«The Atlantic Monthly, Том 5, № 27, январь 1860 г.»

Но Ночь, которая дала ей христианскую душу, верную и мудрую, самостоятельную и стремящуюся, принесла также неожиданность и опасность, которые должны были подвергнуть ее испытанию; ибо однажды, когда охотник задержался на своем пути и внезапная полночь застала его за горой, далеко от покоя его очага и песни его любимицы, пришли красные пауни, вероломная шайка — вдвойне безбожная, потому что неблагодарная, ибо они преломили хлеб охотника и спали на одеяле охотника — и опустошили его очаг, и украли само его сердце. Ибо они тащили ее много страшных миль тьмы и смятения, через черные леса и мрачные расщелины скал; и там они раздели ее донага и привязали к столбу, когда день уже занимался. Но христианское сердце было внутри нее, и христианская душа поддерживала ее, и Бог христиан был рядом с ней; и так она стояла, и ждала, и была храбра.

И здесь она все еще стоит, как душа скульптора села перед ней в видении веры и нежности, чтобы принять ее образ, — стоит и ждет жалости и помощи от вас и меня, ее братьев и ее возлюбленных. Мы жаждем спасти ее и принять в свои сердца; мы тронуты ее положением, как Мишле говорит нам, что сердце зрителя тронуто прикованной Андромедой Пюже — того великого художника, в котором жила страдающая душа развращенного века и который всю свою жизнь ваял скорбных пленниц, — «Ах, если бы я был там, чтобы спасти дорогую!»

Но нам говорят об Андромеде, что, бессознательная и почти мертвая, она не знает, где она и кто пришел освободить ее; ибо, парализованная трением своих цепей и еще больше страхом, она не может стоять и кажется совершенно истощенной.

Не так с нашей Андромедой. Ужас овладевает ею, но также и негодование; она напугана, но храбра; она съеживается, но она отталкивает; и в то время как все ее прекрасное тело дрожит и отступает, ее лицо противостоит ее захватчикам, и ее твердый взгляд запрещает им. «Не трогайте меня!» — говорит она каждым дрожащим членом и каждой напряженной мышцей, чертами лица, красноречивыми от властного отвращения, — «Не трогайте меня!»

Ее губы дрожат, и слезы в ее глазах (мы не забываем, что это мрамор, о котором мы говорим — в ее глазах есть слезы), но они лишь задерживаются там; она не плачет сейчас; ее подбородок дрожит, и одна из ее рук судорожно сжата — но это от муки ее тяжкого испытания, а не от спазма смертельного страха. Хотя Небо и Земля, действительно, могли бы объединиться, чтобы помочь ей, мы все же знаем, что душа девы поможет сама себе — что ее надежда крепко держится, и ее мужество неустрашимо, и ее вера полна.

Среди ее переполняющих эмоций мы тщетно ищем стыд. Ее нагота — это грубая случайность ее подавляющей ситуации, о которой она беспокоится не больше, чем о своих натертых запястьях или растрепанных волосах. Что для такой королевы, как она, в том, что глаза ухмыляющихся зверей благословлены ее совершенными красотами?

Качества, которые составляют истинное величие в такой статуе, как эта, — если мы понимаем их правильно: во-первых, та возвышенная простота Идеи, которая всемогущественно управляет зрителем и одинаково вдохновляет его грубость или его культуру; во-вторых, та индивидуальность, та волнующая человечность чувства, которая держит его за самые сердечные струны и заставляет его забыть о мраморе, чтобы принять его за плоть и кровь; и, наконец, то чудесное мастерство тонкой манипуляции, которое, не пренебрегая ничем в мириадах анатомических и физиологических деталей — даже самым слабым вздохом или самым тусклым трепетом, — рассказывает, волокно за волокном, историю, которую все могут прочитать, и приходит к нам с рассказом, «чтобы удержать детей от игры, а стариков — от каминного угла».

Испытанная этим определением, мы верим, что «Белая пленница» доказывает свою претензию на подлинное величие и что она вскоре займет свое место, с согласия мира, в переднем ряду современных статуй — хорошая среди лучших, в своей плоти и крови и в своей душе. Она оригинальна, она верна, она американская; наши женщины могут смотреть на нее и говорить: «Она одна из нас», с большим удовлетворением, чем греческие женщины могли бы получить от Венеры Медицейской с ее незначительной головой и невозможным позвоночником.

Особенно верная американскому типу, по сравнению в статуях с привычным греческим, голова «Белой пленницы» большая; но что она слишком большая или в избытке по сравнению с наименьшей из тысячи женских голов, которые были собраны вокруг нее с тех пор, как она была впервые выставлена на публичное обозрение, мы не смогли обнаружить при повторных и тщательных осмотрах; и мы вынуждены рекомендовать таковые, которые могут быть применены к этому пункту, критическим легкомыслиям бойких джентльменов, которые находят бедра одновременно слишком широкими и слишком узкими, грудь слишком полной и слишком молодой, руки слишком скудными и слишком толстыми.

ЛЕСНЫЕ ФОТОГРАФИИ.

Мы обращаем внимание наших читателей на серию из двенадцати фотографических видов лесных и озерных пейзажей, опубликованных г-ном Дж. У. Блэком, Бостон, с негативов, сделанных г-ном Стиллманом в стране Адирондак. Точки обзора выбраны с тонким чувством художника, а запутанное изобилие и грация леса, с сиюминутным капризом солнечного пятна и тени, переданы с изысканной деликатностью. Все, что могло видеть всевидящее солнце в тех лесных глубинах, мы имеем здесь — эскизы лохматого Пана, схваченные врасплох во сне. Можно изучать эти картины, пока не станешь таким же знакомым, как белка, с папоротником, древесной корой, можжевельником и лишайником, пока не узнаешь каждый ствол, веточку и лист так же близко, как солнечный луч.

ОБЗОРЫ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЗАМЕТКИ.

Сравнительные жизнеописания Плутарха. Перевод, называемый Драйденовским. Исправлен по греческому тексту и пересмотрен А. Х. КЛАФОМ, в прошлом стипендиатом и тьютором Ориел-колледжа, Оксфорд, и бывшим профессором английского языка и литературы в Университетском колледже, Лондон. Бостон: Little, Brown, & Company. 1859. Пять томов. 8vo.

В этих пяти красивых томах мы, наконец, имеем действительно хорошее издание «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха на английском языке. Одна из самых восхитительных книг в мире, одна из немногих универсальных классик, впервые появляется на нашем языке в переводе, достойном своих достоинств.

Г-н Клаф, чье имя хорошо известно не только ученым, но и любителям поэзии, выполнил работу редактора с восхитительным усердием, верностью и вкусом. Работа по пересмотру была ни легкой, ни простой. Она, по сути, составила не намного меньше того, что потребовалось бы для создания нового перевода. Версии в переводе, который носит имя Драйдена, сделанные, как они были, разными руками и, по-видимому, не представленные на пересмотр какому-либо компетентному ученому, были неравномерны в исполнении и были обезображены многими ошибками, а также многим, что было небрежно по стилю. В то время, когда они были сделаны, ученость в Англии не была на высоком уровне. Бентли еще не поднял ее из посредственности, и переводчики не были стимулированы страхом ни перед суровой критикой, ни перед сравнением их трудов с какой-либо превосходной работой. Многочисленные недостатки этого перевода упоминаются Лэнгхорнами в предисловии к их собственному с некоторой ревнивой суровостью, которая придает необычную силу их предложениям. «Разнообразие стилей, — говорят они, — было не самым большим недостатком этого странного перевода. Он был полон грубейших ошибок. Невежество с одной стороны, и поспешность или небрежность с другой, наполнили его абсурдами в каждой Жизни и неточностями почти на каждой странице». Это суровое, возможно, крайнее суждение; но оно служит для того, чтобы показать трудности, которые сопровождали бы пересмотр такой работы. Эти трудности г-н Клаф справедливо встретил и преодолел. Мы не хотим сказать, что он свел всю книгу к совершенному единообразию или даже к полной элегантности и точности стиля; но он исправил неточности, он удалил главные признаки небрежности или спешки; и после тщательного сравнения значительной части работы в том виде, в каком она сейчас появляется, с греческим текстом, мы без колебаний говорим, что этот перевод отвечает не только требованиям современной учености, но и формирует книгу, одновременно по существу точную и восхитительную для обычного чтения.[A] Мы думаем, более того, что г-н Клаф был прав, выбрав так называемый перевод Драйдена в качестве основы своей работы. Его стиль не настолько стар, чтобы стать устаревшим, в то время как он все еще обладает многим из аромата и пикантности возраста. Книга интересна связью с ней Драйдена, но еще более — учитывая, насколько незначительной была эта связь, его единственным вкладом в нее была Жизнь Плутарха — тем фактом, что переводы некоторых Жизней были сделаны знаменитыми людьми, как, например, Алкивиада лордом-канцлером Сомерсом, а Александра — превосходным Джоном Эвелином; в то время как другие были сделаны людьми, которые, если не знамениты, то, по крайней мере, хорошо помнятся любителями литературы того времени — как Нумы сэром Полом Рико, турецким купцом и продолжателем любимой истории турок доктора Джонсона, — Отона другом Поупа, медицинским поэтом доктором Гартом, — Солона Кричем, переводчиком Лукреция, — Лисандра достопочтенным Чарльзом Бойлом, чье имя сохранено в спирте классической сатиры Бентли, — и Фемистокла Эдвардом, сыном сэра Томаса Брауна.

[Сноска A: Ради иллюстрации заботы и труда, уделенных г-ном Клафом пересмотру, мы открываем наугад Жизнь Диона, том V, стр. 291, и, сравнивая ее с оригинальным Драйденом, обнаруживаем, что на десяти страницах, до конца Жизни, есть только три, и то короткие предложения, в которых не были сделаны изменения той или иной степени важности. Эти изменения иногда составляют целый новый перевод, иногда состоят просто в исправлении нескольких слов. Повсюду видна рука тщательного ученого. Более ранние тома серии, вероятно, редко демонстрировали бы такие значительные изменения.]

Но труды г-на Клафа не были просто трудами пересмотрщика и корректора. Он значительно добавил к ценности работы случайными краткими сносками, а также примечаниями, содержащимися в приложении к каждому тому. Столь превосходны, действительно, эти примечания, столь полны знаний и информации, переданных в приятной манере, что мы не можем не чувствовать сожаления (не часто вызываемого комментаторами), что их число не больше. В дополнение к ним пятый том содержит очень тщательно подготовленный и полный Указатель Собственных Имен, за которым следует список для справки относительно их произношения.

Когда эта версия, которой Драйден дал свое имя, была сделана, не было другой на английском языке, кроме версии сэра Томаса Норта, которая была сделана не с греческого, а с французского языка Амио и была впервые опубликована в 1579 году. Это была хорошая работа для своего времени и достойная того, чтобы быть посвященной королеве Елизавете, хотя, как заявляет рыцарь, «она могла лучше понять ее на греческом, чем любой человек может сделать ее на английском». Ее стиль скорее крепкий, чем элегантный, разделяющий мужественную энергию языка своего времени и время от времени демонстрирующий нечто от того очарования причудливой простоты, которое принадлежит ее оригиналу, любимому Амио Монтеня. «Из всех наших французских писателей, — говорит несравненный эссеист, — я отдаю, по справедливости, я думаю, пальму первенства Жаку Амио»;[B] и вслед за этим он продолжает хвалить чистоту его стиля, а также глубину его знаний и суждений. Но, хотя Амио имел «истинное воображение» своего автора, он не всегда был точен в передаче его смысла. Ученый доктор Ги Патен говорит: «On dit que M. de Meziriac avoit corrigé dans son Amyot huit mille fautes, et qu'Amyot n'avoit pas de bons exemplaires, ou qu'il n'avoit pas bien entendu le Grec de Plutarque».[C]

[Сноска B: Эссе, Книга II. 4.]

[Сноска C: Patiniana.]

Восемь тысяч ошибок Амио не уменьшились при переходе в английский язык сэра Томаса Норта; но их число мало значило для читателей тех дней, которые находили в толстом фолианте достаточно интереса, чтобы избавить их от необходимости наводить справки о точности передачи смысла Плутарха. Со времени его первой публикации, более чем на сто лет, это была одна из самых популярных книг периода, что было доказано появлением шести последовательных изданий в фолио.[D] Некоторые из этих неуклюжих томов могли, без сомнения, быть использованы для целей столь же низких, как та, которую Кризаль в «Ученых женщинах» предлагает для аналогичного экземпляра Амио своей сестры: —

«Vos livres éternels ne me contentent pas; Et, hors un gros Plutarque à mettre mes rabats, Vous devriez bruler tout ce meuble inutile»;—

но более скучные книги того же размера, которых было много в те дни терпеливых читателей, имели бы равную ценность для таких экономных целей, как эта, и «Жизнеописания благородных греков и римлян того серьезного ученого философа и историографа Плутарха» были слишком занимательны для молодых и старых, чтобы их надолго оставляли спокойно на полке. Они были привычным чтением мальчиков, которым предстояло стать актерами в великой драме Восстания и Содружества, или которые чуть позже должны были посещать распутный двор Карла, представляя в своих собственных жизнях, будь то в лагере или при дворе, как патриоты или как предатели, параллели тем, которые они читали на весомых страницах старого биографа.

[Сноска D: В 1579, 1595, 1602, 1631, 1657, 1676 гг. Г-н Хупер в своем Введении к Гомеру Чапмена, Лондон, 1857 г., говорит, что «издание 1657 года было опубликовано под наблюдением прославленного Селдена». Мы не знаем его источника для этого утверждения. Факт, если он является таковым, весьма примечателен, так как смерть Селдена произошла в 1654 году.]

Ни в более недавние времена версия Норта не испытывала недостатка в поклонниках. Годвин заявлял, что, пока эта книга не попала ему в руки, у него не было подлинного чувства достоинств Плутарха или знания о том, что он был за писатель. Но главный интерес этого перевода в наши дни, за исключением того, что он обладает как сокровищницей хорошего материнского английского языка, исходит из того факта, что это была одна из книг умеренной библиотеки Шекспира, и та, которую он тщательно прочел, как видно из использования, которое он сделал из нее в своих собственных работах, особенно в «Кориолане», «Юлии Цезаре» и «Антонии и Клеопатре». Именно из фолианта достойного рыцаря он получил большую часть своей малой латыни и еще меньшего греческого. Он свободно пользовался тем, что было ему нужно; и сравнение отрывков, из которых он заимствовал, со сценами, основанными на них, интересно, как показывающее его использование самых слов автора перед ним, и как демонстрирующее новые облики, которые эти слова принимают под его пластичной рукой. У нас нет места для длинных выдержек; но короткая иллюстрация послужит для того, чтобы показать, что Шекспир — лучший переводчик Плутарха на английский, который у нас был. Сравните эти два отрывка: —

«Поэтому, когда ей [Клеопатре] посылали письма, как от самого Антония, так и от его друзей, она относилась к этому так легко и так сильно насмехалась над Антонием, что пренебрегла отправиться иначе, как на своей барже по реке Кидн; корма которой была из золота, паруса из пурпура, а весла из серебра, которые держали такт в гребле под звуки музыки флейт, свирелей, цитр, виол и других инструментов, на которых играли на барже. А что касается ее собственной персоны, она лежала под павильоном из золотой ткани, одетая и убранная как богиня Венера, обычно изображаемая на картинах; и рядом с ней, с обеих сторон от нее, хорошенькие красивые мальчики, одетые так, как художники изображают бога Купидона, с маленькими веерами в руках, которыми они навевали ветер на нее. Ее дамы и дворянки также, самые красивые из них, были одеты как Нимфы Нереиды (которые являются русалками вод) и как Грации; некоторые управляли рулем, другие присматривали за снастями и канатами баржи, из которой исходил удивительно проходящий сладкий аромат духов, которые надушили берег пристани, переполненный бесчисленными множествами людей. Некоторые из них следовали за баржей вдоль берега реки; другие также выбегали из города, чтобы увидеть ее прибытие. Так что в конце концов побежали такие множества людей один за другим, чтобы увидеть ее, что Антоний остался один на рыночной площади, на своем императорском месте, чтобы давать аудиенцию». — НОРТ, Плутарх, Жизнь Антония, стр. 763. Изд. 1676 г.

Энобарб. Когда она впервые встретила Марка Антония, она прибрала его сердце к рукам на реке Кидн.

Агриппа. Там она появилась, действительно; или мой репортер хорошо придумал за нее.

Эно. Я расскажу вам. Баржа, в которой она сидела, подобно полированному трону, Горела на воде: корма была из чеканного золота; Пурпурные паруса, и так надушены, что Ветры были влюблены; с ними весла были серебряные, Которые под мелодию флейт держали такт и заставляли Воду, которую они били, следовать быстрее, Как влюбленную в их удары. Что касается ее собственной персоны, она превзошла всякое описание: она лежала В своем павильоне (золотая ткань, из ткани), Превосходя ту Венеру, где мы видим Фантазию, превосходящую Природу: по обе стороны от нее Стояли хорошенькие мальчики с ямочками, как улыбающиеся Купидоны, С разноцветными веерами, чей ветер, казалось, Нагревал нежные щеки, которые они охлаждали, И то, что они делали, делали.

Агр. О, редкая удача для Антония!

Эно. Ее прислужницы, подобно нереидам, / Как множество русалок, окружали ее, / Превращая свои поклоны в украшения: у руля / Стоит, казалось, русалка; шелковые снасти / Натягиваются от прикосновений этих нежных, как цветы, рук, / Которые ловко выполняют свою работу. С баржи / Странный невидимый аромат поражает чувства / На прилегающих пристанях. Город выплеснул / Свой народ навстречу ей, и Антоний, / Восседавший на троне на рыночной площади, сидел один, / Насвистывая в пустоту, которая, если бы не была пуста, / Тоже отправилась бы поглазеть на Клеопатру, / Создав брешь в самой Природе.

Антоний и Клеопатра. Акт II. Сц. 2.

Работа творческого воображения Шекспира редко проявляется более отчетливо, чем в подобных случаях, когда мы видим точный источник, из которого он черпал, во всех его первоначальных ограничениях и самобытном характере. Книги были для него подобны золотым слиткам, которые, проходя через горнило его разума, выходили оттуда в виде чеканной монеты, имеющей хождение во все времена. Глядя на некоторые его пьесы, можно сказать, без реального, хотя и с кажущимся противоречием, что никто никогда не заимствовал из книг больше, и все же никто никогда не был обязан им меньше. Для римских времен ему служил Плутарх, подобно тому как Холиншед и Холл снабжали его материалом для английских хроник. Под руководством Плутарха он бродил по улицам Древнего Рима и знакомился с поведением его мужей. Он более римлянин, чем сам Плутарх, и божественным правом воображения делает себя гражданином Вечного города. В то время как Шекспир с такой пользой использовал Плутарха, Бен Джонсон, напротив, кажется, почти ничего не заимствовал у него в своих римских пьесах. Он брал то, что ему было нужно, из латинских авторов и преуспел в латинизации своих пьес — в придании своим персонажам римского облачения, но не римского духа.

Перевод Драйдена появился ближе к концу XVII века и около пятидесяти лет занимал в глазах читающей публики примерно то же место, что и перевод Норта для предыдущих поколений. Несомненно, именно эту версию читала миссис Фицпатрик, развлекаясь во время своего уединения в Ирландии, как она рассказывает Софии Уэстерн, «много читая из „Сравнительных жизнеописаний“ Плутарха». Но в конце концов ее вытеснил перевод братьев Лэнгхорн, который, несмотря на недостаток живости, тяжеловесность периодов и формальный стиль повествования, сохранил свое место в качестве популярной версии Плутарха вплоть до сегодняшнего дня. Трудно удержаться от желания — так мало духа Плутарха сохранилось на их скучных страницах, — чтобы этих почтенных мужей постигла та же участь, что унесла кроткого аббата Рикара вместе с гриппом, когда он успел опубликовать лишь половину своего перевода философа из Херонеи.

Доказательством внутреннего очарования «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха служит то, что, несмотря на несовершенный вид, в котором они до сих пор преподносились английским читателям, их читали так постоянно и повсеместно.[E] Они доставляли одинаковое удовольствие всем возрастам и всем сословиям. Тяжелый фолиант снимали с нижней полки в тихих библиотеках английских загородных домов, и его читали старики у камина, девушки в ухоженных садах, мальчики, не интересовавшиеся никакой другой классикой. Дешевый двухколонный том в восьмую долю листа путешествовал в телегах разносчиков во все деревни Новой Англии, в хижины лесорубов на Западе. Он занимал свое место на полке с часами, имея своими спутниками лишь Библию, «Путь паломника» и Альманах. Ни один другой классический автор, возможно, за единственным исключением Эзопа, не был так широко читаем в Новое время; и популярные знания о людях Греции и Рима почерпнуты больше из Плутарха, чем из всех остальных античных авторов вместе взятых. Часто повторяемое изречение Теодора Газы, который, когда его однажды спросили, если бы знаниям грозил всеобщий крах и у него был выбор спасти одного автора, кого бы он выбрал, якобы ответил: «Плутарха», — «и, вероятно, мог бы привести такую причину», — говорит Драйден, — «что, спасая его, он обеспечил бы себе лучшую коллекцию из всех», — это изречение является лишь своего рода пророчеством решения простого народа, который выбрал Плутарха из всех остальных и находит, как говорит Амио, «никого другого столь же полезного и приятного для чтения, как он».[F]

[Сноска E: Мы не упомянули переводы «Избранных жизнеописаний» Плутарха, выполненные мистером Лонгом и опубликованные в серии «Еженедельных томов Найта» под названием «Гражданские войны в Риме», потому что, хотя они и выполнены с заслуживающим высочайшей похвалы мастерством, они представили английским читателям лишь ограниченное число биографий Плутарха. Мистер Клаф справедливо отмечает в своем предисловии, что его собственная работа не потребовалась бы, если бы мистер Лонг не ограничил свои переводы столь узкими рамками.]

[Сноска F: «De tous les auteurs», — говорит барон де Гримм, — «qui nous restent de l'antiquité, Plutarque est, sans contredit, celui qui a recueilli le plus de vérités de fait et de spéculation. Ses oeuvres sont une mine inépuisable de lumieres et de connaissance; c'est vraiment l'encyclopédie des anciens». Mémoires Historiques, etc., I., 312.]

И не только широкие массы читателей выбрали Плутарха своим любимым античным автором. Список великих и знаменитых людей, сделавших его своим спутником, длинный. Люди действия и люди мысли находили одинаковое удовлетворение на его страницах. Петрарка, первый ученый эпохи Возрождения, высоко ценил его и почерпнул из него многое из своих необычайных знаний. Эразм, первый ученый Реформации, сделал его труды предметом особого изучения и перевел с греческого значительную часть его «Моралий». Монтень взял на себя труд рассказать нам о своей привязанности к нему, и его «Опыты» полны доказательств этого. «Я никогда серьезно не приступал», — говорит он, — «к чтению какой-либо книги глубокой учености, кроме Плутарха и Сенеки».[G] А в другом эссе он добавляет: «Близость, которую я имел с этими двумя авторами, и помощь, которую они оказали моей старости и моей книге, целиком построенной на том, что я взял у них, обязывают меня защищать их честь».[H] И снова он заявляет: «Книги, которые я главным образом использую для формирования своих мнений, — это Плутарх, с тех пор как он стал французским, и Сенека».[I] Добродушная человечность и либеральная мудрость Плутарха снискали симпатию Монтеня, в то время как его дискурсивный стиль и любовь к рассказыванию историй не меньше соответствовали вкусу его последователя. Монтень, так сказать, делает Плутарха современником и использует его книги для иллюстрации текущих времен. Он знакомит его с новыми персонажами и читает его суждения о них. Он находит в нем сотню вещей, которые другие не заметили. Это широкий шаг от Монтеня к Руссо, и все же, несмотря на естественность одного и искусственность другого, между ними были некоторые точки сходства, и они гармонируют в своей любви к общему учителю. Руссо писал о Плутархе так, как чувствовал Монтень: «Dans le petit nombre de livres que je lis quelquefois encore, Plutarque est celui qui m'attache et me profite le plus. Ce fut la première lecture de mon enfance, et sera la dernière de ma vieillesse; c'est presque le seul auteur que je n'ai jamais lu sans en tirer quelque fruit».[J] «Сравнительные жизнеописания» Плутарха были одной из немногих книг, рекомендованных Екатерине II в России, как она сама нам рассказывает, чтобы утешаться и наставляться ими в течение первых несчастных лет ее горестной супружеской жизни. Возможно, не невозможно проследить в некоторых эпизодах ее позднейшей жизни результаты того, что она тогда прочла.

[Сноска G: Опыты. Книга I, глава 25.]

[Сноска H: Опыты, II. 23.]

[Сноска I: Там же, II. 10.]

[Сноска J: Прогулки одинокого мечтателя. Четвертая прогулка.]

И так мы могли бы продолжать накапливать имена известных всему миру мужчин и женщин, которые признавались в своих обязательствах перед старым биографом, — философы, как Бэкон, воины, как Бюсси д'Амбуаз, поэты, как Вордсворт; в то время как многие другие, кто был многим обязан ему, не делали открытого признания своего долга. Монтень где-то жалуется на нелицензированные заимствования у своего автора; а Юдалл в своем предисловии к «Апофтегмам» Эразма заявляет: «Едва ли можно поверить, как много и как дерзко обычные писатели, которые время от времени копировали его [Плутарха] труды, а также некоторые из тех, кто считал себя вправе контролировать и исправлять все людские дела, брали на себя смелость в отношении этого автора, который должен был быть встречен ими со всем почтением и со всем страхом сохранен от изменения, искажения или порчи».[K]

[Сноска K: Следующий отрывок представляет взгляд на некоторые способы использования повествований Плутарха в Средние века. «Or personne n'ignore que les chroniqueurs du moyen âge compilaient les faits les plus remarquables de l'Écriture Sainte ou des histoires profanes pour les mêler à leurs récits. C'est ainsi que ceux qui ont écrit la vie de Du Guesclin ont mis sur le compte de ce héros ce que Plutarque rapporte de plus mémorable des grands hommes de l'antiquité». — SOUVESTRE. Les Derniers Bretons. I. 147.]

Естественно возникает вопрос: каковы те качества Плутарха, которые сделали его столь всеобщим любимцем, которые привлекли к нему людей столь противоположных характеров и разных судеб? Недостаточно сказать, что любая подлинная биография представляет интерес, — что каждый человек испытывает любопытство к жизни другого человека и находит в ней иллюстрации к своей собственной. Другие авторы жизнеописаний не имели такой же удачи, как Плутарх. На одного читателя Светония или Диогена Лаэртского приходится тысяча читателей Плутарха. И дело не в том, что герои его биографий более велики или более знамениты, чем все остальные люди. Некоторые из самых благородных и известных людей Греции и Рима отсутствуют в списке Плутарха.[L] Истинные причины всеобщей популярности «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха кроются не столько в их героях, сколько в его манере обращения с ними и в качествах его собственной натуры, проявленных в его книге. У гробницы Ахилла Александр заявил, что считает его счастливым, имея столь знаменитого поэта, чтобы прославить его деяния; и едва ли менее удачливы были те, у кого был такой биограф, как Плутарх, чтобы записать их жизни. Он сам дал нам свое представление об истинном призвании биографа и в этом в значительной степени объяснил секрет своего превосходства. «Следует помнить», — говорит он, — «что мой замысел — писать не истории, а жизнеописания. И самые славные подвиги не всегда дают нам наиболее ясное представление о добродетели или пороке в людях; иногда менее значительное дело, выражение или шутка лучше информируют нас об их характерах и склонностях, чем самые знаменитые осады, величайшие вооруженные силы или самые кровавые сражения, какие бы то ни было. Поэтому, как портретисты более точны в линиях и чертах лица, в которых виден характер, чем в других частях тела, так мне должно быть позволено уделять мое более пристальное внимание знакам и проявлениям душ человеческих; и, пока я стремлюсь через них изобразить их жизни, пусть мне будет позволено оставить более важные дела и великие битвы для описания другими».[M]

[Сноска L: В «Воспоминаниях» Роджерса приводится высказывание Граттана: «Из всех людей, если бы я мог вызвать одного, это был бы Сципион Африканский. Ганнибал был, возможно, более великим полководцем, но не столь великим и добрым человеком. Эпаминонд сделал не так много. Фемистокл был мошенником». Любопытно, что Фемистокл — единственный из этих людей, о ком у нас есть биография Плутарха. Его жизнеописания Сципиона и Эпаминонда утрачены. Ганнибал не входил в рамки его замысла.]

[Сноска M: «Жизнь Александра», в начале.]

Именно верность этому принципу, его обращение с событиями и обстоятельствами главным образом как с иллюстрациями характера, его изображение черт человеческих душ и составляет высшую заслугу Плутарха как биографа. Он не историк; он часто пренебрегает хронологией и не учитывает последовательность событий; он опускает многие инциденты и избегает деталей национальных и политических дел. Прогресс развития или упадка государств нельзя узнать из его страниц. Но если читать его «Жизнеописания» в хронологическом порядке, многое можно вывести из них о моральном состоянии и изменениях сообществ, в которых процветали люди, чьи характеры и действия он описывает. Таким образом, биография бросает случайный свет на историю. Успехи Александра свидетельствуют о падении греческого духа и иллюстрируют извечную слабость восточных тираний. Победы и поражения Пирра одинаково демонстрируют силу республиканского Рима. Характер и судьба Марка Антония показывают эту силу в ее упадке и предвещают близкое падение римских свобод. Таким образом, в его длинной серии жизнеописаний благородных греков и римлян мотивы и принципы, лежавшие в основе характеров людей, которые формировали судьбу Греции и Рима, взаимные влияния их времен на этих людей и этих людей на их времена — все это можно проследить с большей или меньшей отчетливостью и уверенностью. Целью Плутарха не было показать их в последовательной эволюции, но, достигая поставленной цели, он не мог не сделать их явными для вдумчивого читателя. Его книга, хотя и не является историей, бесценна для историков.

Но характер самого Плутарха, не меньше, чем его метод написания биографий, объясняет его всеобщую популярность и придает его книге особое очарование и ценность. Он был человеком широкой и щедрой натуры, сильных чувств, утонченных вкусов, быстрой восприимчивости. Его ум был воспитан на усвоении лучших знаний своего времени и дисциплинирован изучением как книг, так и людей. Он заслуживает титула философа; но его философия была скорее практического, чем умозрительного характера, — хотя он был сведущ в мудрейших доктринах великих учителей античной мысли и в некоторых своих моральных трудах показывает себя их не недостойным последователем. Прежде всего, он был человеком веселого, добродушного и восприимчивого нрава. Любитель справедливости и свободы, его симпатии всегда на стороне того, что правильно, благородно и почетно. Он верил в божественное устройство мира и смутно видел сквозь туманы и тени язычества признаки мудрости и правосудия высшего Провидения. Для него человек не казался единственным вершителем своей судьбы, но скорее бессознательным агентом в осуществлении замыслов Высшей Силы; и все же, поскольку эти замыслы можно было распознать лишь смутно и несовершенно, благороднейшим человеком был тот, кто был наиболее верен вечным принципам права, кто был наиболее независим от случайностей и перемен фортуны, кто, «укрепленный совестью и неприступной волей», стремился жить в самых мужественных и самодостаточных отношениях с миром, не боясь и не надеясь на многое в отношении неопределенностей будущего, и кто

«metus omnes et inexorabile fatum / Subjecit pedibus».

Во всем своем характере Плутарх показывает себя одним из лучших примеров просвещенного язычника позднего классического периода. Его сочинения содержат практическую сущность результатов греческой и римской жизни и мысли. Его интеллект, одинаково далекий от суеверий и скептицизма, был открыт с широкой восприимчивостью, которая иногда граничит с доверчивостью, к преданиям о ранних чудесах, к сообщениям о недавних знамениях и к историям о делах и изречениях людей.[N] Свидетельства, на основании которых он сообщает, часто недостаточны для подтверждения утверждений, которые он делает; но его готовность рассказывать ходячие истории придает его биографиям особое своеобразие, добавляя к их занимательности и в то же время к их ценности как репрезентаций общих верований и популярных фантазий. Он один из лучших рассказчиков античности, и из его работ легко можно было бы составить серию «Персидских анекдотов» о древних людях. «Такие анекдоты», — говорит он в своем «Жизнеописании Тимолеона», — «не будут, полагаю, сочтены ни чуждыми моей цели написания жизнеописаний, ни бесполезными сами по себе такими читателями, которые не слишком спешат или заняты другими делами». Именно эта полнота анекдотов, которая, пожалуй, больше, чем любое другое качество его сочинений, делает его любимцем как мальчиков, так и мужчин. Он бережно хранит меткие изречения, а его собственные размышления часто эпиграмматичны по выражению и всегда полны здравого смысла.

[Сноска N: Существует два примечательных отрывка в «Жизнеописании Кориолана», которые иллюстрируют мнения Плутарха по этим вопросам. Первый (ii. 91) касается божественного влияния на человеческую волю и действие; второй (ii. 97-98) относится к способу рассмотрения событий, кажущихся невероятными. Последний особенно отличается здравым смыслом и ясностью изложения. Он завершается памятным изречением: «Знание божественных вещей по большей части, как говорит Гераклит, теряется для нас из-за недоверия».]

В своем «Жизнеописании Демосфена», в отрывке, который приятен из-за личного упоминания, Плутарх говорит о преимуществе, которое было бы для такого писателя, как он, проживать в каком-нибудь городе, приверженном свободным искусствам и многолюдном, где он мог бы иметь доступ ко многим книгам и ко многим людям, от которых он мог бы почерпнуть такие факты, которых нет в книгах. «Но что касается меня», — говорит он, — «я живу в маленьком городке, где я желаю оставаться, чтобы он не стал еще меньше». И он продолжает оправдываться за свое несовершенное знание римского языка, что делает его непригодным для проведения сравнения между речами Демосфена и Цицерона. Но, хотя его знакомство со структурой и силой языка, возможно, было недостаточным, чтобы позволить ему отважиться на литературную критику, его знакомство с книгами римлян было значительным, и он тщательно изучил греческих авторов, которые писали о римских делах. Его собственная библиотека или библиотеки, к которым он имел доступ в Херонеи, должны были быть хорошо укомплектованы книгами, наиболее важными для его исследований. Говорят, что он цитирует двести пятьдесят авторов, около восьмидесяти из которых входят в число тех, чьи работы были полностью или частично утрачены. Он тщательно использовал свои материалы, которые, конечно, были более обильными для его греческих, чем для его римских повествований. «Если мы хотим подвергнуть «Сравнительные жизнеописания» Плутарха суровой проверке», — говорит мистер Лонг, которому как никому другому лучше судить об этом предмете с авторитетом, — «мы должны тщательно изучить его римские жизнеописания. Он говорит, что знал латынь несовершенно, и он жил при Империи, когда многие образованные римляне имели лишь поверхностное знакомство с ранней историей своего государства. Поэтому мы должны ожидать, что он будет недостаточно информирован о римских институтах; и мы можем обнаружить у него некоторые ошибки. И все же, в целом, его римские жизнеописания не часто передают ошибочные представления; если детали неточны, общее впечатление верно. Их можно читать с пользой тем, кто стремится узнать что-то о римских делах и не обладает достаточными знаниями, чтобы обнаружить ошибку. Они, вероятно, содержат так же мало ошибок, как и большинство биографий, написанных человеком, который не является соотечественником тех, чьи жизни он описывает».

И все же, несмотря на его общую точность и беспристрастный нрав, представления, которые Плутарх дает о характерах, которые он описывает, не всегда следует принимать как справедливые изображения. Бессознательная предвзятость или неверное понимание обстоятельств и отношений иногда приводит его к явной несправедливости. Так, например, в то время как он сурово обходится с Демосфеном и выставляет многие его действия в слишком неблагоприятном свете, он, с другой стороны, интерпретирует поведение и характер Фокиона с явным снисхождением и представляет приукрашенный портрет человека, чья смерть превратила народные упреки в жалость, но была недостаточной, чтобы искупить ошибки его жизни.

Мистер Грот в своей «Истории» дает очень отличную оценку этим двум людям от той, к которой можно было бы прийти при прочтении только повествований Плутарха. И это иллюстрация одновременно честности античного биографа и способности современного историка, что мистер Грот нередко извлекает из собственного отчета Плутарха средства для исправления его ложной оценки мотивов и действий тех, кого он судил неверно.

В превосходном отрывке своего предисловия мистер Клаф отмечает, что

«Много было сказано о неточности Плутарха; и нельзя отрицать, что он небрежен в цифрах и иногда противоречит своим собственным утверждениям. Большим недостатком, возможно, является его страсть к анекдотам; он не может удержаться от повторения историй, невероятность которых он первым признает, которые, тем не менее, простым повторением оставляют несправедливые впечатления. Он несправедлив таким образом к Демосфену и Периклу — против последнего из которых, однако, он, несомненно, унаследовал предрассудки, которые Платон передал философам.

«Верно также, что его неисторическое обращение с предметами его биографии делает его часто неудовлетворительным и несовершенным в портретах, которые он рисует. Многое, конечно, в общественной жизни государственных деятелей может найти свое единственное объяснение в их политическом положении; и об этом Плутарх часто знает и думает мало. Насколько исследования современных историков преуспели в реальном восстановлении знаний об отношениях такого рода, настолько, несомненно, эти биографии нуждаются в их исправлении. И все же, в условиях неопределенности, которая должна сопровождать все современные реставрации, приятно, и, безусловно, также полезно, возвращаться к портретам, нарисованным до того, как новые мысли и взгляды заняли цивилизованный мир, без ссылки на такие спорные основания суждения, просто на широких принципах античного морального кодекса добра и зла. …. Мы имеем здесь верную запись исторической традиции эпохи Плутарха. Это то, во что во втором веке нашей эры греки и римляне любили верить о своих воинах и государственных деятелях прошлого. Как картина, по крайней мере, лучших греческих и римских моральных взглядов и моральных суждений, как представление результатов греческой и римской моральной мысли, доставленных не под давлением бедствия, а в том виде, в каком они существовали в обычные времена, и побуждали простых людей, в сельской местности, в их повседневной жизни, сочинения Плутарха имеют неоспоримую ценность».

Из всех биографий, содержащихся в его труде, ни одна не могла бы вызвать большего подозрения в неточности, чем жизнеописание Тимолеона, из-за необычайного характера как самого человека, так и инцидентов его карьеры. Его история читается как роман античных времен, как легенда о каком-то полумифическом герое, а не как правдивый отчет о реальном человеке. Пожалуй, нет среди его «Жизнеописаний» такого, которое Плутарх написал бы с большим воодушевлением, с более живыми симпатиями, чем это. И все же, несмотря на всю его кажущуюся невероятность, мало оснований сомневаться в его существенной правдивости. Он соответствует, за некоторыми незначительными исключениями, всему, что можно установить из других античных авторов, писавших об освободителе Сицилии; и даже Митфорд, со всем своим рвением в деле тиранов, может найти мало что, чтобы умалить похвалу Тимолеону или уменьшить наше доверие к правдивости отчета Плутарха о нем.

Но в дополнение к интересу, который принадлежит этим биографиям благодаря их внутренним качествам, на которые повлиял характер Плутарха, — помимо интереса, который обычный читатель или студент биографии и истории может найти в них, они обладают еще более глубоким интересом для исследователя человеческой природы в ее различных модификациях, под различными влияниями и в разные эпохи, демонстрируя ему в длинной серии многих главных героев языческого мира в такой форме, которая делает их пригодными для сравнения с выдающимися людьми христианских времен. Вопрос о влиянии христианства на характеры и жизни ведущих акторов в современной истории не менее важен, чем сложен в решении. Плутарх, лучше, чем любой другой античный писатель, предоставляет средства для оценки мотивов, принципов, объектов людей старого времени. Мы видим на его страницах, какими они были; мы видим различия между ними и людьми более поздних дней. Насколько эти различия являются проявлениями неполноценности или превосходства? Насколько они являются результатом влияния вторичных причин? насколько — изменения в религиозных верованиях?

Ни один человек, который много знает о ходе истории, не рискнет настаивать на каком-либо существенном изменении к лучшему, достигнутом до сих пор христианством в том, как ведутся дела в мире. Христианство еще не было по-настоящему испытано. Нации, называющие себя христианскими, все еще управляются по языческим принципам. Христианство по большей части было извращено и неправильно понято. Самые грубые ошибки преподавались во имя его, до сих пор преподаются во имя его. Ложь претендовала на авторитет истины, и ее претензия была удовлетворена. Поток, который вытекал чистым из своего источника, был пойман в грязные цистерны, был направлен в узкие каналы, был сделан застойным в пустынных водоемах и широко распространенных сорных болотах. Учение Христа имело до сих пор в мире лишь очень немногих слушателей, которые поняли его. Многие современные вероучения могли бы с пользой вернуться к язычеству для улучшения. Это извращение христианства является главным элементом трудности прослеживания реального влияния истинного христианского учения на характер. Именно это заставляет нас проводить параллель не столько между реальными характерами античных и современных времен, если мы хотим правильно понять различия между ними, сколько между тем, что мы можем предположить в качестве идеальных стандартов язычника и христианина. Но рассматривать этот предмет с полнотой и в манере, которой он заслуживает, увело бы нас слишком далеко от Плутарха, и мы сделали достаточно, предложив его как предмет для размышления тем, кто читает его «Жизнеописания».

Одним из наиболее заметных различий в положении античного и современного человека является то, которое было тихо и постепенно вызвано наукой; но его эффект мало признается массой людей или самыми широко распространенными церквями. Это различие его признанных отношений к вселенной. В то время как эта земля считалась центральной точкой и главным усилием творения, в то время как сама земля была неизвестна, а все области пространства рассматривались как пустые и незаселенные, за исключением изобретений фантазии, человек, возможно, казался себе существом больших пропорций и значительной важности. Он измерял себя с богами и полубогами и находил себя не намного их ниже. При чтении Плутарха нельзя не поразиться мужественной уверенности в себе его лучших людей действия. Их благочестие не имело слабости самоуничижения. Они обладали благочестием по отношению к себе, так же как и по отношению к богам. Тимолеон, которого сопровождала удача, ожидающая благородный характер, воздвиг в доме, который сиракузяне даровали ему, алтарь [греч.: Automatia], что, как мистер Клаф хорошо отмечает в примечании, «почти эквивалентно Спонтанности. Его успехи пришли, как будто сами собой». Акт был признанием божественной милости и утверждением в то же время его индивидуальной независимости действия. Этот дух самозависимости был величайшей чертой греческого и римского язычества; и именно в этом, если в чем-то, превосходство характера проявляется в людях античных времен. Знаменитый отрывок в трагедии Сенеки, в котором Медея утверждает себя как достаточную, чтобы стоять в одиночку против вселенной, содержит его сущность и является его полным выражением.

Nutr. Spes nulla monstrat rebus adflictis viam.

Med. Qui nil potest sperare, desperet nihil.

Nutr. Abiere Colchi; conjugis nulla est fides; Nihilque superest opibus e tantis tibi.

Med. Medea superest; hic mare et terras vides, Ferrumque, et ignes, et deos, et fulmina. Medea, Act ii. 162-167.

Вот уверенность в себе в своей высшей точке; сила решительной воли, измеряющая себя в одиночку и бесстрашно против всех сил, человеческих и божественных.

Но как необходимое следствие этого духа, как его подразумеваемое дополнение в балансе человеческой природы, мы находим, как отчетливую черту в жизнях многих самых мужественных античных людей, случайное преобладание духа уныния, признание конечной слабости человека, когда он оказывается один на один со стеной противостоящих обстоятельств и непреодолимой силой Судьбы. Воля сильна, но силы вне воли сильнее. Мужественность может не подвести, но сам человек может быть сломлен. Ни учения естественной религии, ни доктрины философии, ни поддержка здорового сердца не достаточны для человека в кризисе величайшего испытания. Без чего-то за пределами этого, выше этого, без сознательной зависимости от Всемогущества человек должен в конце концов утонуть под ударами неблагоприятной фортуны. Возьмите примеры этих великих людей у Плутарха и посмотрите на конец их жизней. Сколько из них являются простыми признаниями поражения! Фемистокл приносит жертвы богам, пьет яд и умирает. Демосфен принимает яд, чтобы спасти себя от попадания в руки своих врагов. Цицерон предлагает убить себя в доме Цезаря и оказывается убит лишь из-за отсутствия решимости убить себя. Брут говорит другу, который убеждает его бежать: «Да, мы должны бежать; но не ногами, а руками», — и падает на свой меч. Катон спокойно ложится ночью, читает Платона о душе, а затем убивает себя; в то время как после его смерти жители Утики в один голос кричат, что он «единственный свободный, единственный непобежденный человек». Можно сказать, что даже в самоубийстве эти люди проявили мужественность своего нрава. Верно, но это была мужественность дезертира, который рискует быть расстрелянным ради того, чтобы избежать рисков и тягот службы на войне.[O]

[Сноска O: Существует поразительный отрывок в трактате Сенеки «De Consolatione», который, возможно, может быть не без оснований рассматриваем как выражение чувства, общего среди лучших язычников в отношении смерти, — чувства глубокой печали. Он говорит: «Mors dolorum omnium solutio est et finis, ultra quam mala nostra non exeunt, quae nos in illam tranquillitatem, in qua antequam nasceremur jacuimus, reponit». xix. 4.]

Опять же, мы должны довольствоваться скорее намеком, чем развитием предмета для размышления и изучения, который предоставляет Плутарх, и неохотно проходить мимо, даже не взглянув на них, обширных областей мысли, которые лежат на его страницах. Мы рады верить, что благодаря отличному изданию перед нами его «Жизнеописания» будут читаться шире, чем когда-либо. В этой стране, где тенденция вещей направлена к ограниченному, но равному развитию каждого индивида в социальной и политической жизни, и, следовательно, к производству единообразной посредственности характера и действия, эти биографии имеют особую ценность, как демонстрирующие людей, развитых в обстоятельствах, широко контрастирующих с нашими собственными, и которые могут служить стандартами, по которым можно измерить некоторые из наших собственных недостатков или преимуществ. Здесь были люди, которые стояли на голову выше остальных своего времени; мы видим их сейчас, «сокращенными в тракте времени», — не такими, какими они казались своим современникам, а в чем-то вроде их реальных пропорций. Но величие этих пропорций по большей части остается неизменным. Как будет с нашими великими людьми через две тысячи лет? Будут ли многочисленные «самые выдающиеся люди Америки» казаться такими же большими тогда, как они кажутся сейчас? Будут ли речи наших популярных ораторов читаться тогда? Будут ли самые знаменитые из наших сенаторов знамениты тогда? Будут ли самые способные из наших генералов все еще собирать лавры?

Существует история, рассказанная ученым Эндрю Теве, главным космографом Генриха III, короля Франции и Польши, о том, что некий Триумфо из Камарино самым фантастическим образом вообразил и убедил себя, что действительно и по-настоящему однажды «он был собран в компании с Папой, Императором и несколькими Королями и Принцами христианского мира, (хотя все это время он был один в своей собственной комнате сам по себе,) где он вступил в, обсуждал и разрешал все государственные дела христианского мира; и он искренне верил, что он был самым мудрым человеком из них всех; и так он вполне мог быть, из компании». Фантастическое воображение этого Триумфо дает хорошую иллюстрацию реальности общения, которое тот, кто обладает Плутархом, может иметь в своей собственной комнате с величайшими и самыми интересными людьми античных времен. Если он достоин, он может сделать лучших из них своими близкими. Он может жить с ними как со своими советниками и своими друзьями. Будет ли он верить, что он «самый мудрый человек из них всех», сомнительно; но, как бы то ни было, он обнаружит себя в их компании становящимся мудрее, сильнее, нежнее и правдивее.

Хорошо было сказано, что «Сравнительные жизнеописания» Плутарха — это книга для тех, кто может благородно мыслить, дерзать и действовать».

«Потерянные и найденные; или Жизнь среди бедных». Сэмюэл Б. Халлидей. Нью-Йорк: Блейкман и Мейсон. 1859.

Утверждалось — наиболее решительно теми, кто наиболее справедливо пробовал это, — что ни один дом никогда не был построен достаточно большим, чтобы две семьи могли жить в нем прилично и комфортно. И все же в этот нынешний год благодати, 1859, полмиллиона мужчин и женщин — две трети населения Нью-Йорка — вынуждены по причине своей собственной бедности и алчности некоторых капиталистов жить в том, что технически известно как «доходные дома», или, более уместно, «казармы», — кирпичные остовы, возведенные Шейлоками, жаждущими двадцати процентов, и в которых живут — Бог знает как — от четырех до девяноста четырех семей в каждом. Из 115 986 семей, проживающих в городе Нью-Йорке, только 15 990 могут наслаждаться роскошью независимого дома; 14 362 другие семьи живут в сравнительном комфорте, по две в доме; 4 416 зданий содержат по три семьи каждое, и все же не подпадают под категорию доходных домов; а 11 965 жилых домов, которые остаются, являются домами для 72 386 семей, что составляет в среднем семь семей, или тридцать пять душ на каждый дом!

Но это только среднее значение. В одиннадцатом округе 113 задних домов (домов, построенных на задних частях глубоких участков и отделенных только узким и неизбежно темным и грязным двором от передних домов, которые также являются «казармами») содержат 1 653 семьи, или почти 15 семей, или 70 душ в каждом; 24 других содержат 407 семей, что составляет в среднем 80 душ в каждом; и в другом округе 72 таких дома содержат не менее 19 семей, или 95 душ в каждом!

Это кажется шокирующим. Но это отнюдь не худшее! В Нью-Йорке есть 580 доходных домов, которые содержат, по фактическому подсчету, 10 933 семьи, или около 85 человек в каждом; 193 других, которые вмещают по 111 человек каждый; 71 другой, которые охватывают по 140 каждый; и, наконец, 29 — эти должны быть самыми прибыльными! — которые имеют общую численность населения не менее 5 449 душ, или 187 на каждый дом!

Та часть Пятой авеню, которая удерживает главную часть богатства и моды Нью-Йорка, имеет протяженность около двух миль, или, считая обе стороны улицы, четыре мили. Эти четыре мили величественных дворцов заняты четырьмя сотнями семей; в то время как один квартал доходных домов, не в двухстах ярдах от Пятой авеню, содержит не менее семисот семей, или 3 500 душ! Семь таких кварталов, уместно замечает мистер Халлидей, содержали бы больше людей, чем город Хартфорд, который охватывает площадь в несколько квадратных миль.

Такие поразительные факты, как эти, прилежный Бокль 3000 года, намеревающийся написать историю нашей американской цивилизации, будет цитировать нытикам того дня как образцы нашего варварства девятнадцатого века.

«Но», — может возразить кто-то, — «если бы дома были комфортно устроены и земли действительно не хватало, в конце концов, этим людям было бы не так уж плохо».

«Доходный дом», который сейчас является одним из «институтов» Нью-Йорка, обычно стоит на участке 25 на 100 футов, имеет от четырех до шести этажей и разделен внутри так, чтобы содержать четыре семьи на каждом этаже — каждая семья ест, пьет, спит, готовит, стирает и дерется в комнате восемь на десять футов и спальне шесть на десять футов; если только, конечно, — «что случается очень часто», — говорит мистер Халлидей, — семья, арендующая эти две комнаты, не берет другую семью на постой или не сдает в субаренду одну комнату одной или даже двум другим семьям!

Но современные улучшения?

Один из самых больших и недавно построенных нью-йоркских «казарм» имеет квартиры для 126 семей. Он был построен специально для этого использования. Он стоит на участке 50 на 250 футов, вход в него осуществляется с боков из переулков шириной восемь футов, и из-за близости другой казармы равной высоты комнаты настолько затемнены, что в облачный день невозможно читать или шить в них без искусственного света. В нем нет ни одной комнаты, которая могла бы быть хоть как-то тщательно проветрена. Своды и канализации, которые должны отводить нечистоты 126 семей, имеют решетчатые отверстия в переулках и дверные проемы в подвалах, через которые зловонные и смертоносные миазмы проникают и отравляют сырой воздух дома и дворов. Туалеты для всего огромного заведения представляют собой ряд кабинок без дверей, доступных не только из здания, но даже с улицы. Комфорт здесь исключен; элементарная порядочность была сделана невозможной; и ужасные жестокости пассажирского судна повторяются изо дня в день — но в большем масштабе. И все же это типичный образец. И за такие отвратительные и неизбежно деморализующие жилища — за две комнаты, вонь, непристойность и мрак — бедная семья платит — а богатый строитель получает — «тридцать пять процентов ежегодно от стоимости квартир!»

Когда город имеет полмиллиона жителей, которые должны довольствоваться такими кварталами, как эти, в которых даже звери в поле погибли бы, удивляется ли кто-нибудь, что 18 000 женщин были арестованы в прошлом году? что за три месяца, закончившихся 31 января 1859 года, городская полиция произвела 13 765 арестов, из которых более одной трети составляли женщины, один из шести моложе двадцати лет и более половины моложе тридцати? что в 1855 году была одна смерть на каждые 26-1/3 населения? что в 1858 году пять городских диспансеров были призваны лечить (бесплатно) 65 442 младенца-пациента? что в 1855 году 1 938 младенцев родились мертвыми, а 6 390, или 1 из 99 населения, не дожили до конца первого года? в то время как в настоящее время 20 000 детей бродят по улицам и никогда не входят в классную комнату? С такими домами есть ли повод для удивления, что мужья убивают своих жен? что матери оскорбляют своих детей — и убили бы их тоже, если бы они не были прибыльными маленькими рабами, как показывает мистер Халлидей? что мужчины и женщины живут в пьяном оцепенении на добычу маленьких детей — часто не своих собственных, — отправленных просить милостыню, воровать или делать еще худшее? что даже самый конец человечества, чувство «чести среди воров», погибает здесь?