–1800)»

Таким образом можно было бы весьма разумно возразить многим великим ученым, многим глубоким философам, многим догматичным казуистам. И это служит тому, чтобы выставить жалобы на нехватку времени и краткость человеческой жизни в весьма смешном, но истинном свете.

II

ПРАВИЛА ИЗУЧЕНИЯ ИСТОРИИ [7]

Я рассматривал ранее, с немалым вниманием, предмет, по которому вы повелеваете мне сообщить вам свои мысли; и я практиковал в те дни, насколько дела и удовольствия позволяли мне найти время, правила, которые казались мне необходимыми для соблюдения при изучении истории. Они сильно отличались от тех, которые рекомендовали писатели по тому же предмету и которые обычно практикуются. Но я признаюсь вашей светлости, что это не вызывало у меня тогда и не вызывает с тех пор никакого недоверия к ним. Я не стремлюсь к оригинальности. Напротив, я считаю, что должное уважение следует оказывать принятым мнениям и что должное соблюдение принятых обычаев должно поддерживаться; хотя и те, и другие могут быть, какими они часто и являются, абсурдными или смешными. Но это рабство лишь внешнее и никоим образом не ущемляет свободу частного суждения. Обязательства подчиняться ему также, даже внешне, не распространяются дальше тех мнений и обычаев, которым нельзя противостоять; или от которых мы не можем отклониться, не причинив вреда или не нанеся оскорбления обществу. Во всех этих случаях наши размышления должны быть свободными; во всех остальных случаях наша практика может быть таковой. Без всякого внимания, следовательно, к мнению и практике даже ученого мира, я очень охотно сообщу вам свои. Но поскольку трудно восстановить нить мысли, давно отложенную, и невозможно доказать некоторые вещи и объяснить другие без помощи многих книг, которых у меня здесь нет, ваша светлость должны довольствоваться таким несовершенным наброском, какой я могу послать вам в этом письме.

Мотивы, которые побуждают людей к изучению истории, различны. Некоторые намереваются, если можно сказать, что они изучают, не что иное, как развлечение, и читают жизнь Аристида или Фокиона, Эпаминонда или Сципиона, Александра или Цезаря, точно так же, как они играют в карты или как они читали бы историю о семи рыцарях.

Есть и другие, чей мотив к этому изучению не лучше, и которые имеют дополнительный недостаток — часто становиться обузой для общества, пропорционально прогрессу, которого они достигают. Первые не используют свое чтение для какой-либо благой цели; вторые извращают его для весьма дурной и становятся все более дерзкими по мере того, как увеличиваются в учености. Думаю, я знал большинство первых в Англии, а большинство последних — во Франции. Люди, которых я имею в виду, — это те, кто читает, чтобы говорить, блистать в разговоре и производить впечатление в компании; те, кто, имея мало идей собственного производства, наполняют свой ум сырыми, непереваренными фактами и сентенциями и надеются восполнить голой памятью недостаток воображения и суждения.

Но они находятся в двух низших классах. Следующие, о которых я упомяну, находятся на ступень выше; в классе тех, кто сами не становятся ни мудрее, ни лучше от изучения, но кто позволяет другим изучать с большей легкостью и для более полезных целей; кто делает чистовые копии с грязных рукописей, дает значение трудных слов и берет на себя массу другой грамматической работы. Обязательство перед этими людьми было бы действительно велико, если бы они в целом были способны делать что-то лучшее и подчинялись этой черной работе ради общества; как некоторые из них, надо признать с благодарностью, делали, но не позже, я думаю, чем примерно во времена возрождения словесности. Когда неотложны важные работы, генералы сами могут взять в руки кирку и лопату; но в обычном ходе вещей, когда эта неотложная необходимость проходит, такие инструменты оставляют в руках, предназначенных для их использования, в руках простых солдат и крестьян. Поэтому я очень одобряю преданность одного прилежного человека из Крайст-Черч, которого подслушали в его молитвенной комнате, когда он в деталях объяснялся с Богом, признавая божественную благость в том, что Он снабдил мир составителями словарей! Эти люди ищут славы, как и их письма, такими средствами, какие Бог дал им, чтобы приобрести ее; и Литтлтон проявил весь гений, какой у него был, когда составлял словарь, хотя Стивенс этого не делал. Они заслуживают поощрения, однако, пока они продолжают составлять и ни претендуют на остроумие, ни берутся рассуждать.

Существует четвертый класс, гораздо менее полезный, чем эти, но с гораздо большим именем. Люди первого ранга в учености, перед которыми все племя ученых склоняется с почтением. Человек должен быть столь же безразличен, как я, к общему порицанию или одобрению, чтобы заявить о полном презрении ко всему делу этих ученых жизней; ко всем исследованиям древности, ко всем системам хронологии и истории, которыми мы обязаны огромным трудам Скалигера, Бошара, Петавиуса, Ашера и даже Маршема. Одни и те же материалы общи для них всех; но эти материалы скудны, и существует моральная невозможность того, чтобы их когда-либо стало больше. Они объединили их во всякую форму, которую можно им придать; они предполагали, они угадывали, они соединяли разрозненные отрывки разных авторов и прерванные традиции неопределенных первоисточников, различных народов и веков, столь же отдаленных друг от друга, как и от наших. Короче говоря, чтобы не оставить никакой свободы неиспользованной, даже дикое фантастическое сходство звуков служило для подпорки системы. Поскольку материалов у них мало, то и самые лучшие из них, и те, что считаются подлинными, крайне ненадежны, как признают сами ученые люди.

Юлий Африкан, Евсевий и Георгий Монах открыли главные источники всей этой науки; но они отравили воды. Их точка зрения состояла в том, чтобы заставить светскую историю и хронологию согласиться со священной. Для этой цели древние памятники, которые эти писатели передали потомству, были ими переработаны в соответствии с системой, которую они должны были поддерживать; и ни один из этих памятников не был передан в своей первоначальной форме и подлинной чистоте. Династии Манефона, например, разбиты на куски Евсевием, и такие их фрагменты, которые соответствовали его замыслу, вставлены в его работу. Мы знаем, что у нас нет больше ничего от них. «Александрийским кодексом» мы обязаны Георгию Монаху. У нас нет другого авторитета для него; и нельзя без изумления видеть, как такой человек, как сэр Джон Маршем, на одной странице преуменьшает этот авторитет, а на следующей строит на нем свою систему. Он кажется даже по легкости своих выражений, если я хорошо помню, ибо давно я заглядывал в его канон, не слишком обеспокоенным тем, какое основание имела его система, лишь бы он показал свое искусство в формировании таковой и в сведении огромной древности египтян к пределам еврейского исчисления.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[6] Имя, под которым Аристотель был иногда известен, по месту своего рождения — Стагире.

[7] Одно из «Писем об изучении истории».

АЛЕКСАНДР ПОУП

Родился в Лондоне в 1688 году, умер в 1744 году; его отец — торговец полотном, принявший католическую веру; не получил систематического образования из-за своего слабого и болезненного тела; начал писать в детстве, и до семнадцати лет уже встретился с ведущими литераторами Лондона; его «Опыт о критике» опубликован в 1711 году, перевод Гомера в 1720 и 1725 годах, «Опыт о человеке» в 1732–1734 годах.

I

ДРЕВНЯЯ АНГЛИЙСКАЯ УСАДЬБА [8]

Невозможно выразить и малую часть той радости, которую доставляет мне ваше возвращение; только время и опыт убедят вас, насколько она искренна. Я чрезмерно жажду встретиться с вами, сказать вам так много, так очень много, что, полагаю, я не скажу ничего. Я отдал распоряжение, чтобы меня известили в первую же минуту вашего прибытия, — о чем, прошу вас, дайте знать у мистера Джерваса. Я в восьмидесяти милях от Лондона, короткое путешествие по сравнению с тем, которое я так часто думал, по крайней мере, предпринять, чтобы не умереть, не увидев вас снова. Хотя место, в котором я нахожусь, таково, что я не променял бы его на город, если бы не ценил вас больше всех, да что там, всех остальных там; и вы убедитесь, как мало город занимал мои привязанности в ваше отсутствие, когда узнаете, что это за место, которое я предпочитаю ему; поэтому я опишу его вам подробно, как истинную картину подлинной древней загородной усадьбы.

Вы не должны ожидать ничего правильного в моем описании дома, который, кажется, был построен до того, как правила вошли в моду: все настолько разрозненно, а части настолько отделены друг от друга и в то же время так соединены снова, что невозможно сказать как, что — в поэтическом порыве — вы вообразили бы, что это была деревня во времена Амфиона, где двадцать коттеджей пустились в пляс вместе, сбились с ритма и с тех пор стоят в изумлении. Незнакомец был бы сильно разочарован, если бы когда-нибудь подумал попасть в этот дом правильным путем. Можно было бы ожидать, войдя через крыльцо, попасть в холл; увы! ничего подобного, вы оказываетесь в пивоварне. Из гостиной вы думаете шагнуть в парадную залу; но, открыв обитую железом дверь, вы убеждаетесь по шуму птиц вокруг ваших ушей и облаку пыли в глазах, что это голубятня. По обе стороны нашего крыльца — две дымовые трубы, которые носят свою зелень снаружи, что подошло бы и внутри, ибо всякий раз, когда мы разводим огонь, мы выпускаем дым из окон. Над окном гостиной висит наклонный балкон, который время превратило в очень удобный навес. Вершина увенчана весьма почтенной башней, так похожей на башню церкви поблизости, что галки вьют в ней гнезда, как будто это настоящая колокольня.

Большой холл высок и просторен, обставлен длинными столами — образами древнего гостеприимства; украшен чудовищными рогами, около двадцати сломанными пиками и парой фитильных мушкетов, которые, говорят, использовались в гражданских войнах. Здесь есть одно огромное арочное окно, красиво затемненное разнообразными гербами из расписного стекла. Кажется, есть большая уместность в этой старой манере украшать стеклом, древние семьи подобны древним окнам, в ходе поколений редко свободным от трещин. Один сияющий витраж датирован 1286 годом. Юное лицо дамы Элинор обязано больше этому единственному куску, чем всем зеркалам, в которые она когда-либо смотрела в своей жизни. Кто может сказать после этого, что стекло хрупко, когда оно не наполовину так недолговечно, как человеческая красота или слава? Ибо в другом витраже вы видите память о рыцаре, чей мраморный нос отвалился от его памятника в соседней церкви. И все же, разве нельзя вздохнуть, размышляя о том, что самая достоверная запись о столь древней семье должна лежать на милости каждого мальчика, который бросает камень? В этом холле в прежние дни обедали рыцари с орденами и придворные дамы, с ушеры, кравчими и сенешалями; и все же только на днях сова влетела сюда и приняла его за сарай.

Этот холл ведет вас вверх (и вниз) через очень высокий порог в гостиную. Она обставлена историческими гобеленами, чьи краевые бахромы признают влажность воздуха. Другое содержимое этой комнаты — вирджинал с разбитым брюхом, пара покалеченных бархатных стульев с двумя или тремя заплесневелыми картинами заплесневелых предков, которые выглядят так мрачно, как будто они прибыли прямо из ада со всей своей серой вокруг них. Они тщательно расставлены в дальнем углу: ибо окна, будучи везде разбитыми, делают это место таким удобным для сушки мака и семян горчицы, что комната отведена под это использование.

Рядом с этой гостиной находится, как я сказал ранее, голубятня, сбоку от которой проходит проход, ведущий, с одной стороны и с другой, в спальню, кладовую и маленькую каморку, называемую кабинетом капеллана. Затем следуют пивоварня, маленькая зеленая с позолотой гостиная и большая лестница, под которой находится молочная. Чуть дальше справа — служебная зала; и сбоку от нее, вверх по шести ступеням, гардеробная старой леди, у которой есть решетка в упомянутую залу, чтобы, пока она молилась, она могла бросить взгляд на мужчин и служанок. На этом первом этаже всего двадцать четыре помещения, которые трудно различить по особым названиям; среди которых я не должен забывать комнату, в которой есть большая древность из дерева, которая, кажется, была либо кроватью, либо прессом для сидра.

Наша лучшая комната наверху очень длинная и низкая, в точности пропорций шляпной коробки; у нее есть драпировки самой тонкой работы в мире; те, я имею в виду, которые Арахна прядет из собственных внутренностей: действительно, крыша настолько обветшала, что после благоприятного ливня мы можем, с Божьего благословения, ожидать урожай грибов между щелями в полу.

Весь этот верхний этаж много лет не имел других обитателей, кроме определенных крыс, чей возраст делает их достойными этого почтенного особняка, ибо сами крысы этой древней усадьбы серые. Поскольку они не покинули его, мы надеемся, по крайней мере, что этот дом может простоять в течение небольшого остатка дней, которые остались жить этим бедным животным, которые теперь слишком немощны, чтобы перебраться в другой: у них все еще осталось небольшое пропитание в немногих оставшихся книгах библиотеки.

Я никогда не видел и половины того, что описал, если бы не старый накрахмаленный седовласый стюард, который является такой же древностью, как и все в этом месте, и выглядит как старая семейная картина, вышедшая из своей рамы. Он не преминул, пока мы переходили из комнаты в комнату, рассказать несколько мемуаров о семье; но его наблюдения были особенно любопытны в погребе: он показал, где стояли тройные ряды бочек с хересом и где были расставлены бутылки вина для тостов по утрам; он указал на подставки, которые поддерживали окованные железом бочки с крепким пивом; затем, подойдя к углу, он вытащил потрепанный фрагмент картины без рамы: «Это, — говорит он со слезами на глазах, — был бедный сэр Томас, некогда хозяин всего питья, о котором я вам рассказывал: у него было два сына (бедные юные господа!), которые никогда не дожили до возраста его пива; они оба заболели в этом самом погребе и никогда не вышли оттуда на своих ногах». Он не мог пройти мимо разбитой бутылки, не подняв ее, чтобы показать нам герб семьи на ней. Затем он повел меня вверх по башне, по темным винтовым каменным ступеням, которые привели нас в несколько маленьких комнат, одна над другой; одна из них была заколочена, и мой проводник прошептал мне причину этого. Кажется, течение этой благородной крови было немного прервано около двух веков назад причудой леди Фрэнсис, которая была здесь застигнута с соседним приором; с тех пор комната была заколочена и заклеймена именем камеры прелюбодеяния. Призрак леди Фрэнсис, как предполагается, бродит здесь: некоторые любопытные служанки семьи ранее сообщали, что видели леди в кринолине через замочную скважину; но это дело было замято, а слугам запрещено говорить об этом.

Я, должно быть, утомил вас этим длинным письмом; но что вовлекло меня в описание, так это благородный принцип сохранить память о вещи, которая сама скоро должна прийти в руины; да что там, возможно, какая-то ее часть еще до того, как это достигнет ваших рук: действительно, я обязан этому старому дому той же благодарностью, которую мы испытываем к старому другу, который приютил нас в своем угасающем состоянии, да что там, даже в его последних крайностях. Я нашел это отличное место для уединения и учебы, где никто, кто проходит мимо, не может и мечтать, что здесь есть обитатель, и даже любой, кто хотел бы навестить меня, не осмеливается рискнуть под моей крышей. Вы не удивитесь, что я перевел много Гомера в этом убежище; любой, кто увидит его, признает, что я не мог выбрать более подходящего или более вероятного места для общения с мертвыми. Как только я вернусь к живым, это будет для того, чтобы общаться с лучшими из них. Я надеюсь, поэтому, очень скоро сказать вам лично, как искренне и неизменно я ваш, сударыня, ваш самый верный, обязанный и покорный слуга.

Прошу мистера Уортли считать меня его самым покорным слугой.

II

ЕГО КОМПЛИМЕНТЫ ЛЕДИ МЭРИ [9]

Я был (чего никогда не было до сих пор) в долгу перед вами за письмо несколько недель. Мне сообщили, что вы в море и что нет смысла писать, пока не будет получено хоть какое-то известие о вас где-нибудь. Кроме того, у меня была вторая опасная болезнь, от которой я был более прилежен в выздоровлении, чем от первой, имея теперь некоторые надежды увидеть вас снова. Если вы совершите какое-либо путешествие по Италии, я не легко прощу вам то, что вы не уведомили меня достаточно скоро, чтобы я мог встретить вас там. Я совершенно уверен, что никогда не буду вежлив, если не буду путешествовать с вами, и никогда не будет возмещена потеря, которую понес Гомер из-за отсутствия моего перевода его в Азии.

Вы приедете сюда, полная критики в адрес человека, которому не хватало для правоты лишь того, чтобы составить вам компанию; у вас нет способа загладить вину передо мной, кроме как оставаясь азиаткой, когда вы вернетесь ко мне, какие бы английские манеры вы ни демонстрировали другим людям. Я невероятно тоскую по вашим звукам, вашим замечаниям, вашей восточной учености; но я не тоскую ни по чему так сильно, как по вашему восточному «я». Вы должны по необходимости продвинуться так далеко назад к истинной природе и простоте нравов за эти три года пребывания на Востоке, что я буду смотреть на вас как на столько лет моложе, чем вы были, настолько ближе к невинности (то есть истине) и младенчеству (то есть открытости). Я ожидаю увидеть вашу душу гораздо более легко одетой, чем ваше тело, и что вы оставили как утомительные и обременительные многие проклятые европейские привычки. Без оскорбления вашей скромности будь сказано, у меня есть жгучее желание увидеть вашу душу совершенно нагой, ибо я уверен, что это самый красивый вид белой души во Вселенной. Но я забываю, с кем разговариваю; вы, возможно, к этому времени верите согласно Пророку, что у вас ее нет; если так, покажите мне то, что идет следом за душой, вы можете легко выдать это бедному невежественному христианину за душу и порадовать его этим — я имею в виду ваше сердце — Мухаммед, я думаю, позволяет вам сердца; которые (вместе с прекрасными глазами и другими приятными эквивалентами) находятся со всеми душами на другой стороне мира.

Но если я должен довольствоваться тем, что вижу только ваше тело, Бог пошли, чтобы оно пришло скорее. Я почитаю его больше, чем алмазную шкатулку, в которой хранились «Илиады» Гомера; ибо в самом мерцании одного глаза его больше остроумия, и в самой ямочке одной щеки его больше смысла, чем во всех душах, которые были тщательно вложены в женщину с тех пор, как Бог занялся их созданием.

Я хочу заполнить остаток этой бумаги происшествием, которое случилось прямо на моих глазах и произвело на меня большое впечатление. Я только что провел часть лета в старой романтической усадьбе моего лорда Харкорта, которую он одолжил мне. Она выходит на общественное поле, где под тенью стога сена сидели двое влюбленных, столь же постоянных, как когда-либо встречались в романах, под раскидистым буком. Имя одного (пусть звучит как угодно) было Джон Хьюет; другой — Сара Дрю. Джон был хорошо сложенным мужчиной лет двадцати пяти, Сара — смуглой женщиной восемнадцати лет. Джон несколько месяцев нес дневной труд на том же поле, что и Сара; когда она доила, его утренней и вечерней обязанностью было приводить коров к ее ведру.

Их любовь была предметом разговоров, но не скандала, всей округи; ибо все, к чему они стремились, — это безупречное обладание друг другом в браке. Только сегодня утром он получил согласие ее родителей, и им оставалось ждать счастья лишь до следующей недели. Возможно, в этот самый день, в перерыве между работой, они говорили о своих свадебных нарядах, и Джон сейчас подбирал различные виды маков и полевых цветов к ее цвету лица, чтобы сделать ей подарок в виде узлов на этот день.

Пока они были так заняты (это было в конце июля), поднялась страшная гроза с громом и молнией, которая загнала работников в то укрытие, которое предоставляли деревья или живая изгородь. Сара, испуганная и запыхавшаяся, опустилась на стог сена, а Джон (который никогда не разлучался с ней) сел рядом с ней, сгребя две или три кучи вместе, чтобы обезопасить ее. Сразу же послышался такой громкий треск, как будто небеса разорвались надвое. Работники, все беспокоясь о безопасности друг друга, окликали один другого. Те, кто был ближе всего к нашим влюбленным, не услышав ответа, подошли к месту, где они лежали; они сначала увидели немного дыма, а после этого — верную пару: Джон с одной рукой вокруг шеи своей Сары, а другая была прижата к ее лицу, как будто чтобы защитить ее от молнии. Они были убиты наповал и уже стали жесткими и холодными в этой нежной позе. На их телах не было ни следа, ни обесцвечивания, только бровь Сары была немного опалена и маленькое пятнышко между ее грудями. Их похоронили на следующий день в одной могиле, в приходе Стэнтон-Харкорт, в Оксфордшире; где мой лорд Харкорт, по моей просьбе, воздвиг над ними памятник...

В целом, я не могу считать этих людей несчастными. Величайшим счастьем, после того как они жили бы так, как собирались, было умереть так, как они это сделали. Величайшей честью, которую могли иметь люди их низкого положения, было быть упомянутыми на маленьком памятнике; если только вы не дадите им другую — быть почтенными слезой из самых прекрасных глаз в мире. Я знаю, у вас есть нежность; она должна быть у вас; это само проявление здравого смысла и добродетели; самые тонкие умы, как самые тонкие металлы, растворяются легче всего.

Но когда вы размышляете об объектах жалости, пожалуйста, не забудьте одного, кто, как только нашел объект высочайшего уважения, был разлучен с ним; и кто настолько несчастен, что не восприимчив к утешению от других, будучи настолько жалким в своей правоте, что считает других женщин тем, чем они являются на самом деле. Такой человек не может не быть отчаянно влюбленным в любое существо, которое совершенно отличается от них. Если черкешенка совершенно лишена такой чести, как те, и такой добродетели, как те, которыми хвастаются, я доволен. Я ненавидел звук «честная женщина» и «любящая супруга» с тех пор, как услышал милое имя Одалиска.

Дорогая сударыня, я навсегда ваш,

Мои самые покорные услуги мистеру Уортли. [10] Пожалуйста, дайте мне знать о себе вскоре, хотя я очень скоро напишу снова. Я уверен, что половина наших писем теряется.

III

КАК СОЗДАТЬ ЭПИЧЕСКУЮ ПОЭМУ [11]

Для меня, ревностного сторонника интересов просвещения, немалое удовольствие думать, что я могу иметь честь направить город на совершенно новый и необычный путь критики. В том виде, в каком литература существует в настоящее время, она состоит лишь из знания механических правил, которые способствуют структуре различных видов поэзии, подобно тому как рецепты хороших хозяек способствуют приготовлению пудингов из муки, апельсинов, слив или любых других ингредиентов. Мне кажется, это сделало бы мои инструкции более понятными для обычных читателей, если бы я рассуждал об этих материях в стиле, в котором дамы, сведущие в экономике, диктуют своим ученицам для улучшения кухни и кладовой.

Я начну с эпической поэзии, потому что критики согласны, что это величайшее произведение, на которое способна человеческая природа. Я знаю, что французы уже установили много механических правил для сочинений такого рода, но в то же время они отсекают почти всех начинающих от возможности когда-либо выполнить их; ибо первая квалификация, которую они единодушно требуют от поэта, — это гений. Я здесь попытаюсь (на благо моих соотечественников) сделать очевидным, что эпические поэмы могут быть созданы «без гения», более того, без учености или многого чтения. Это должно обязательно быть большой пользой для всех тех поэтов, которые признаются, что никогда не читали, и о которых мир убежден, что они никогда не учились. То, что Мольер замечает о приготовлении обеда, что любой человек может сделать это с деньгами, а если профессиональный повар не может без них, то его искусство ничего не стоит, то же самое можно сказать о создании поэмы — это легко осуществляется тем, у кого есть гений, но мастерство заключается в том, чтобы сделать это без него. В преследовании этой цели я представлю читателю простой и верный рецепт, с помощью которого даже сонетисты и дамы могут быть квалифицированы для этого грандиозного исполнения.

Я знаю, будет возражено, что одна из главных квалификаций эпического поэта — быть знающим во всех искусствах и науках. Но это не должно обескураживать тех, у кого нет учености, пока можно достать указатели и словари, которые являются компендиумом всех знаний. Кроме того, поскольку установлено правило, что ни один из терминов этих искусств и наук не должен использоваться, можно рискнуть утверждать, что наш поэт не может неуместно оскорбить в этом пункте. Ученость, которая будет более особенно необходима ему, — это древняя география городов, гор и рек; для этого пусть он возьмет Кювериуса, стоимостью четыре пенса.

Другое требуемое качество — полное владение языками. На это я отвечу, что общеизвестно, что люди без гения были зачастую великими лингвистами. Приведу пример греческого, которого есть два вида; оригинальный греческий и тот, с которого переводят наши современные авторы. Я не хотел бы обещать невозможного; но, скромно говоря, это можно выучить примерно за час с легкостью. Я знал одного, который стал внезапным профессором греческого сразу после применения левой страницы Кембриджского Гомера к своему глазу. В наши дни с авторами так же, как и с другими людьми: хорошо воспитанные люди фамильярно знакомы с ними с первого взгляда; и как для хорошего генерала достаточно осмотреть землю, которую он должен завоевать, так и для хорошего поэта достаточно увидеть автора, которым он должен овладеть. Но перейдем к цели этой статьи.

Для Фабулы. — Возьмите из любой старой поэмы, книги по истории, романа или легенды (например, Джеффри Монмутского или Дона Белианиса Греческого [12]), те части истории, которые дают больше простора для длинных описаний. Сложите эти куски вместе и бросьте все приключения, которые вам нравятся, в одну историю. Затем возьмите героя, которого вы можете выбрать по звучанию его имени, и поместите его в центр этих приключений. Пусть он там работает в течение двенадцати книг; в конце которых вы можете вынуть его готовым к завоеванию или к женитьбе; ибо необходимо, чтобы окончание эпической поэмы было счастливым.

Чтобы создать Эпизод. — Возьмите любое оставшееся приключение из вашей прежней коллекции, в которое вы никак не могли вовлечь своего героя; или любой неудачный случай, который был слишком хорош, чтобы его выбрасывать; и он будет полезен, примененный к любому другому лицу, которое может потеряться и испариться в ходе работы, без малейшего ущерба для композиции.

Для Морали и Аллегории. — Их вы можете извлечь из фабулы позже, на досуге. Убедитесь, что вы достаточно их натянули.

Для Нравов. — Для нравов героя возьмите все лучшие качества, которые вы можете найти у всех прославленных героев древности; если они не будут приведены к последовательности, сложите их все кучей на него. Но убедитесь, что это качества, которыми, как думают, обладает ваш покровитель; и, чтобы предотвратить любую ошибку, которой мир может быть подвержен, выберите из алфавита те заглавные буквы, которые составляют его имя, и поставьте их во главе посвящения перед вашей поэмой. Однако не соблюдайте абсолютно точное количество этих добродетелей, так как не определено, необходимо ли герою поэмы быть честным человеком. Для второстепенных персонажей соберите их из Гомера и Вергилия и меняйте имена по мере необходимости.

Для Машин. — Возьмите божеств, мужских и женских, столько, сколько сможете использовать. Разделите их на две равные части и держите Юпитера посередине. Пусть Юнона приведет его в возбуждение, а Венера смягчит его. Помните во всех случаях использовать летучий Меркурий. Если вам нужны дьяволы, вытяните их из «Рая» Мильтона и извлеките своих духов из Тассо. Использование этих машин очевидно; ибо поскольку ни одна эпическая поэма не может существовать без них, самый мудрый путь — приберечь их для ваших величайших нужд. Когда вы не можете выпутать своего героя никакими человеческими средствами или себя своими собственными мозгами, ищите помощи с небес, и боги сделают ваше дело очень охотно. Это согласно прямому предписанию Горация в его «Искусстве поэзии», стих 191:

Never presume to make a god appear,

But for a business worthy of a god.[13]

То есть поэт никогда не должен призывать богов на помощь, кроме как когда он находится в большом затруднении.

Для Бури. — Возьмите Эвра, Зефира, Астра и Борея и бросьте их вместе в один стих. Добавьте к этому дождя, молнии и грома (самого громкого, какой сможете) quantum sufficit. Смешайте свои облака и волны хорошо вместе, пока они не запенятся, и сгустите свое описание здесь и там зыбучим песком. Заварите свою бурю хорошо в своей голове, прежде чем заставите ее дуть.

Для Битвы. — Выберите большое количество образов и описаний из «Илиады» Гомера, с щепоткой или двумя Вергилия, и если останется какой-либо излишек, вы можете отложить их для стычки. Приправьте это хорошо сравнениями, и это составит отличную битву.

Для Сожжения города. — Если такое описание необходимо, потому что точно известно, что одно есть у Вергилия, Старая Троя готова сожженной к вашим рукам. Но если вы боитесь, что это сочтут заимствованным, глава или две из «Теории пожара», хорошо обставленные и переложенные в стихи, будут хорошим суррогатом.

Что касается Сравнений и Метафор, их можно найти по всему творению; самый невежественный может собрать их, но опасность в их применении. Для этого посоветуйтесь со своим книготорговцем.

Для Языка (я имею в виду дикцию). — Здесь будет хорошо быть подражателем Мильтона, ибо вы найдете легче подражать ему в этом, чем в чем-либо другом. Гебраизмы и грецизмы можно найти у него без труда изучения языков. Я знал художника, который (как наш поэт) не имел гения, заставлял свои мазни считать оригиналами, выставляя их в дыму. Вы можете таким же образом придать почтенный воздух древности своему произведению, затемняя его здесь и там старым английским. Этим вы можете быть легко снабжены по любому случаю словарем, обычно печатаемым в конце Чосера.

Я не должен заканчивать, не предостерегая всех писателей без гения в одном существенном пункте, который заключается в том, чтобы никогда не бояться иметь слишком много огня в своих работах. Я бы посоветовал скорее взять их самые теплые мысли и распространить их на бумаге; ибо замечено, что они остывают, прежде чем их прочитают.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[8] Письмо леди Мэри Уортли Монтегю. Особняк, описанный здесь, — Стэнтон-Харкорт, недалеко от деревушки Коуторп в Оксфордшире. Здесь Харкорты жили с двенадцатого века. На момент написания письма Поупа это была резиденция Саймона Харкорта, первого виконта, но отец Саймона, сэр Филип Харкорт, в течение многих лет был последним из семьи, кто действительно жил там, его вдова впоследствии позволила зданиям прийти в состояние упадка, которое описывает Поуп. В башне есть верхняя комната над часовней, которая до сих пор носит название «Кабинет Поупа». Именно там, в 1718 году, Поуп закончил пятый том своего перевода Гомера. Саймон, первый виконт, поселился в Стэнтон-Харкорте незадолго до даты письма Поупа — то есть около 1715 года. У него часто бывали в гостях Поуп, Свифт, Гей и Прайор, будучи сам любителем литературных занятий. Двенадцать писем, написанных ему Поупом, сохранились среди семейных бумаг. Поуп в своем письме к леди Мэри от 1 сентября 1718 года, которое здесь следует за тем, что начинается на предыдущей странице, ссылаясь на особняк, использует слова «который он одолжил мне», указывая, что Поуп занимал особняк по приглашению лорда Харкорта. Свифт и Харкорт иногда ссорились из-за политических вопросов, в которых Харкорт был видной фигурой. Однажды Свифт назвал его «Тримминг Харкорт».

[9] Письмо от 1 сентября 1718 года, адресованное леди Мэри Уортли Монтегю, которая тогда жила в Турции. Поуп и она впоследствии (около 1722 года) горько поссорились. Лесли Стивен, обсуждая этот вопрос, говорит: «крайняя горечь, с которой Поуп всегда впоследствии нападал на нее, может быть объяснена наиболее правдоподобно и наименее в ущерб ему, исходя из предположения, что его экстравагантные выражения галантности скрывали некоторую реальную страсть». Если это верный вывод, его страсть «вероятно, превратилась в антипатию из-за презрения, с которым она приняла его признание».

[10] Ее муж, Эдвард Уортли Монтегю, имя Монтегю было добавлено по причинам, связанным с семейным поместьем.

[11] Из «Болтуна».

[12] «Бельянис Греческий» был продолжением рыцарского романа «Амадис Галльский», опубликованного на испанском языке в 1547 году и переведенного на английский в 1598 году. Автором был Херонимо Фернандес.

[13] Перевод выполнен Роскоммоном.

ЛЕДИ МЭРИ УОРТЛИ МОНТЕГЮ

Крещена в 1689 году, умерла в 1762 году; старшая дочь герцога Кингстона; в 1712 году вышла замуж за Эдварда Уортли Монтегю, внука графа Сэндвича; в 1716 году ее муж был отправлен послом в Турцию; она была близким другом Поупа, но впоследствии поссорилась с ним; в 1739 году покинула Англию, поселившись в Венеции, где оставалась до 1762 года; ее «Письма» были опубликованы в 1763 году, с последующими дополнениями в 1767 году и в последующие годы.

I

О СЧАСТЬЕ В СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ [14]

Я получила оба ваших письма от понедельника до того, как написала приложенное, которое, однако, посылаю вам. Доброе письмо было написано и отправлено в пятницу утром, а ваше я получила только в субботу в полдень. По правде говоря, вы бы никогда его не получили, если бы не это; в вашем письме было так много вещей, которые вывели меня из себя. Таким образом, вы видите, что у меня не было намерения исправлять что-либо, что вас обидело. Вы лишь показываете мне, как усердно вы ищете во мне недостатки: почему вы не позволите мне быть довольной вами?

Я бы встретилась с вами, если бы могла (хотя, возможно, это и неправильно); но в том положении, в котором я здесь нахожусь, это невозможно. Я не могу приехать в город иначе, как в компании моей невестки: я не могу взять ее никуда, кроме как туда, куда ей угодно; или, если бы я могла, я бы ей ни в чем не доверилась. Я не могла бы выйти одна, не вызвав подозрений у всей семьи; если бы за мной проследили и увидели, что я встречаюсь с мужчиной — судите о последствиях!

Вы говорите о переговорах с моим отцом, как будто верите, что он пойдет на условия впоследствии. Я не позволю вам оставаться в этой мысли, как бы выгодно это ни было для меня; я не буду вас ни в чем обманывать. Я полностью убеждена, что он никогда не захочет слышать об условиях впоследствии. Вы можете сказать, что это странные разговоры о нем. Я не могу на это ответить; но это мое истинное мнение, и я думаю, что знаю его. Вы говорите со мной об имениях, как будто я самая корыстная женщина в мире. Какие бы недостатки я ни проявляла в своей жизни, я не знаю ни одного поступка, который доказал бы, что я меркантильна. Я думаю, не может быть большего доказательства обратного, чем мои отношения с вами, где я должна полностью зависеть от вашего великодушия, в то время как мне могли бы назначить 500 фунтов стерлингов в год на булавки и значительную вдовью часть в другом месте; не говоря уже о том, что я могла бы иметь, благодаря его характеру, такое распоряжение его имением, какое пожелаю: а с вами мне не на что претендовать. Я, однако, не ставлю это себе в заслугу: деньги для меня значат очень мало, потому что все, что сверх необходимого, я не ценю, если это можно купить за них. Если бы человеку, предложенному мне, предложили 10 000 фунтов стерлингов в год, и я была бы уверена, что могу распоряжаться ими всеми, я бы поступила точно так же, как сейчас. Я в своей жизни видела немало показного блеска и никогда не чувствовала себя от этого счастливее.

Предлагая вам следовать плану, предложенному тем другом, я думаю, это абсолютно необходимо для нас обоих. Я бы хотела, чтобы вы не нуждались ни в каком удовольствии, которое могла бы дать холостая жизнь. Вы признаете, что не находите ничего более приятного. Женщина, которая ничего не добавляет к состоянию мужчины, не должна убавлять его счастье. Если возможно, я бы добавила к нему; но я не отниму у вас никакого удовлетворения, которым вы могли бы наслаждаться без меня. Со своей стороны, я стараюсь составить как можно более верное суждение о характере человеческой природы и о своем собственном в частности, насколько я на это способна. Я хотела бы отбросить всякую предвзятость и страсть и быть спокойной в своем мнении. Почти все люди склонны впадать в заблуждение, что когда они однажды чувствуют или отдаются страсти, не нужно ничего, чтобы ее поддерживать. Это заблуждение приводит к тому, что из числа женщин, которые внушают даже сильные страсти, едва ли одна сохраняет ее после обладания. Если мы поженимся, наше счастье должно состоять в том, чтобы любить друг друга; моя главная забота — думать о наиболее вероятном методе сделать эту любовь вечной. Вы возражаете против жизни в Лондоне: я сама не питаю к нему привязанности и охотно уступаю его вам; хотя я уверена, что нужно больше искусства, чтобы поддерживать нежность в уединении, где она обычно пожирает сама себя.

Есть одна статья, абсолютно необходимая: чтобы быть всегда любимым, нужно всегда быть приятным. Невозможно быть приятным без полного добродушия, естественной мягкости характера, оживленной веселостью. Какими бы природными запасами жизнерадостности ни обладал человек, необходимо развлекаться приятными объектами. Любой, кто способен вкушать удовольствие, ограничивая себя одним местом, должен позаботиться о том, чтобы это было самое приятное место в мире. Что бы вы сейчас ни думали (сейчас, возможно, вы питаете ко мне некоторую нежность), хотя ваша любовь должна продолжаться в полной силе, бывают часы, когда самая любимая возлюбленная будет в тягость. Люди не всегда (да и не в человеческой природе, чтобы они были) расположены к нежности; вы были бы рады найти во мне друга и спутника. Чтобы приятно быть последним, необходимо быть веселым и занимательным. Постоянное уединение в месте, где вы не видите ничего, что могло бы поднять ваш дух, в конце концов изматывает его, и разговор незаметно становится скучным и пресным. Когда мне больше нечего будет вам сказать, я перестану вам нравиться.

Как ужасен этот вид! Вы будете размышлять о том, что ради меня вы отказались от общения с другом, который вам нравился, и от своего положения в стране, где все способствовало бы тому, чтобы ваша жизнь проходила в (истинной наслаждении) гладком спокойствии. Я потеряю живость, которая должна развлекать вас, и вам нечем будет вознаградить себя за то, что вы потеряли. Очень немногие люди, которые полностью обосновались в деревне, не уставали в конце концов друг от друга. Разговор дамы обычно сводится к тысяче нелепых последствий праздности; а джентльмен влюбляется в своих собак и лошадей и разлюбляет все остальное. Я сейчас не спорю в пользу города: вы ответили мне по этому пункту.

Что касается вашего здоровья, это первое, что нужно учитывать, и я никогда не попрошу вас сделать что-либо вредное для него. Но я придерживаюсь мнения, что для счастья необходимо, чтобы никто из нас не считал какое-либо место более приятным, чем то, где мы находимся. Мне нечего делать в Лондоне; и мне безразлично, если я никогда больше его не увижу. Я не знаю, как ответить на ваше упоминание о галантности, ни в каком смысле вас понимать: на ком бы я ни вышла замуж, когда я замужем, я отрекаюсь от всех вещей такого рода. Я готова отказаться от всякого общения, кроме вашего; я расстанусь с чем угодно ради вас, но не с вами. Я не хочу иметь вас месяц, чтобы потерять на всю оставшуюся жизнь. Если вы можете следовать плану счастья, начатому с вашим другом, и принять меня за этого друга, я всегда ваша. Я исследовала свое собственное сердце, могу ли я оставить все ради вас; я думаю, что могу: если я изменю свое мнение, вы узнаете до воскресенья; после этого я не изменю своего мнения.

Если для ваших дел необходимо остаться в Англии, чтобы помочь отцу в его бизнесе, так как я полагаю, что время будет коротким, я буду как можно меньше вредить вашему состоянию, и я сделаю это. Но я по-прежнему придерживаюсь мнения, что ничто так не способно сделать нас обоих счастливыми, как то, что я предлагаю. Я предвижу, что могу порвать с вами по этому пункту, и я, конечно, буду недовольна собой из-за этого и тысячу раз пожалею, что не сделала все, что вам было угодно; но, однако, я надеюсь, что всегда буду помнить, насколько более несчастной, чем что-либо другое, сделало бы меня то, если бы мне пришлось жить с вами и больше не радовать вас. Вы не можете быть довольны ничем, когда вы не довольны своей женой. Один из «Зрителей» очень справедлив, когда говорит: «Человек всегда должен быть на страже против хандры и слишком суровой философии; женщина — против легкомыслия и кокетства». Если мы поедем в Неаполь, я не буду заводить там никаких знакомств, и вы будете в месте, где множество приятных объектов расположит вас быть всегда довольным. Если такая вещь возможна, это обеспечит наше вечное счастье; и я готова сопровождать вас, не оставляя ни одной мысли позади.

II

ПРИВИВКА ОТ ОСПЫ [15]

Кстати о болезнях, я собираюсь рассказать вам вещь, которая заставит вас пожалеть, что вы не здесь. Оспа, столь фатальная и столь распространенная среди нас, здесь совершенно безвредна благодаря изобретению прививки, как они это называют. Есть группа старух, которые делают своим делом проводить эту операцию каждую осень, в сентябре, когда спадает сильная жара. Люди посылают друг к другу узнать, не хочет ли кто-нибудь из их семьи переболеть оспой; они устраивают для этого вечеринки, и когда они встречаются (обычно пятнадцать или шестнадцать человек вместе), старуха приходит со скорлупой ореха, полной материи лучшего сорта оспы, и спрашивает, какую вену вы хотите открыть. Она немедленно вскрывает ту, которую вы предлагаете, большой иглой (что причиняет вам не больше боли, чем обычная царапина), и вкладывает в вену столько материи, сколько может поместиться на кончике ее иглы, а после этого перевязывает маленькую ранку полым кусочком скорлупы; и таким образом открывает четыре или пять вен.

У греков обычно есть суеверие открывать одну посередине лба, по одной на каждой руке и одну на груди, чтобы отметить знак креста; но это имеет очень плохой эффект, все эти раны оставляют маленькие шрамы, и это не делается теми, кто не суеверен, которые предпочитают делать их на ногах или той части руки, которая скрыта. Дети или молодые пациенты играют вместе весь остаток дня и находятся в полном здравии до восьмого. Затем начинает одолевать лихорадка, и они лежат в постели два дня, очень редко три. У них очень редко бывает больше двадцати или тридцати [пятен] на лицах, которые никогда не оставляют следов; и через восемь дней они так же здоровы, как до болезни. Там, где они ранены, остаются гноящиеся язвы во время болезни, что, я не сомневаюсь, является большим облегчением для нее. Каждый год тысячи проходят эту операцию; и французский посол шутливо говорит, что они переносят оспу здесь в качестве развлечения, как принимают воды в других странах. Нет примера, чтобы кто-то умер от этого; и вы можете поверить, что я вполне удовлетворена безопасностью этого эксперимента, так как намереваюсь попробовать его на своем дорогом маленьком сыне.

Я достаточно патриотка, чтобы приложить усилия для введения этого полезного изобретения в моду в Англии; и я не преминула бы написать некоторым из наших врачей очень подробно об этом, если бы знала кого-то из них, у кого, как я думала, хватило бы добродетели уничтожить такую значительную ветвь их дохода ради блага человечества. Но эта болезнь слишком выгодна для них, чтобы не подвергнуть всему их негодованию того смельчака, который взялся бы положить ей конец. Возможно, если я доживу до возвращения, я, однако, наберусь мужества воевать с ними. По этому случаю восхищайтесь героизмом в сердце вашего друга и т. д., и т. д.

СНОСКИ:

[14] Письмо Эдварду Уортли Монтегю, написанное до того, как она вышла за него замуж. Леди Мэри вышла замуж за Монтегю 12 августа 1712 года. На его первое предложение ей было отказано. Отец леди Мэри настаивал, чтобы она вышла замуж за другого человека; брачный контракт для этого брака был составлен, и день свадьбы назначен, когда леди Мэри покинула дом своего отца и тайно вышла замуж за Монтегю. Монтегю был человеком некоторой известности в общественной жизни, но был известен своими скупыми привычками. Он накопил одно из крупнейших частных состояний своего времени.

[15] Письмо Саре Крисвелл, датированное Адрианополем, Турция, 1 апреля, ст. ст., 1717 года. Леди Мэри обычно приписывают главную заслугу в распространении прививки в Западной Европе.

ЛОРД ЧЕСТЕРФИЛД

Родился в 1694 году, умер в 1773 году; получил образование в Кембридже; стал членом парламента; занимал несколько должностей на дипломатической службе; стал лорд-лейтенантом Ирландии в 1734 году; его «Письма к сыну» опубликованы в 1774 году после его смерти.

I

О ХОРОШИХ МАНЕРАХ, ОДЕЖДЕ И СВЕТЕ [16]

Существует приличие по отношению к людям самого низкого положения; джентльмен соблюдает его со своим лакеем, даже с нищим на улице. Он рассматривает их как объекты сострадания, а не оскорбления; он не говорит ни с кем резким тоном, но исправляет одного хладнокровно, а другому отказывает с человечностью. Нет ни одного случая в мире, в котором резкий тон подобает джентльмену. Короче говоря, приличия — это другое слово для манер, и они распространяются на каждую часть жизни. Они — уместность; Грации должны присутствовать, чтобы завершить их: Грации позволяют нам делать изящно и приятно то, что приличия требуют делать вообще. Последние являются обязательством для каждого человека; первые — бесконечное преимущество и украшение для любого человека.

Люди, не привыкшие к свету, имеют болтливые лица и достаточно неумелы, чтобы показать то, что у них хватает ума не сказать. В ходе светской жизни человеку очень часто приходится надевать легкое, откровенное лицо в очень неприятных случаях; он должен казаться довольным, когда он совсем не таков; он должен быть способен обращаться и принимать с улыбками тех, кого он предпочел бы встретить со шпагами. При дворах он не должен выворачивать себя наизнанку. Все это может, нет, должно быть сделано без лжи и вероломства: ибо это не должно заходить дальше вежливости и манер и должно остановиться перед заверениями и профессиями симулированной дружбы. Хорошие манеры по отношению к тем, кого не любишь, не являются большим нарушением истины, чем «ваш покорный слуга» в конце вызова; они повсеместно согласованы и понимаются как вещи само собой разумеющиеся. Они являются необходимыми стражами приличия и мира общества: они должны действовать только оборонительно; и тогда не оружием, отравленным вероломством. Истина, но не вся правда, должна быть неизменным принципом каждого человека, который имеет либо религию, либо честь, либо благоразумие.

Я не могу не составить некоторого мнения о здравом смысле и характере человека по его одежде; и я верю, что большинство людей делают так же, как и я. Любая аффектация в одежде подразумевает в моем уме изъян в понимании... Человек здравого смысла тщательно избегает любого особого характера в своей одежде; он аккуратно чист ради самого себя; но все остальное — для других людей. Он одевается так же хорошо и таким же образом, как люди здравого смысла и моды того места, где он находится. Если он одевается лучше, как он думает — то есть больше, чем они — он щеголь; если он одевается хуже, он непростительно небрежен: но из двух я предпочел бы, чтобы молодой человек был слишком, чем слишком мало одет, излишество с той стороны пройдет с небольшим возрастом и размышлением; но если он небрежен в двадцать, он будет неряхой в сорок и будет вонять в пятьдесят лет. Одевайтесь изящно там, где другие изящны, и просто там, где другие просты; но всегда следите за тем, чтобы ваша одежда была хорошо сшита и сидела на вас, иначе она придаст вам очень неловкий вид. Когда вы однажды хорошо одеты на день, больше не думайте об этом впоследствии; и без всякой скованности или страха испортить эту одежду, пусть все ваши движения будут такими же легкими и естественными, как если бы на вас вообще не было одежды.

Ваш и мой друг справедливо определил хорошее воспитание как «результат большого здравого смысла, некоторого добродушия и небольшого самоотречения ради других, с целью получить такое же снисхождение от них». Принимая это как должное (поскольку я думаю, что это не может быть оспорено), для меня удивительно, что кто-либо, обладающий здравым смыслом и добродушием (а я верю, что у вас есть и то, и другое), может существенно потерпеть неудачу в хорошем воспитании. Что касается способов его, действительно, они варьируются в зависимости от лиц, мест и обстоятельств и могут быть приобретены только путем наблюдения и опыта; но суть его везде и вечно одна и та же. Хорошие манеры для отдельных обществ — это то же, что хорошая мораль для общества в целом — их цемент и их безопасность. И как законы принимаются для обеспечения хорошей морали, или, по крайней мере, для предотвращения дурных последствий плохих, так существуют определенные правила вежливости, повсеместно подразумеваемые и принятые, для обеспечения хороших манер и наказания плохих. И действительно, мне кажется, что разница, как между преступлениями, так и между наказаниями, меньше, чем можно было бы подумать сначала... Взаимные любезности, внимание и жертвы маленькими удобствами являются таким же естественным подразумеваемым договором между цивилизованными людьми, как защита и послушание между королями и подданными: кто бы в любом случае ни нарушил этот договор, справедливо лишается всех преимуществ, вытекающих из него. Что касается меня, я действительно думаю, что после сознания совершения доброго дела, сознание совершения вежливого дела является самым приятным: и эпитет, которого я желал бы больше всего, после эпитета Аристида, был бы эпитет «хорошо воспитанный».

Мужчины, которые общаются только с женщинами, — легкомысленные, женоподобные щенки, а те, кто никогда не общается с ними, — медведи.

Желание быть довольным универсально. Желание нравиться должно быть таким же. Скупых винят не столько за то, что они скупы, сколько завидуют за то, что они богаты.

Притворство, до определенной степени, так же необходимо в делах, как одежда в обычном общении жизни; и человек был бы столь же неосторожен, если бы выставил свою внутренность обнаженной, как он был бы неприличен, если бы выставил свою внешность таковой.

Женщина будет безоговорочно управляться мужчиной, в которого она влюблена, но не будет направляться мужчиной, которого она больше всего уважает. Первое — результат страсти, которая является ее характером; второе должно быть эффектом рассуждения, которое отнюдь не женского рода.

Лучшие моральные добродетели — это те, о которых вульгарные люди, возможно, являются лучшими судьями.

Давайте же не только разбрасывать блага, но даже устилать цветами путь для наших попутчиков на суровых дорогах этого жалкого мира.

Ваш долг перед человеком очень короток и ясен; он заключается лишь в том, чтобы делать ему все, что вы хотели бы, чтобы он делал вам. И помните во всех делах вашей жизни спрашивать свою совесть: «Хотел бы я, чтобы это было сделано мне?» Если ваша совесть, которая всегда говорит вам правду, отвечает «нет», не делайте этого. Соблюдайте эти правила, и вы будете счастливы в этом мире и еще счастливее в следующем.

Тщательно избегайте всякой аффектации как ума, так и тела. Это очень верное и очень банальное наблюдение, что никто не смешон тем, что он есть на самом деле, но тем, что притворяется тем, чем он не является. Никто не бывает неловким по природе, но из-за притворства быть благородным, и я знал многих людей здравого смысла, которые обычно слыли дураками, потому что притворялись остроумием, в котором Бог им отказал. Пахарь отнюдь не неловкий в упражнении своего ремесла, но был бы чрезвычайно смешон, если бы попытался принять манеры и грацию светского человека.

То, что обычно называют в мире человеком или женщиной с характером, — это два самых отвратительных и самых опасных животных, которые населяют его. Они упрямы, придирчивы, ревнивы, обижаются без причины и обижают с такой же легкостью. Человек с характером немедленно прибегает к своей шпаге, а женщина с характером — к своему языку, и трудно сказать, какое из двух является более опасным оружием.

Говорите с королем с таким же малым беспокойством (хотя и с большим уважением), как вы говорили бы со своими равными. Это отличительная характеристика джентльмена и человека мира.

Эта глупая статья об одежде — не пустяк. Никогда не будьте ни первым, ни последним в моде. Носите такую же изящную одежду, как та, которую обычно носят люди вашего ранга, и скорее лучше, чем хуже, и когда вы однажды хорошо одеты на день, не делайте вида, что знаете, что на вас вообще есть какая-то одежда, но пусть ваша осанка и движение будут такими же легкими, как если бы они были в ваших ночных рубашках.

Пусть ваше обращение, когда вы впервые входите в любую компанию, будет скромным, но без малейшей застенчивости или овечьей покорности, твердым без наглости и таким же непринужденным, как если бы вы были в своей собственной комнате. Это трудный момент, чтобы попасть, и поэтому заслуживает большого внимания; ничто, кроме долгого использования мира и в лучшей компании, не может дать этого.

II

О ВНИМАНИИ К ДАМАМ [17]

Женщины в значительной степени устанавливают или разрушают репутацию каждого человека о хорошем воспитании; вы должны, следовательно, в некотором роде перегружать их вниманием, о котором я говорил; они привыкли к ним, они ожидают их; и, чтобы отдать им должное, они обычно вознаграждают их. Вы должны быть усердны, и скорее чрезмерно услужливы, чем недостаточно, в обеспечении их каретами, их стульями, их удобствами в общественных местах; не видеть того, что вы не должны видеть; и скорее помогать, где вы не можете не видеть. Возможности проявления этого внимания представляют себя постоянно; но если они этого не делают, создавайте их. Как Овидий советует своему любовнику, когда он сидит в цирке рядом со своей возлюбленной, вытереть пыль с ее шеи, даже если ее там нет. Si nullus tamen excute nullum. Ваш разговор с женщинами должен быть всегда уважительным; но в то же время игривым и всегда обращенным к их тщеславию. Все, что вы говорите или делаете, должно убедить их в том внимании, которое вы имеете (имеете ли вы его или нет) к их красоте, их остроумию или их достоинству. Мужчины, возможно, имеют столько же тщеславия, сколько женщины, хотя и другого рода; и как искусство, так и хорошее воспитание требуют, чтобы вместо того, чтобы умерщвлять его, вы должны радовать и льстить ему словами и взглядами одобрения.

Предположим (что отнюдь не невероятно), что по вашему возвращению в Англию я помещу вас рядом с особой кого-то из королевской семьи; в этой ситуации хорошее воспитание, привлекательное обращение, украшенное всеми грациями, которые обитают при дворах, очень вероятно, сделают вас фаворитом, а из фаворита — министром; но все знания и ученость в мире, без них, никогда бы не сделали. Проницательность принцев редко идет глубже поверхности. Именно внешность всегда захватывает их сердца; и я бы никогда не советовал вам доставлять себе много хлопот по поводу их понимания. Принцы в целом (я имею в виду тех Порфирогенитов, которые рождены и воспитаны в пурпуре) находятся примерно на уровне женщин; воспитаны как они, и к ним нужно обращаться и завоевывать их таким же образом. Они всегда видят, они редко взвешивают. Ваш блеск, а не ваша солидность, должен взять их; ваша внутренность впоследствии поддержит и обеспечит то, что приобрела ваша внешность.