«The Atlantic Monthly, Том 07, № 42, апрель 1861 г.»

«На чью-то нежную грудь полагается уходящая душа»,

и служитель религии, в дополнение к сочувствующей натуре, которую мы имеем право требовать от него, приучил себя к искусству входить в чувства других.

Читатель должен простить это отступление, которое предваряет визит преподобного Чонси Фэрвезера к Элси Веннер. Ей было сказано, что он хотел бы зайти и узнать, как она, и она согласилась — не с большим видимым интересом, ибо у нее были свои причины не испытывать очень глубокого убеждения в его сочувствии к людям, находящимся в горе. Но он пришел и перевел разговор на религию, и запутал ее своими гибридными понятиями, наполовину составленными из того, во что он верил и чему учил всю свою жизнь, и наполовину из новых доктрин, которые он наложил на поверхность своей старой веры. Он дошел до того, что помолился с ней — холодной, хорошо охраняемой молитвой, которая компрометировала его веру как можно меньше, и которая, если бы преданность была игрой, разыгрываемой против Провидения, могла бы считаться осторожным и дальновидным ходом.

Когда он ушел, Элси позвала к себе старую Софи.

«Софи, — сказала она, — не позволяй им больше посылать ко мне этого бессердечного человека. Если твой старый священник придет навестить тебя, я хотела бы послушать, как он говорит. Он выглядит так, будто заботится обо всех, и позаботился бы обо мне. И, Софи, если я умру в один из этих дней, я хотела бы, чтобы этот старый священник пришел и сказал все, что нужно сказать надо мной. Это утешило бы Дадли больше, я знаю, чем присутствие этого жесткого человека здесь, когда ты в беде: ведь кто-то из вас будет грустить, когда я уйду, не так ли, Софи?»

Бедная старая чернокожая женщина не могла вынести этого вопроса. Холодный священник заморозил Элси до такой степени, что она чувствовала, будто никому нет до нее дела или никто не будет жалеть о ней — и ее вопрос выдал это минутное чувство.

«Не говори так! Не говори так, милая! — воскликнула она страстно. — Когда ты уйдешь, старая Софи уйдет; и куда ты пойдешь, старая Софи пойдет: и мы обе пойдем в то место, где Господь заботится обо всех своих детях, белые у них лица или черные. О, милая, милая! Если Господь позволит мне умереть первой, ты найдешь все готовым для себя, когда придешь за мной. Только не уходи и не оставляй бедную старую Софи совсем одну в этом мире!»

Хелен вошла в этот момент и успокоила старуху взглядом. Такие сцены были как раз тем, что было наиболее опасно в том состоянии, в котором лежала Элси: но это один из тех способов, которыми любящий друг иногда бессознательно истощает жизнь, которую наемная сиделка, думающая только о своих регулярных обязанностях и своей зарплате, избавила бы от всякой эмоциональной усталости.

Перемена, которая произошла в характере Элси, сама по себе была причиной новых волнений. Как возможно было ее отцу держаться в стороне от нее, теперь, когда она возвращалась к природе и самому облику своей матери, невесты его юности? Как возможно было отказать ей, когда она сказала старой Софи, что хотела бы, чтобы ее священник пришел и посидел с ней, даже если его присутствие, возможно, могло бы стать новым источником возбуждения?

Но преподобный доктор действительно пришел и посидел с ней, и сказал ей такие успокаивающие слова, слова такого мира и утешения, что с того часа она была спокойна, как никогда прежде. Все истинные сердца одинаковы в час нужды; у католика есть резервный фонд веры для трудного момента его ближнего, а кальвинист перечитывает те источники человеческого братства и милосердия в своей душе, которые покрыты лишь железными скрижалями, начертанными более жесткими догмами его веры. Было достаточно того, что преподобный доктор знал всю историю Элси. Он не мог судить ее по какой-либо формуле, подобной тем, что были вылеплены прошлыми веками из их невежества. Он не разговаривал с ней так, будто она была посторонней грешницей, хуже его самого. Он нашел израненную и увядающую душу и перевязал ее раны. Благословенное служение — то, которое не ограничено никакой сектой или вероучением, но которое добрые люди во все времена, под разными именами и с разным служением, чтобы соответствовать нуждам каждой эпохи, каждой расы, каждой отдельной души, выходили исполнять для своих страдающих ближних.

После этого в Элси было мало перемен, за исключением того, что ее сердце билось все слабее с каждым днем — так что сам старый доктор, со всем своим опытом, не мог видеть ничего, что объясняло бы постепенное угасание жизненных сил, и все же не мог найти никакого средства, которое, казалось бы, остановило бы этот процесс хоть в малейшей степени.

«Будьте очень осторожны, — сказал он, — чтобы ей не позволяли делать никаких мышечных усилий. Любое такое усилие, когда человек так ослаблен, может остановить сердце в одно мгновение; и если оно остановится, оно никогда больше не забьется».

Хелен обеспечивала соблюдение этого правила с величайшей осторожностью. Элси едва позволялось пошевелить рукой или говорить громче шепота. Казалось, теперь главным вопросом было, будет ли это дрожащее пламя жизни задуто легким дуновением воздуха, или оно может быть так выхожено и укрыто в ладонях этих бдительных рук, что у него будет шанс разгореться до своей естественной яркости.

— Ее отец пришел посидеть с ней вечером. Он никогда не разговаривал с ней так свободно, как в тот час, который он провел у ее постели, рассказывая ей маленькие обстоятельства жизни ее матери, проживая с ней все приятное из прошлого и пытаясь подбодрить ее какими-то радостными проблесками надежды на будущее. Слабая улыбка играла на ее лице, но она не отвечала на его ободряющие предположения. Настал час ему оставить ее с теми, кто дежурил у ее постели.

«Спокойной ночи, мое дорогое дитя», — сказал он и, наклонившись, поцеловал ее в щеку.

Элси поднялась внезапным усилием, обхватила его за шею, поцеловала и сказала: «Спокойной ночи, мой дорогой отец!»

Внезапность ее движения застала его врасплох, иначе он предотвратил бы такое опасное усилие. Теперь было слишком поздно. Ее руки соскользнули с него, как безжизненные грузы — ее голова упала обратно на подушку — долгий вздох прошел через ее губы.

«Она в обмороке, — сказала Хелен с сомнением; — принеси мне нашатырный спирт, Софи».

Старуха вскочила со своего места и теперь склонилась над ней, глядя ей в лицо и прислушиваясь к звуку ее дыхания.

«Она мертва! Элси мертва! Моя милая мертва!» — закричала она вслух, наполняя комнату своим выражением муки.

Дадли Веннер отстранил ее и заставил замолчать властным голосом, в то время как Хелен и помощница применяли свои средства для восстановления. Все было напрасно.

Торжественное известие перешло из комнаты смерти по всей семье. Дочь, надежда этого старого и уважаемого дома, умерла в свежести своей юности, и дом его одинокого представителя отныне стал вдвойне пустынным.

Гонец поспешно выехал из аллеи. Вскоре после этого жители деревни и отдаленных фермерских домов были встревожены звуком колокола.

Один — два — три — четыре —

Они останавливались в каждом доме, насколько достигали колеблющиеся вибрации, и слушали —

— пять — шесть — семь —

Это был не маленький ребенок, который так долго лежал при смерти; тому не могло быть больше трех или четырех лет —

— восемь — девять — десять — и так далее до пятнадцати — шестнадцати — семнадцати — восемнадцати —

Пульсации, казалось, продолжались — но это был мозг, а не колокол, который пульсировал теперь.

«Элси мертва!» — было восклицанием у сотни очагов.

«Восемнадцать лет, — сказала старая вдова Пик, вставая со своего стула. — Восемнадцать лет назад я положила два золотых орла на глаза ее матери — он не хотел, чтобы что-то, кроме золота, касалось ее век — а теперь Элси нужно выпрямить — Господи, помилуй ее бедную грешную душу!»

Дадли Веннер молился в ту ночь, чтобы ему было прощено, если он не выполнил какой-либо долг или не проявил доброту к этому несчастному ребенку своему, теперь освобожденному от всех бед, с которыми она родилась и которые так долго отравляли ее душу. Он благодарил Бога за короткий промежуток мира, который был ей дарован, за сладкое общение, которым они наслаждались в эти последние дни, и за надежду встретить ее с тем другим потерянным другом в лучшем мире.

Хелен смешала несколько прерывистых слов благодарности и прошений со своими слезами: благодарность за то, что ей было позволено разделить последние дни и часы этой бедной сестры по несчастью; прошения о том, чтобы горе утраты было облегчено для одинокого родителя и верной старой служанки.

Старая Софи почти ничего не говорила, но сидела день и ночь у своей мертвой любимицы. Но иногда ее мука находила выход в странных звуках, чем-то средним между криком и музыкальной нотой — таких, каких никто никогда не слышал от нее прежде. Это были старые воспоминания, поднимавшиеся из ее детских дней — приходящие через ее мать от вождя-каннибала, ее деда — плачи по умершим, подобные тем, что поют в горах Западной Африки, когда они видят огни на далеких склонах холмов и знают, что их собственные жены и дети подвергаются участи пленников.

Пришло время, когда Элси должна была быть положена рядом с матерью на маленьком квадрате, отмеченном белым камнем.

Преподобный Чонси Фэрвезер не без желания отказался от обязанности проводить службу в пользу преподобного доктора Ханивуда, в соответствии с просьбой Элси. Он не мог никакими рассуждениями примирить свой нынешний образ мыслей с надеждой на будущее своей несчастной прихожанки. Любой добрый старый римско-католический священник, рожденный и воспитанный в своей вере и своем деле, нашел бы лазейку в какой-нибудь рай для нее, в силу своей доктрины «непобедимого невежества» или другого особого условия; но недавний новообращенный не может войти в рабочие условия своего нового вероучения. В верованиях нужно пожить довольно долго, прежде чем они приспособятся к нуждам души и станут достаточно свободными, чтобы быть удобными.

У преподобного доктора не было таких сомнений. Подобно тысячам тех, кто номинально причислен к отчаявшимся верующим, он никогда не молился над усопшим братом или сестрой, не чувствуя и не выражая осторожной надежды на то, что милость уготована для бедного грешника, которого родители, жены, дети, братья и сестры не могли вынести отдать на полное разрушение без слова — и не могли бы, как он прекрасно знал, в силу той человеческой любви и сострадания, которые ничто никогда не может погасить. И в истории этой бедной Элси он не мог прочитать ничего, что слезы ангела-летописца не могли бы смыть. Как добрый врач этого места знал болезни, поражавшие тела мужчин и женщин, так он изучил тайны болезни души.

Так много людей хотели взглянуть на лицо Элси еще раз, что ее отец не мог отказать им; более того, он был рад, что те, кто помнил ее живой, увидят ее в тихой красоте смерти. Хелен и те, кто был с ней, приготовили ее для этого прощального взгляда. Все было готово для печальных или любопытных глаз, которые должны были смотреть на нее. Не было никаких болезненных изменений, которые нужно было бы скрывать какой-либо уловкой. Даже ее круглая шея была оставлена открытой, чтобы она была больше похожа на ту, кто спит. Только золотой шнурок был оставлен на своем месте: какой-нибудь пытливый глаз мог обнаружить след того родимого пятна, которое, как шептались, она всегда носила ожерелье, чтобы скрыть.

В последний момент, когда все приготовления были завершены, старая Софи склонилась над ней и дрожащей рукой развязала золотой шнурок. Она внимательно смотрела некоторое время: не было ни тени, ни пятна там, где кольцо золота охватывало ее горло. Она осторожно сняла его и положила в шкатулку, в которой хранились ее украшения.

«Господь да будет восхвален! — громко воскликнула старуха. — Он убрал метку, которая была на ней; она достойна встретить его святых ангелов теперь!»

Так Элси лежала часами в большой комнате, в своего рода парадном виде, с цветами вокруг нее — ее черные волосы заплетены, как при жизни — ее брови гладкие, как будто они никогда не знали хмурого взгляда страсти — и на ее губах слабая улыбка, с которой она произнесла свое последнее «Спокойной ночи». Юные девушки из школы смотрели на нее, одна за другой, и проходили мимо, всхлипывая, унося в своих сердцах картину, которая останется с ними на все их дни. Важные люди этого места были все там со своим молчаливым сочувствием. Люди попроще и многие из обычных жителей деревни, наполовину довольные тем, что проходят под величественным портиком старинного особняка, толпились внутри, пока просторные комнаты не переполнились. Все друзья, с которыми мы познакомились, были там, и многие из более отдаленных деревень и городов.

Наконец наступила глубокая тишина. Пришел час для прощальных слов, которые должны были быть сказаны над мертвой. Голос доброго старого священника поднялся из тишины, сначала приглушенный и дрожащий, но становящийся все тверже и яснее по мере того, как он продолжал, пока не достиг ушей посетителей, которые были в дальних, пустынных комнатах, рассматривая картины на стенах и старые пыльные портреты. Он не рассказывал ее историю в своей молитве. Он только говорил о нашей дорогой усопшей сестре как об одной из многих, кого Провидение в своей мудрости сочло нужным привести в рабство с их колыбелей. Не нам было судить их по каким-либо нашим собственным стандартам. Тот, кто создал сердце, один знал немощи, которые оно унаследовало или приобрело. За все, что наша дорогая сестра представила интересного и привлекательного в своем характере, мы должны быть благодарны; за все, что было темным или необъяснимым, мы должны верить, что глубокая тень, которая лежала на сумеречном рассвете ее бытия, может дать объяснение перед судом Всеведения; за благодать, которая осветила ее последние дни, мы должны излить наши сердца в благодарном признании. Из жизни и смерти этой нашей дорогой сестры мы должны извлечь урок терпения к нашим ближним в их врожденных особенностях, милосердия в суждении о том, что кажется нам своевольными недостатками характера, надежды и веры, что через болезнь или скорбь, или такую неизбежную дисциплину, которую жизнь всегда должна приносить с собой, если не более мягкими средствами, душа, которая была оставлена Природой блуждать по пути ошибки и страдания, может быть возвращена и восстановлена к своей истинной цели, и так ведома божественной благодатью к своему вечному благополучию. Он закончил свою молитву, вверяя каждого члена скорбящей семьи божественному благословению.

Затем внезапно поднялся ясный звук девичьих голосов в сладкой, печальной мелодии погребального гимна — одного из тех, которые Элси отметила, как будто пророчески, среди своих любимых.

И так они положили ее в землю, и осыпали цветами, и заполнили ее могилу, и покрыли ее зеленым дерном. Рядом с ней был другой продолговатый холмик с белым камнем, стоящим в его изголовье. Мистер Бернард посмотрел на него, когда подошел близко к месту, где была положена Элси, и прочитал надпись —

КАТАЛИНА ЖЕНА ДАДЛИ ВЕННЕРА УМЕРЛА 13 ОКТЯБРЯ 1840 ГОДА В ВОЗРАСТЕ XX ЛЕТ. Легкий дождь упал на дерн после того, как он был уложен. Это было начало долгого и тоскливого осеннего шторма, отложенного «равноденственного», как многие считали. Горные ручьи были все вздуты и бурны, и крутые склоны были изрезаны во всех направлениях новыми руслами. Дом казался вдвойне пустынным от звука воющего ветра и дождя, бьющего по крышам. Бедная родственница, которая оставалась в доме, настаивала на том, чтобы Хелен осталась на несколько дней: старая Софи была в таком состоянии, что это держало ее в постоянной тревоге, и было много забот, которые Хелен могла снять с нее.

Жизнь старой чернокожей женщины была похоронена в могиле ее любимицы. Она ничего не делала, кроме как стонала и оплакивала ее. По ночам она была беспокойна, вставала, бродила в покои Элси, искала ее и звала по имени. В другое время она лежала без сна и слушала ветер и дождь — иногда с таким диким выражением лица и с такими внезапными вздрагиваниями и восклицаниями, что казалось, будто она слышит голоса духов и отвечает на шепот невидимых посетителей. Со всем этим смешивались намеки на ее старое суеверие — предчувствия чего-то страшного, что должно произойти — возможно, великая окончательная катастрофа всего сущего, согласно предсказанию, распространенному на кухнях Рокленда.

«Слушай! — говорила старая Софи, — не слышишь ли ты треска и щелканья там, на Горе, и качения больших камней? Что-то шевелится среди скал; я слышу звук этого ночью, когда ветер перестает дуть. О, побудь со мной немного, мисс Дорогая! побудь со мной! ибо это Последний День, может быть, который близко к нам, и я чувствую, как будто не могу встретить Господа совсем одна!»

Это было любопытно — но Хелен действительно распознавала звуки во время затишья шторма, которые не были звуками падающего дождя или бегущих ручьев — короткие щелкающие звуки, как будто рвались натянутые шнуры — длинные неровные звуки, как будто массы катились вниз по крутым склонам. Но утро пришло как обычно; и так как другие ничего не говорили об этих странных шумах, Хелен не считала нужным говорить о них. Весь день она и скромная родственница матери Элси, которая появилась, как бедные родственники обычно появляются в великие кризисы жизни, были заняты тем, что приводили в порядок беспорядочный дом и просматривали различные предметы, которые странные вкусы Элси собрали вместе, чтобы распорядиться ими, как мог бы указать ее отец. Они все встретились в обычный час к чаю. Один из слуг вошел, выглядя очень растерянным, и сказал бедной родственнице —

«Колодец пересох; у нас нет ничего, кроме дождевой воды».

Лицо Дадли Веннера изменилось; он вскочил на ноги и пошел убедиться в этом факте, и, если мог, в причине этого. Для колодца пересохнуть во время такого ливня было необычно — это было зловеще.

Он вернулся, выглядя очень встревоженным.

«Кто-нибудь из вас заметил какие-нибудь примечательные звуки прошлой ночью, — сказал он, — или этим утром? Слушайте! вы слышите что-нибудь сейчас?»

Они слушали в полной тишине несколько мгновений. Затем раздался короткий треск и два или три щелчка, как будто рвались шнуры.

Дадли Веннер собрал всех своих домашних вместе.

«Мы в опасности здесь, как я думаю, сегодня ночью, — сказал он, — не очень большая опасность, возможно, но это риск, которому я не хочу, чтобы вы подвергались. Эти сильные дожди ослабили некоторые скалы наверху, и они могут упасть и подвергнуть опасности дом. Запрягайте лошадей, Элбридж, и увезите всю семью. Мисс Дарли отправится в Институт; остальные проведут ночь в Горном Доме. Я останусь здесь сам: совсем не похоже, что что-то выйдет из этих предупреждений; но если выйдет, я предпочитаю быть здесь и рискнуть».

Нужно немного, как правило, чтобы напугать слуг, и они все были готовы уехать. Бедная родственница была из робкого десятка и была ужасно обеспокоена тем, чтобы ее вывезли из дома. Это не оставляло альтернативы, конечно, для Хелен, кроме как уехать тоже. Они все убеждали Дадли Веннера поехать с ними: если есть опасность, почему он должен оставаться, чтобы рисковать ею, когда он отправляет остальных?

Старая Софи ничего не говорила, пока не пришло время ей ехать со вторым экипажем Элбриджа.

«Иди, Софи, — сказал Дадли Веннер, — возьми свои вещи и иди. Они хорошо позаботятся о тебе в Горном Доме; и когда мы убедимся, что нет реальной опасности, ты вернешься сразу же».

«Нет, Масса! — ответила Софи. — Я видела, как Элси ушла в землю, и я не собираюсь уходить, чтобы вернуться и найти Массу Веннера похороненным под скалами. Моя милая ушла; и теперь, если Масса уйдет, и старое место уйдет, пришло время и старой Софи уйти тоже. Нет, Масса Веннер, мы оба останемся в старом особняке и будем ждать Господа!»

Ничто не могло изменить решимость старухи; и ее хозяин, который только боялся, но не ожидал на самом деле долгожданной катастрофы, был вынужден согласиться на то, чтобы она осталась. Внезапное пересыхание колодца в такое время было самым тревожным знаком; ибо он помнил, что то же самое наблюдалось как раз перед великими горными оползнями. Этот долгий дождь, тоже, был как раз тем видом причины, которая могла ослабить пласты скал, нагроможденные в уступах; если бы dreaded событие когда-нибудь произошло, это было бы в такое время.

Он беспокойно мерил шагами свою комнату до глубокой ночи. Если утро придет без происшествий, он собирался провести тщательный осмотр всех разломов и трещин наверху, их направления и протяженности, и особенно, если, в случае горного оползня, огромные массы могли бы достичь так далеко на восток и так низко по склону, как особняк.

В два часа ночи он дремал в своем кресле. Старая Софи легла на свою кровать и бормотала в тревожных снах.

Вдруг громкий грохот, казалось, разорвал самые небеса над ними: треск, как от грома, который следует сразу за ударом — раздирание и сокрушение, как будто лес сломался через все свои стебли, разорванный, скрученный, расщепленный, увлеченный со всеми своими рваными ветвями в одно хаотическое разрушение. Земля дрожала под ними, как при землетрясении; старый особняк содрогался так, что все его окна дребезжали в своих рамах; большая дымовая труба стряхнула свои тяжелые верхние камни, которые упали на крышу с оглушительными ударами; и эхо Горы ревело и мычало в долгом повторении, как будто все ее основания были разорваны, и это был ужасный голос ее распада.

Дадли Веннер встал со своего кресла, сложил руки и ожидал своей судьбы. Не было известно, где искать спасения; и он слишком хорошо помнил историю семьи, которая погибла, выбежав из дома, и таким образом поспешив прямо в пасть смерти.

Он стоял так лишь мгновение, когда услышал голос старой Софи в диком крике ужаса:

«Это Последний День! Это Последний День! Господь идет, чтобы забрать нас всех!»

«Софи!» — позвал он; но она не слышала его или не обращала на него внимания и выбежала из дома.

Худшая опасность миновала. Если бы они должны были быть уничтожены, это произошло бы в течение нескольких секунд с первого трепета ужасного потрясения. Он ждал в ужасном ожидании, но спокойный. Не более одной или двух минут могло пройти, прежде чем ужасный шум и все его эхо стихли. Он позвал старую Софи; но она не ответила. Он подошел к западному окну и посмотрел в темноту. Он не мог различить очертания ландшафта, но белый камень был ясно виден, и рядом с ним свежевырытый холмик. Нет, что это было, что заслоняло его очертания, по форме похожее на человеческую фигуру? Он распахнул окно и выпрыгнул. Это было все, что осталось от бедной старой Софи, растянувшейся, безжизненной, на могиле ее любимицы.

Он едва успел привести в порядок ее конечности и накрыть ее простыней, как соседи начали прибывать со всех сторон. Каждый ожидал услышать о разрушенных домах и уничтоженных семьях; но каждый приходил с историей, что его собственная семья в безопасности. Только когда рассвело утро, была установлена истинная природа и масштаб внезапного движения. Великий шов открылся над длинным утесом, и ужасный Гремучий Уступ, со всеми его ядовитыми рептилиями, его темными трещинами и черными пещерами, был похоронен навсегда под могучей нависшей массой руин.

ГЛАВА XXXI.

МИСТЕР САЙЛАС ПЕКХЕМ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СВОЙ ОТЧЕТ. Утро встало ясным и ярким. Долгий шторм закончился, и спокойное осеннее солнце теперь должно было вернуться, со всем своим бесконечным покоем и сладостью. С самым ранним рассветом исследовательские группы были во всех направлениях вдоль южного склона Горы, прослеживая разрушения великого оползня и путь, по которому он следовал. Это оказалось не столько оползнем, сколько отламыванием и падением огромной линии утеса, включая dreaded Уступ. Он сложился, как листья полуоткрытой книги, когда они закрываются, сокрушая деревья внизу, нагромождая свои руины в гласис у подножия того, что было нависающей стеной утеса, и заполняя ту глубокую впадину над особняком, которая носила зловещее имя Лощина Мертвеца. Это было то, что спасло особняк Дадли. Падающие массы, или огромные фрагменты, отламывающиеся от них, смели бы дом и все вокруг него к разрушению, если бы не эта глубокая пологая лощина, в которую поток руин был счастливо направлен. Это была, действительно, одна из консервативных революций Природы; ибо упавшие массы создали своего рода полку, которая вставила ровный разрыв между наклонными плоскостями выше и ниже ее, так что кошмарные фантазии обитателей особняка Дадли, и многих других резиденций под тенью Горы, не должны были держать их лежащими без сна впредь, чтобы слушать треск корней и раскалывание скал над ними.

Через двадцать четыре часа после падения утеса казалось, что это произошло века назад. Новый факт вписался во все старые предсказания, предчувствия, страхи и приобрел солидность, присущую всем событиям, которые выскользнули из пальцев Времени и растворились в предшествующей вечности.

Старая Софи лежала мертвой в особняке Дадли. Если и были пролиты слезы по ней, они не могли быть горькими; ибо она прожила свою полную меру дней и ушла — кто мог удержаться от того, чтобы не верить в это с любовью? — чтобы воссоединиться со своей любимой хозяйкой. Они сделали место для нее у подножия двух холмиков. Так она выбрала бы спать, и не оскорбить свою скромную преданность в жизни, прося лежать рядом с теми, кому она служила так долго и верно. На простой церемонии присутствовало очень мало людей. Хелен Дарли была одной из этих немногих. Старая чернокожая женщина была ее спутницей во всех добрых делах, в которых она была ангелом-хранителем для Элси.

Когда все закончилось, Хелен собиралась уходить вместе с остальными, но Дадли Веннер попросил ее задержаться ненадолго, пообещав отправить ее домой: путь был неблизкий, к тому же он хотел сказать ей кое-что, для чего раньше не было возможности. Разумеется, Хелен не могла ему отказать; должно быть, его переполняли мысли, которыми он хотел поделиться с той, кто так долго знал его дочь и был рядом с ней в ее последние дни.

Она вернулась в большую гостиную с лепными карнизами и медальонами-портретами на потолке.

— Теперь я один на всем белом свете, — сказал Дадли Веннер.

Хелен, должно быть, знала это еще до того, как он произнес эти слова. Но тон, которым он это сказал, был столь многозначителен, что она не нашла, что ответить. Они сидели в тишине, которую отсчитывали долгие секунды старинных высоких часов; но это была тишина, значившая больше, чем любые слова, которые они когда-либо произносили.

— Один на всем белом свете! Хелен, свежесть моей жизни ушла, и мало что осталось от тех немногих достоинств, которые в молодые годы могли бы помочь мне завоевать любовь женщины. Выслушайте меня — если можете, по-доброму; по крайней мере, простите. Половина моей жизни прошла в постоянном страхе и муках, без близкого друга, с которым можно было бы разделить мои испытания. Моя задача теперь выполнена; мои страхи перестали терзать меня; острота ранних печалей сгладилась под воздействием времени. Вы привязали меня к себе благодарностью за ту нежную заботу, которую вы проявили к моему бедному ребенку. Но это еще не все. Я должен сказать вам все сейчас, из глубины той скорби, которую я переживаю. Я любил вас с того самого момента, как мы впервые встретились; и если в моей жизни осталось хоть что-то, что стоит принять, — это принадлежит вам. Примете ли вы этот дар?

Хелен посмотрела на него с удивлением и смятением.

— Это не для меня, — не для меня, — сказала она. — Я лишь бедный увядший цветок, не стоящий того, чтобы его сорвал такой человек, как вы. Нет, нет, — я всю жизнь была приучена к смиренному труду, и я не смогла бы стать для вас той, кого вы должны искать. Я привыкла к своего рода одиночеству и самостоятельности. Я почти ничего не видела в том мире, в котором вы были рождены вращаться. Оставьте меня в моем безвестном уголке и при моих обязанностях; по крайней мере, я обрету покой, — а вы, вы непременно найдете в свое время ту, что лучше подходит вам по натуре и воспитанию, чтобы сделать вас счастливым.

— Нет, мисс Дарли! — почти сурово сказал Дадли Веннер. — Вы не должны так говорить с человеком, который пережил то, что пережил я, пытаясь найти новый выбор после того, как сердце уже сделало свой. Скажите, что вы никогда не сможете полюбить меня; скажите, что я слишком долго жил, чтобы разделить вашу молодую жизнь; скажите, что печаль не оставила во мне ничего, в чем Любовь могла бы найти свое удовольствие; но не насмехайтесь надо мной надеждой на новую привязанность к какому-то неведомому объекту. Ваш первый взгляд привел меня к вам. Первый звук вашего голоса проник в мое сердце. С этого момента моя жизнь должна либо увянуть, либо расцвести заново. Мой дом опустел. Войдите под мой кров и сделайте его снова светлым, — разделите со мной мою жизнь, — иначе я отдам залы старого особняка летучим мышам и совам, а сам уйду прочь, одинокий, без надежды и без друзей!

Осознать, что будущее мужчины зависит от одного ее слова! — и притом такого мужчины, который обладал для нее притягательностью, против которой она пыталась закрыть свое сердце, чувствуя, что он живет в ином мире, нежели она, работая ради куска хлеба, будучи бедной наемной работницей на фабрике у сурового хозяина и ревнивого надзирателя, жалкой служащей мистера Сайласа Пекхэма! Ведь она думала, что он благодарен ей как подруге его дочери; она даже тешила себя мыслью, что он симпатизирует ей, на ее скромном месте, как женщине образованной и во многом близкой ему по духу; но чтобы он любил ее, — чтобы эта глубокая, тонкая натура, в человеке, столь далеком от нее по внешним обстоятельствам, нашла свое отражение в той, с кем жизнь обошлась так холодно, — чтобы Дадли Веннер поставил свое счастье на одно ее дыхание, — бедной Хелен Дарли, — это было полной неожиданностью, смятением, своего рода страхом, не совсем пугающим. Ох, женщины знают, что это такое, — этот туман перед глазами, эта дрожь в конечностях, это запинание голоса, это сладкое, стыдливое, невысказанное признание слабости, которая не хочет быть сильной, этот внезапный поток в душе, когда мысли теряют связь друг с другом и плывут поодиночке, беспомощные в море чувств, — женщины знают, что это такое!

Без сомнения, она была немного напугана и сильно смущена, и ее сочувствие было горячо возбуждено к другу, к которому она стала так близка и чье одиночество она видела и жалела. Она утратила то спокойное самообладание, которое надеялась сохранить.

— Если бы я думала, что могу сделать вас счастливым, — если бы я говорила от сердца, а не от разума, — я всего лишь слабая женщина, — но если я могу быть для вас... Что я могу сказать?

Что еще могла сказать эта бедная, дорогая Хелен?

* * * * *

— Элбридж, запрягай лошадей и отвези мисс Дарли обратно в школу.

О чем они говорили после того, как Хелен не нашлась что ответить, в записях, послуживших основой для этого повествования, не зафиксировано. Но когда человек, которого позвали, ушел готовить экипаж, Хелен вернулась к тому, о чем говорила ранее.

— Ни за что на свете! Все должно идти своим чередом, по крайней мере сейчас. Есть приличия, с которыми нужно считаться. Я не могу быть суровой с вами, ведь из вашего горя родилось это... это... ну, вы должны сами назвать это, — но мир никогда не станет слушать объяснений. Я останусь Хелен Дарли, помощницей учителя в школе мистера Сайласа Пекхэма, пока сочту нужным занимать эту должность. И я намерена заниматься со своими учениками, как и прежде; так что у меня будет очень мало времени для визитов или приема гостей. Впрочем, я полагаю, вы один из попечителей и член экзаменационной комиссии; так что, если вы вдруг посетите школу, я постараюсь быть с вами вежливой.

Каждая леди, конечно, видит, что Хелен была совершенно права; но, возможно, кое-кто сочтет, что Дадли Веннер был совершенно неправ, — что он был слишком поспешен, — что он должен был быть слишком поглощен своей недавней скорбью для такого признания, которое он только что сделал, и для страсти, из которой оно возникло. Возможно, они не понимают внезапного отката сильной натуры, долгое время находившейся под давлением. Возможно, они не изучали тайну аллотропии в движениях человеческого сердца. Сходите к ближайшему химику и попросите его показать вам немного темно-красного фосфора, который не горит без сильного нагревания, но при 500 градусах по Фаренгейту превращается обратно в легковоспламеняющееся вещество, которое мы так хорошо знаем. Горе кажется скорее пеплом, чем огнем; но так как горе когда-то было любовью, оно может снова стать любовью. Это и есть эмоциональная аллотропия.

Хелен вернулась в Институт и спросила мистера Пекхэма. Она не видела его в течение короткого промежутка времени между своим отъездом из особняка и возвращением на похороны старой Софи. У нее было несколько вопросов о школе, которые она хотела задать.

— О, как ваше здо-ровье, мисс Дарли? — начал Сайлас. — Мы вас изрядно потеряли. Рад видеть вас снова на посту долга. Надеюсь, сквайр обошелся с вами щедро, — либеральная денежная компенсация, а? Не думаю, что вы много потеряли, приняв его предложения?

Хелен покраснела при этом последнем вопросе, как будто Сайлас имел в виду что-то большее, чем просто вопрос о том, какие деньги она получила; но его собственное двусмысленное выражение и ее румянец были слишком тонкими моментами, чтобы он мог их заметить. Он был занят мысленным подсчетом суммы вычета, который он должен был сделать по статье «ущерб институту», — это зависело отчасти от той «денежной компенсации», которую она могла получить за свои услуги в качестве подруги Элси Веннер.

Так что Хелен сразу же вернулась к своей рутине, оставаясь такой же верной и терпеливой, какой была всегда. Но что это был за новый свет, который, казалось, зажегся в ее глазах? Что это был за взгляд, полный покоя, который ничто не могло нарушить, который безмятежно улыбался сквозь всю ту мелкую низость, которой ее окружала повседневная жизнь образовательной фабрики, — который не только делал ее смиренной, но и озарял все ее черты вдумчивым, приглушенным счастьем? Мистер Бернард не знал, — возможно, он не догадывался. Обитатели особняка Дадли не были шокированы никакими таинственными визитами дамы под вуалью или без нее. Вибрирующие языки «юных девиц» Института не приходили в движение от стоящего у ворот экипажа, ожидающего их учительницу. Слуги в особняке не передавали многочисленные письма с адресами, написанными смелым мужским почерком, запечатанные гербом известного дома и адресованные мисс Хелен Дарли; и, с другой стороны, Хайрам, человек из бедной полосы Нью-Гэмпшира, не носил благоухающие, розового цвета, многослойные, перекрещенные, мелко исписанные пакеты из почтовой бумаги, адресованные Дадли Веннеру, эсквайру, — и все они были слишком малы, чтобы вместить невероятное расширение тех знаменитых трех слов, которые женщина рождена произносить, — то вечное чудо, которое поражает всех посредников, изнашивающих свою обувь, разнося бесконечные вариации женщины на тему: «Я люблю тебя».

Но читатель должен помнить, что в сельских городках бывают прогулки, где люди могут встретиться случайно, и что дупло старого дерева иногда служило почтовым ящиком; так что у него есть выбор (чтобы разделить местоимения беспристрастно) из различных гипотез, объясняющих новое сияние счастья, которое, казалось, озарило черты нашей бедной Хелен, словно ее безрадостная жизнь пробуждалась на заре благословенного будущего.

При всех упомянутых облегчениях мистер Дадли Веннер думал, что дни и недели никогда не тянулись так медленно, как в последний период уходящей осени. Элси была для него постоянным источником беспокойства, но все же она была спутницей. Он не мог оплакивать ее; ибо чувствовал, что ей безопаснее с матерью, в том мире, где нет больше печалей и опасностей, чем могло бы быть с ним. Но когда он сидел у окна и смотрел на три холмика, одиночество большого дома заставляло его казаться скорее склепом, чем тесные жилища, где его возлюбленная и ее дочь лежали близко друг к другу, бок о бок, — Каталина, невеста его юности, и Элси, ребенок, которого он взрастил, вместе с бедной старой Софи, которая следовала за ними, как черная тень, у их ног, под тем же мягким дерном, усыпанным коричневыми осенними листьями. Ему было нехорошо быть таким одиноким. Как он когда-нибудь переживет долгие месяцы ноября и декабря?

Месяцы ноябрь и декабрь, так или иначе, наконец прошли, принеся с собой обычные события деревенской жизни и несколько необычных. Некоторые геологи приезжали посмотреть на большой оползень, о котором они дали те пространные отчеты, которые помнит каждый, кто читал научные журналы того времени. Инженеры сообщили, что вероятность дальнейших потрясений вдоль линии скал, нависающих над более густонаселенной частью города, невелика. Натуралисты составили документ о «Вероятном вымирании Crotalus Durissus в городке Рокленд». Было объявлено о помолвке вдовы Роуэнс с мелким торговцем из Литтл-Миллионвилля, — «Внезапно и неожиданно», — сказала вдова Лич, — «богат, иначе она бы на него не посмотрела, — пятьдесят лет, если не больше, а на голове ни одного седого волоса». Преподобный Чонси Фэрвезер публично объявил, что собирается присоединиться к римско-католической общине, — не к такому удивлению или смятению религиозного мира, как он предполагал. Несколько пожилых дам немедленно провозгласили свое намерение последовать за ним; но, поскольку одна или две из них были глухи, а другой угрожал приступ той мягкой, но упорной болезни, старческого слабоумия, многие думали, что это не столько сила его аргументов, сколько своего рода склонность прыгать, как прыгает вожак стада, хорошо известная в отарах, не входящих в христианскую паству. Его осиротевшая паства немедленно начала примерять кандидатов, как новые сапоги. Некоторые жали в нежных местах; некоторые были слишком свободны; некоторые были слишком квадратными в носке; некоторые были слишком грубы и не нравились; некоторые были слишком тонки и не прослужили бы долго; — короче говоря, они никак не могли найти подходящего. Наконец люди стали заходить послушать старого доктора Ханивуда. Они были весьма удивлены, обнаружив, каким человечным был этот старый джентльмен, и вернулись, рассказав остальным, что вместо того, чтобы быть случаем сливающегося сектантства, как они предполагали, добрый старый священник был так хорошо привит благотворительным вирусом, что теперь он был истинным, открытым христианином мягчайшего типа. Конец всего этого заключался в том, что либеральные люди перешли к старому священнику почти в полном составе, как раз в то время, когда дьякон Ширер и партия «Уксусной Библии» откололись, и что вскоре после этого они продали свой собственный молитвенный дом недовольным, так что дьякон Сопер часто напоминал полковнику Спроулу о его желании, чтобы «наш маленький человек и он [преподобный доктор] поменялись кафедрами», и говорил ему, что это «почти сбылось». — Но это предвосхищение хода событий, которые происходили гораздо дольше; ибо мы только что закончили этот ужасно долгий месяц, как счел его мистер Дадли Веннер, декабрь.

Первого января мистер Сайлас Пекхэм имел обыкновение подводить свои квартальные счета и делать новые распоряжения, которые диктовали его удобство или интерес. Новый год был праздником в Институте. Без сомнения, это объясняло, почему Хелен была одета так очаровательно, — конечно, всегда в своей простой манере, но все же с таким истинно дамским видом, что она выглядела достойной быть хозяйкой любого особняка в стране.

Она была в гостиной одна, незадолго до полудня, когда вошел мистер Пекхэм.

— Я готов уладить свой счет с вами сейчас, мисс Дарли, — сказал Сайлас.

— Как вам угодно, мистер Пекхэм, — очень любезно ответила Хелен.

— Прежде чем выплатить вам жалованье, — продолжил директор, — я хочу прийти к пониманию относительно будущего. Я считаю, что платил высоко, очень высоко за работу, которую вы делаете. Женская зарплата не может, как правило, делать больше, чем кормить и одевать их, с небольшим сбережением на случай болезни и на похороны, если они сломаются, как все они подвержены в любое время. Если я не ошибаюсь, вы не только содержите себя за счет моего заведения, но также и своих родственников, которых, я не знаю, обязан ли я кормить и одевать. Есть молодая женщина, не обремененная нуждающимися родственниками, которая выразила готовность взять на себя ваши обязанности за меньшую денежную компенсацию, на значительную сумму, чем вы сейчас получаете. Я буду готов, однако, сохранить ваши услуги по такой сниженной ставке, которую мы установим, — при условии, что такая сниженная ставка будет такой же низкой или ниже, чем та, за которую те же услуги могут быть получены в другом месте.

— Как вам угодно, мистер Пекхэм, — ответила Хелен с улыбкой, столь милой, что директор (который, конечно, выдумал эту учительницу-соперницу для случая) сказал себе, что она выдержит сокращение на четверть, возможно, на половину своего жалованья.

— Вот ваш счет, мисс Дарли, и причитающийся вам остаток, — сказал Сайлас Пекхэм, протягивая ей бумагу и небольшой рулон купюр с инфекционным запахом, в которые были завернуты шесть ядовитых медных монет старой чеканки.

Она взяла бумагу и начала ее рассматривать. Она не могла заставить себя прикоснуться к лихорадочным купюрам с разъедающей медью внутри и оставила их проветриваться на столе.

Документ, который она держала, гласил следующее:

Сайлас Пекхэм, эсквайр, директор Аполлонического института, в расчете с Хелен Дарли, помощницей учителя.

Дебет. За жалованье за квартал, заканчивающийся 1 января, по 75 долларов за квартал — 75.00 долларов.

75.00 долларов.

Кредит. Вычет за отсутствие, 1 неделя 8 дней — 10.00 долларов. «Питание, проживание и т. д. за 10 дней по 75 центов в день — 7.50. «Ущерб институту из-за отсутствия учителя на работе, скажем — 25.00. «Канцелярские товары — 43. «Почтовая марка — 01. «Остаток, причитающийся Хелен Дарли — 32.06. 75.00 долларов.

РОКЛЕНД, 1 января 1859 г.

Теперь у Хелен были свои личные причины желать получить небольшую сумму, которая причиталась ей в это время, без какого-либо несправедливого вычета, — причины, в которые нам не нужно вникать слишком подробно, так как мы можем быть уверены, что они были правильными и женственными. Поэтому, когда она просмотрела этот счет мистера Сайласа Пекхэма и увидела, что он ухитрился урезать ее жалованье до суммы, составляющей менее половины оговоренной, выражение ее лица было настолько близким к праведной индигнации, насколько это позволяли ее нежные черты и мягкие голубые глаза.

— Почему, мистер Пекхэм, — сказала она, — вы серьезно? Если я так ценна для вас, что вы должны вычесть двадцать пять долларов за десять дней отсутствия, как же получается, что мое жалованье должно быть урезано до менее чем семидесяти пяти долларов в квартал, если я останусь здесь?

— Я вас предупредил, — сказал Сайлас. — У меня есть запись об этом, которую я сделал сразу после интервью.

Он вытащил свой большой бумажник с ремешком вокруг него и достал из него листок бумаги, который подтверждал его слова.

— К тому же, — добавил он хитро, — я полагаю, вы получили щедрую денежную компенсацию от сквайра Веннера за уход за его дочерью.

Хелен просматривала счет, пока он говорил.

— Питание и проживание за десять дней, мистер Пекхэм, — чье питание и проживание, позвольте спросить?

Дверь открылась прежде, чем Сайлас Пекхэм успел ответить, и мистер Бернард вошел в гостиную. Хелен держала счет в руке, выглядя так, как должна выглядеть любая женщина, которую одновременно обидели и оскорбили.

— Последний поворот винта! — сказал мистер Бернард про себя. — Что случилось, Хелен? Вы выглядите расстроенной.

Она протянула ему счет.

Он посмотрел на итоговую сумму. Затем он посмотрел на пункты. Затем он посмотрел на Сайласа Пекхэма.

В этот момент Сайлас был возвышен. Он был настолько трансцендентно не осведомлен об эмоциях, происходящих в уме мистера Бернарда в этот момент, что у него была только одна мысль.

— Счет правильно подсчитан, я полагаю; — если есть какая-то ошибка в цифрах или их сложении, все будет исправлено. Все согласно соглашению. Запись, сделанная сразу после интервью, здесь, у меня.

Мистер Бернард посмотрел на Хелен. Что случилось бы с Сайласом Пекхэмом, стоявшим там, если бы не вмешательство милосердного Провидения, никто не знает и никогда не узнает; ибо в этот момент на лестнице послышались шаги, и Хайрам распахнул дверь гостиной, чтобы вошел мистер Дадли Веннер.

Он изящно поздравил всех с праздником, и каждый из них ответил на его комплимент, — Хелен, конечно, ужасно покраснела, но ее смущение не было особо замечено никем, кроме одного.

Сайлас Пекхэм рассчитывал с полной уверенностью на своих попечителей, которые всегда говорили то, что он им велел, и делали то, что он хотел. Это был хороший шанс показать свою власть и, дав понять своим преподавателям о непрочности их должностей, облегчить расчеты и установление зарплат. В визите мистера Веннера не было ничего странного; он был одним из попечителей, а сегодня был Новый год. Но он зашел как раз в удачный момент для целей мистера Пекхэма.

— Я подумывал о внесении изменений в учебный отдел, — начал он. — Несколько опытных учителей обратились ко мне, которые были бы рады получить места. Я понимаю, что никогда не было так много первоклассных учителей, мужчин и женщин, без работы, как в настоящее время. Если я смогу сделать удовлетворительные договоренности с моим нынешним составом учителей, я буду рад это сделать; в противном случае я, с разрешения попечителей, сделаю такие новые договоренности, какие заставят обстоятельства.

— Вы можете сделать договоренности для нового помощника в моем отделе, мистер Пекхэм, — сказал мистер Бернард, — немедленно, — сегодня, — в этот час. Мне нельзя доверять вашу особу пять минут в отсутствие этой леди, — у которой я прошу прощения за эти резкие слова. Мистер Веннер, я должен просить вас, как одного из попечителей этого Института, посмотреть на то, каким образом его директор попытался обмануть эту верную учительницу, чьи труды, жертвы и самоотверженность ради школы сделали ее всем тем, чем она является, вопреки некомпетентности этого жалкого торговца. Вы посмотрите на бумагу, которую я держу?

Дадли Веннер взял счет и прочитал его до конца, не изменившись в лице. Затем он повернулся к Сайласу Пекхэму.

— Вы можете сделать договоренности для нового помощника по предметам, которые преподавала эта леди. Мисс Хелен Дарли станет моей женой. Я надеялся объявить эту новость менее резким и неграциозным образом. Но я пришел сказать вам своими собственными устами то, что вы узнали бы до вечера от моих друзей в деревне.

Мистер Бернард подошел к Хелен, которая стояла молча, с опущенными глазами, и тепло взял ее за руку, надеясь, что она обретет все счастье, которого заслуживает. Затем он повернулся к Дадли Веннеру и сказал: —

— Она королева, но никогда об этом не догадывалась. В мире нет ничего благороднее этой дорогой женщины, которую вы обнаружили в обличье учителя. Да благословит Бог ее и вас!

Дадли Веннер ответил на его дружеское рукопожатие, не ответив ни слова членораздельной речью.

Сайлас оставался немым и ошеломленным в течение короткого времени. Немного придя в себя, он подумал, что могла быть какая-то ошибка в пунктах, — хотел бы, чтобы счет мисс Дарли был возвращен, — все исправил бы, — не имел понятия, что сквайр Веннер имел особый интерес к мисс Дарли, — сожалел, что дал повод для обиды, — если бы он мог взять этот счет и просмотреть его —

— Нет, мистер Пекхэм, — сказал мистер Дадли Веннер; — на следующей неделе будет полное собрание Совета, и счет, и такие доказательства относительно управления Институтом и обращения с его инструкторами, которые мистер Лэнгдон сочтет нужным представить, будут представлены им.

Мисс Хелен Дарли стала в тот же день гостьей мисс Арабеллы Торнтон, дочери судьи. Мистер Бернард появился неделю или две спустя на лекциях, где профессор впервые представил его читателю.

Он остался после того, как класс покинул комнату.

— Ах, мистер Лэнгдон! Как поживаете? Очень рад видеть вас снова. Как вы себя чувствовали после нашей переписки о Очаровании и других любопытных научных вопросах?

Это был профессор, который говорил, — которого читатель узнает как меня, рассказчика этой истории.

— Я был здоров, — ответил мистер Бернард с серьезным видом, который приглашал к дальнейшему вопросу.

— Я надеюсь, у вас не было тех болезненных или опасных переживаний, о которых вы, казалось, думали, когда писали; во всяком случае, вы избежали того, чтобы ваш некролог был написан.

— Я видел некоторые вещи, которые стоит запомнить. Могу я зайти к вам сегодня вечером и рассказать о них?

— Я буду очень рад видеть вас.

* * * * *

Это был способ, которым я, профессор, познакомился с некоторыми из главных событий этой истории. Они заинтересовали меня достаточно, чтобы побудить меня воспользоваться всеми теми другими необычайными методами получения информации, хорошо известными писателям повествований.

Мистер Лэнгдон показался мне приобретшим в серьезности и силе характера благодаря своим недавним переживаниям. Он бросил всю свою энергию в учебу с эффектом, который превзошел все его предыдущие усилия. Помня мой прежний намек, он использовал свои свободные часы, чтобы писать на ежегодные призы, оба из которых он взял единогласным голосованием судей. Те, кто слышал, как он читал свой тезис на медицинском выпускном, не скоро забудут впечатление, произведенное его прекрасным личным видом и манерами, ни всеобщий интерес, возбужденный в аудитории, когда он читал, с его прекрасной дикцией, ту поразительную статью под названием «Неразрешенные туманности в жизненной науке». Это было общее замечание факультета, — и старый доктор Киттредж, который приехал специально, чтобы послушать мистера Лэнгдона, сердечно согласился с этим, — что никогда не было диплома, заполненного с тех пор, как было основано учреждение, присвоившее ему степень доктора медицины, который нес бы с собой больше обещаний профессии, чем тот, который носил имя

Бернардус Кэрил Лэнгдон

ГЛАВА XXXII

ЗАКЛЮЧЕНИЕ. Мистер Бернард Лэнгдон, как только получил свою степень, в соответствии с советом одного из своих учителей, с которым он часто консультировался, взял офис в центре города, где он учился. Он думал о начале в пригороде или каком-то более отдаленном районе города.

— Нет, — сказал его учитель, а именно я, — не делайте ничего подобного. Вы созданы для лучшего вида практики; не ограничивайте себя внешней клиентурой, такой, какая принадлежит практикующему второго класса. Когда такой парень, как вы, выбирает свой путь, он должен немного смотреть вперед. Заботьтесь обо всех бедных, которые обращаются к вам, но оставьте классы, платящие половину, другому стилю врача, — людям, которые тратят половину своего времени на заботу о своих пациентах, а другую половину — на выжимание их денег. Идите за домами с парадными фасадами и южной экспозицией; люди внутри так же хороши, как и другие люди, и самые приятные, в целом, для заботы. У них должен быть кто-то, и они больше любят джентльмена. Не выбрасывайте себя. У вас хороший вид и приятные манеры. Вы носите белое белье по наследственному инстинкту. Вы можете произнести слово «вид». У вас есть все элементы успеха; идите и возьмите его. Будьте вежливы и щедры, но не недооценивайте себя. Вы будете полезны, во всяком случае; вы можете так же хорошо быть счастливы, пока вы этим занимаетесь. Высший социальный класс предоставляет несравненно лучших пациентов, если брать их в целом. К тому же, когда они не хотят выздоравливать и донимают вас до смерти, вы можете отправить их путешествовать. Слушайте меня сейчас и берите верхушки своей спаржи. Кто-то должен их иметь, — почему бы не вы? Если вы не используете свой шанс, вы получите объедки как само собой разумеющееся.

Мистер Бернард говорил как молодой человек, полный благородных чувств. Он хотел быть полезным своим ближним. Их социальные различия были для него ничем. Он никогда не будет ухаживать за богатыми, — он пойдет туда, куда его позовут. Он предпочел бы спасти жизнь бедной матери семейства, чем полдюжины старых подагрических миллионеров, чьи наследники зевали и потягивались эти десять лет, чтобы избавиться от них.

— Щедрые эмоции! — воскликнул я. — Лелейте их; держитесь за них, пока вам не исполнится пятьдесят, — пока вам не исполнится семьдесят, — пока вам не исполнится девяносто! Но делайте, как я вам говорю, — стремитесь к лучшему кругу практики, и вы обязательно его получите!

Мистер Лэнгдон сделал, как я ему сказал, — взял приличный офис, обставил его аккуратно, одевался с определенной элегантностью, вскоре завел приятный круг знакомых и начал прокладывать себе путь в правильный вид бизнеса. Я скучал по нему, однако, несколько дней, вскоре после того, как он открыл свой офис. По возвращении он сказал мне, что был в Рокленде, по специальному приглашению, чтобы присутствовать на свадьбе мистера Дадли Веннера и мисс Хелен Дарли. Он дал мне полный отчет о церемонии, который, я сожалею, не могу изложить полностью. «Хелен выглядела как ангел», — это, я уверен, было одно из его выражений. Что касается ее платья, я хотел бы дать детали, но боюсь совершить ошибки, как всегда делают мужчины, когда они берутся описывать такие вещи. Белое платье, во всяком случае, — в этом я уверен, — с цветами апельсина и самым удивительным кружевным вуалью, которую когда-либо видели или о которой слышали. Преподобный доктор Ханивуд совершил церемонию, конечно. Добрые люди, казалось, забыли, что у них когда-либо был другой священник, — за исключением дьякона Ширера и его группы недовольных, которые вели скучный бизнес в молитвенном доме, недавно занятом преподобным мистером Фэрвезером.

— Кто был на свадьбе?

— Все, почти. Они хотели сохранить это в тайне, но это было бесполезно. Поженились в церкви. Передние скамьи, старый доктор Киттредж и все люди из особняка и выдающиеся незнакомцы, — полковник Спроул и семья, включая молодого джентльмена Матильды, выпускника одного из пресноводных колледжей, — миссис Пикинс (бывшая вдова Роуэнс) и муж, — дьякон Сопер и многочисленные прихожане. Немного ближе к двери, Абель, человек доктора, и Элбридж, который вез их в церковь в семейном экипаже. Отец Фэрвезер, как они все называют его теперь, пришел поздно, с отцом Макшейном.

— А Сайлас Пекхэм?

— О, Сайлас покинул Школу и Рокленд. Слишком плохо показал себя в экзамене, проведенном попечителями. Переехал в Тамарак и думал о том, чтобы арендовать большой дом и «фермерствовать» на городских бедных.

* * * * *

Некоторое время спустя, когда я гулял с молодым другом вдоль парадных фасадов и южных экспозиций, кого бы я увидел, как не мистера Бернарда Лэнгдона, выглядящего удивительно счастливым и идущего в ногу рядом с очень красивой и необычайно хорошо одетой молодой леди? Он поклонился и приподнял шляпу, когда мы проходили мимо.

— Кто эта милая девушка, которую мой молодой доктор там держит?

— Кто это? — ответил он. — Вы не знаете? Ну, это ни больше ни меньше, как мисс Летиция Форестер, дочь — дочери — ну, великой банковской фирмы, вы знаете, Bilyuns Brothers & Forester. Познакомился с ней в деревне, говорят. Есть история, что они помолвлены, или скоро будут, если фирма даст согласие.

— О! — сказал я.

Мне это совсем не понравилось. Слишком молод, — слишком молод. Еще не занял никакой позиции. Нет права просить руки дочери Bilyuns Brothers & Co. К тому же, это испортит его для практики, если он женится на богатой девушке, прежде чем сформирует привычки к работе.

Я заглянул в его офис на следующий день. Коробка белых лайковых перчаток лежала открытой на столе. Треугольная записка, адресованная очень деликатным женским почерком, была различима среди кучи бумаг. Я как раз собирался призвать его к ответу за его действия, когда он оттолкнул треугольную записку в сторону и взял письмо с большой корпоративной печатью на нем. Он получил предложение кафедры профессора в древнем и выдающемся учреждении.

— Неплохо для двадцати трех лет, мой мальчик, — сказал я. — Я полагаю, вы будете думать, что должны быть женаты в один из этих дней, если примете эту должность.

Мистер Лэнгдон покраснел. — О нем ходили истории, он знал. Его имя упоминалось в связи с именем очень очаровательной молодой леди. Текущие отчеты не были правдой. Он встретил эту молодую леди и был очень доволен ею, в деревне, в доме ее деда, преподобного доктора Ханивуда, — вы помните мисс Летицию Форестер, которую я упоминал неоднократно? Приехав в город, он обнаружил свою деревенскую знакомую в социальном положении, которое, казалось, обескураживало его продолжающуюся близость. Он обнаружил, однако, что он был не нежеланным посетителем, и поддерживал дружеские отношения с ней. Но не было никакой правды в текущих отчетах, — никакой вообще.

Несколько месяцев прошло после этого визита, когда я случайно однажды вечером забрел в ложу в одном из главных театров города. Небольшая группа сидела на местах передо мной: джентльмен средних лет и его леди, впереди, и прямо позади них мой молодой доктор и та же самая очень красивая молодая леди, с которой я видел его гуляющим по тротуару перед парадными фасадами и южными экспозициями. Поскольку профессор Лэнгдон, казалось, был очень занят своей спутницей, и оба они выглядели так, как будто они наслаждались собой, я решил не делать свое присутствие известным моему молодому другу и тихо удалиться после того, как порадовал свои глаза видом их в течение нескольких минут.