«The Atlantic Monthly, Том 1, № 6, Апрель 1858»

— Я не поверю в это! — говорит он. — Каждое ваше слово — это чудовищное оскорбление для меня и моей жены.

— Достаточно ли вы мужчина, сэр, — говорю я, прерывая его, чтобы сэкономить время и слова, — чтобы достать тот оплаченный счет, о котором вы только что говорили, из папки и немедленно поехать со мной в магазин модистки, с которой имеет дело миссис Ятман?

При этих словах он покраснел, тут же достал счет и надел шляпу. Я вынул из своего бумажника список с номерами пропавших банкнот, и мы немедленно покинули дом.

Прибыв к модистке (в один из дорогих домов Вест-Энда, как я и ожидал), я попросил о конфиденциальной беседе по важному делу с хозяйкой заведения. Это был не первый раз, когда мы с ней встречались по поводу одного и того же деликатного расследования. Как только она увидела меня, она послала за своим мужем. Я упомянул, кто такой мистер Ятман и что нам нужно.

— Это строго конфиденциально? — спрашивает муж. Я кивнул.

— И секретно? — спрашивает жена. Я снова кивнул.

— Видишь ли ты какие-нибудь возражения, дорогая, против того, чтобы оказать любезность сержанту и показать книги? — спрашивает муж.

— Никаких, любимый, если ты одобряешь это, — говорит жена.

Все это время бедный мистер Ятман сидел, являя собой картину изумления и горя, совершенно неуместный на нашем вежливом совещании. Книги были принесены — и одного минутного взгляда на страницы, где фигурировало имя миссис Ятман, было достаточно, и более чем достаточно, чтобы доказать правдивость каждого моего слова.

Там, в одной книге, был счет мужа, который мистер Ятман оплатил. А там, в другой, был личный счет, также вычеркнутый; дата оплаты — на следующий же день после пропажи кассы. Этот самый личный счет составлял сумму в сто семьдесят пять фунтов с лишним; и он охватывал период в три года. Ни одного взноса по нему не было сделано. Под последней строкой была запись следующего содержания: «Написано в третий раз, 23 июня». Я указал на нее и спросил модистку, означает ли это «прошлый июнь». Да, это означало прошлый июнь; и теперь она глубоко сожалела, что это сопровождалось угрозой судебного разбирательства.

— Я думал, вы даете хорошим клиентам кредит более чем на три года? — говорю я.

Модистка смотрит на мистера Ятмана и шепчет мне: — Не тогда, когда у мужа дамы начинаются трудности.

Она указала на счет, когда говорила. Записи после того времени, когда обстоятельства мистера Ятмана стали затруднительными, были такими же экстравагантными для человека в положении его жены, как и записи за год до этого периода. Если леди и экономила на других вещах, то уж точно не на одежде.

Теперь оставалось только для порядка проверить кассовую книгу. Деньги были внесены банкнотами, суммы и номера которых в точности совпадали с цифрами, указанными в моем списке.

После этого я счел лучшим немедленно забрать мистера Ятмана из дома. Он был в таком жалком состоянии, что я вызвал кэб и поехал с ним домой. Сначала он плакал и бредил, как ребенок; но я вскоре успокоил его — и должен добавить, к его чести, что он принес мне самые искренние извинения за свои слова, когда кэб подъехал к дверям его дома. В ответ я попытался дать ему несколько советов о том, как в будущем наладить отношения с женой. Он почти не обращал на меня внимания и поднялся наверх, бормоча себе под нос о разводе. Выйдет ли миссис Ятман из этой переделки ловко или нет — сомнительно. Я бы сказал, что она закатит истерику с визгом и таким образом напугает беднягу, заставив его простить ее. Но это не наше дело. Что касается нас, то дело теперь закончено; и настоящий отчет может быть завершен вместе с ним.

Остаюсь, соответственно, в вашем распоряжении,

Томас Булмер.

P.S. Должен добавить, что, покидая Резерфорд-стрит, я встретил мистера Мэтью Шарпина, который возвращался, чтобы собрать свои вещи.

— Только подумайте! — говорит он, потирая руки в отличном настроении. — Я был в той фешенебельной вилле; и как только я упомянул о своем деле, они тут же вышвырнули меня вон. Было два свидетеля нападения; и это стоит сотню фунтов, если стоит хоть фартинг.

— Рад за вашу удачу, — говорю я.

— Спасибо, — говорит он. — Когда я могу сделать вам такой же комплимент по поводу нахождения вора?

— Когда угодно, — говорю я, — ибо вор найден.

— Как я и ожидал, — говорит он. — Я проделал всю работу, а теперь вы вмешиваетесь и присваиваете все лавры. — Мистер Джей, конечно?

— Нет, — говорю я.

— Кто же тогда? — говорит он.

— Спросите миссис Ятман, — говорю я. — Она вам расскажет.

— Отлично! Я бы гораздо охотнее услышал это от нее, чем от вас, — говорит он — и в великой спешке направляется в дом.

Что вы об этом думаете, инспектор Тикстоун? Хотели бы вы оказаться на месте мистера Шарпина? Я бы не хотел, уверяю вас!

ОТ ГЛАВНОГО ИНСПЕКТОРА ТИКСТОУНА МИСТЕРУ МЭТЬЮ ШАРПИНУ.

12 июля.

Сэр,

Сержант Булмер уже сообщил вам, что вы отстранены от должности до дальнейшего уведомления. Теперь я уполномочен добавить, что ваши услуги в качестве сотрудника детективной полиции решительно отклоняются. Пожалуйста, примите это письмо как официальное уведомление о вашем увольнении из полиции.

Могу сообщить вам в частном порядке, что ваше увольнение не имеет целью бросить тень на вашу репутацию. Это лишь означает, что вы недостаточно проницательны для наших целей. Если нам и нужен новый рекрут, мы бы бесконечно предпочли миссис Ятман.

Ваш покорный слуга,

Фрэнсис Тикстоун.

* * * * *

Примечание к предыдущей переписке — Редактор, к сожалению, не в состоянии добавить какие-либо важные пояснения к последнему из опубликованных писем главного инспектора Тикстоуна. Было обнаружено, что мистер Мэтью Шарпин покинул дом на Резерфорд-стрит через четверть часа после своего разговора с сержантом Булмером — его манера выражала живейшие эмоции ужаса и изумления, а на левой щеке было яркое красное пятно, которое выглядело так, будто оно могло быть результатом того, что в народе называют звонкой пощечиной. Также слышали, как он, по словам приказчика на Резерфорд-стрит, использовал очень шокирующее выражение в отношении миссис Ятман; и видели, как он мстительно сжал кулаки, когда заворачивал за угол улицы. Больше о нем ничего не слышали; и предполагается, что он покинул Лондон с намерением предложить свои ценные услуги провинциальной полиции.

Об интересной семейной жизни мистера и миссис Ятман известно еще меньше. Однако было достоверно установлено, что за семейным врачом послали в большой спешке в тот день, когда мистер Ятман вернулся из магазина модистки. Соседний аптекарь вскоре после этого получил рецепт успокоительного средства для миссис Ятман. На следующий день мистер Ятман купил в аптеке нюхательную соль, а затем появился в библиотеке, чтобы спросить роман, который мог бы развлечь больную даму. Из этих обстоятельств был сделан вывод, что он не счел желательным осуществлять свою угрозу расстаться с женой — по крайней мере, в нынешнем (предполагаемом) состоянии чувствительной нервной системы этой дамы.

* * * * *

СООБЩЕНИЕ ПЧЕЛАМ.[A]

[Сноска A: Замечательный обычай, привезенный из Старого Света, некогда преобладал в сельских районах Новой Англии. В случае смерти члена семьи пчел немедленно извещали об этом событии, а их ульи облачали в траур. Считалось, что этот обряд необходим, чтобы пчелиные рои не покинули свои ульи в поисках нового дома.]

Вот это место; прямо через холм Пролегает тропа, которой я шел; Вы все еще можете видеть пролом в старой стене И камни-ступеньки в мелком ручье.

Там дом, с воротами, перечеркнутыми красным, И высокие тополя; И коричневая длина сарая, и скотный двор, И белые рога, мелькающие над стеной.

Там пчелиные ульи, расставленные на солнце; А внизу, у края Ручья — ее бедные цветы, заросшие сорняками, Анютины глазки и нарциссы, розы и гвоздики.

Прошел год, как черепаха ползет, Тяжело и медленно; И та же роза цветет, и то же солнце сияет, И тот же ручей поет о годе назад.

Тот же сладкий запах клевера в бризе; И июньское солнце теплое Запутывает свои огненные крылья в деревьях, Заходя, как тогда, за фермой Фернсайд.

Я помню, как с любовной заботой С моего воскресного пиджака Я счищал репейник, приглаживал волосы И охлаждал у ручья лоб и горло.

С тех пор как мы расстались, прошел месяц — Для любви — год; Сквозь буковые деревья я наконец взглянул На маленькие красные ворота и близкий журавль колодца.

Я вижу все это сейчас — косой дождь Света сквозь листву, Закатное зарево на ее оконном стекле, Цветение ее роз под карнизом.

Все так же, как месяц назад — Дом и деревья, Коричневый фронтон сарая, лоза у двери — Ничего не изменилось, кроме ульев с пчелами.

Перед ними, под садовой стеной, Туда и обратно Ходила, уныло напевая, маленькая работница, Драпируя каждый улей полоской черной ткани.

Дрожа, я слушал: летнее солнце Имело холод снега; Ибо я знал, что она сообщает пчелам о том, кто Отправился в путь, которым все мы должны пройти!

Тогда я сказал себе: «Моя Мэри плачет Сегодня по умершему: Возможно, ее слепой старый дед спит, Забыв тревогу и боль своей старости».

Но ее собака тихо заскулила; на пороге, С тростью у подбородка, Сидел старик; а работница все еще Пела пчелам, вылетающим и влетающим.

И песня, которую она пела с тех пор, В моих ушах звучит до сих пор: — «Оставайтесь дома, милые пчелы, не улетайте! Хозяйка Мэри умерла и ушла!»

ПЕРСИДСКАЯ ПОЭЗИЯ.

Барону фон Хаммер-Пургшталю, скончавшемуся в Вене в прошлом году, мы обязаны нашими лучшими знаниями о персах. Он перевел на немецкий язык, помимо «Дивана» Хафиза, образцы двухсот поэтов, писавших в течение пяти с половиной веков, с 1000 по 1550 год н.э. Семь мастеров персидского Парнаса — Фирдоуси, Энвери, Низами, Джалаледдин, Саади, Хафиз и Джами — перестали быть пустыми именами; а другие, такие как Фарид ад-Дин Аттар и Омар Хайям, обещают подняться в западной оценке. То, ради чего главным образом существуют книги, передано в этих богатых отрывках. Многие качества необходимы для создания хорошего телескопа — такие как широта поля зрения, легкость обзора меридиана, ахроматическая чистота линз и так далее, — но единственная выдающаяся ценность — это способность проникать в пространство; и в книгах много достоинств, но существенная ценность — это добавление знаний к нашему запасу путем записи новых фактов, а еще лучше — путем записи интуиций, которые распределяют факты и являются формулами, заменяющими все истории.

Восточная жизнь и общество, особенно в южных народах, находятся в резком контрасте с многообразными деталями, светской стабильностью и огромным средним уровнем комфорта западных народов. Жизнь на Востоке яростна, коротка, опасна и полна крайностей. Ее элементы немногочисленны и просты, не демонстрируя широкого диапазона и волнообразности европейского существования, но быстро достигая лучшего и худшего. Богатые питаются фруктами и дичью, бедные — коркой арбуза. Все или ничего — вот гений восточной жизни. Милость султана или его немилость — вопрос судьбы. Война предпринимается из-за эпиграммы или двустишия, как в Европе из-за герцогства. Плодородное солнце и внезапное и буйное изобилие, которое порождает его тепло, делают пропитание легким. С другой стороны, пустыня, самум, мираж, лев и чума угрожают ей, и жизнь висит на волоске от нехватки бурдюка воды. Сама география древней Персии показывала эти контрасты. «Империя моего отца, — сказал Кир Ксенофонту, — настолько велика, что люди погибают от холода на одном краю, в то время как задыхаются от жары на другом». Темперамент людей соответствует этой жизни в крайностях. Религия и поэзия — вся их цивилизация. Религия учит неумолимой судьбе. Она различает только два дня в истории каждого человека: день его рождения, называемый Днем Жребия, и День Суда. Мужество и абсолютное подчинение тому, что ему предначертано, — вот его добродетели.

Благосклонность климата, делающая пропитание легким и поощряющая жизнь на открытом воздухе, позволяет восточным народам иметь высокоинтеллектуальную организацию — оставляя в стороне, в настоящее время, гений индусов (более восточных во всех смыслах), которых никто не превзошел в величии их этических высказываний. Персы и арабы, имея много досуга и мало книг, необычайно чувствительны к удовольствиям поэзии. Лэйард привел некоторые подробности того эффекта, который импровизаторы производили на детей пустыни. «Когда бард импровизировал любовную песенку, волнение молодого вождя было почти неконтролируемым. Другие бедуины были едва ли менее тронуты этими грубыми размерами, которые оказывают такое же воздействие на дикие племена персидских гор. Такие стихи, распеваемые их поэтами-самоучками или девушками их лагеря, будут гнать воинов в бой, бесстрашных перед смертью, или станут достаточной наградой по их возвращении из опасностей набега или сражения. Возбуждение, которое они производят, превосходит действие вина. Тот, кто хочет понять влияние гомеровских баллад в героические века, должен стать свидетелем эффекта, который подобные сочинения оказывают на диких кочевников Востока». В другом месте он добавляет: «Поэзия и цветы — это вино и спиртные напитки араба; двустишие равно бутылке, а роза — рюмке, без вредного воздействия того и другого».

Персидская поэзия опирается на мифологию, немногие легенды которой связаны с еврейской историей и предшествующими традициями Пятикнижия. Главная фигура в аллюзиях восточной поэзии — Соломон. У Соломона было три талисмана: во-первых, перстень с печатью, которым он повелевал духами, на камне которого было выгравировано имя Бога; во-вторых, стекло, в котором он видел тайны своих врагов и причины всех вещей; в-третьих, восточный ветер, который был его конем. Его советником был Симург, царь птиц, всеведущая птица, которая жила с самого начала мира и теперь живет в одиночестве на самой вершине горы Каф. Ни один птицелов не поймал его, и никто из ныне живущих не видел его. От него Соломон научился языку птиц, так что он слышал тайны, когда бы ни заходил в свои сады. Когда Соломон путешествовал, его трон помещали на ковер из зеленого шелка, длины и ширины достаточной для того, чтобы на нем стояла вся его армия — люди располагались по правую руку от него, а духи — по левую. Когда все были в порядке, восточный ветер по его команде подхватывал ковер и переносил его со всем, что было на нем, куда он пожелает — армия птиц в то же время летела над головой, образуя навес, чтобы защитить их от солнца. Рассказывают, что когда царица Савская пришла навестить Соломона, он построил к ее прибытию дворец, пол или мостовая которого были из стекла, уложенного поверх проточной воды, в которой плавали рыбы. Царица Савская была обманута этим и приподняла свои одежды, думая, что ей придется пройти через воду. По случаю свадьбы Соломона все звери, нагруженные подарками, предстали перед его троном. Позади всех пришел муравей с травинкой: Соломон не пренебрег даром муравья. Асаф, визирь, в определенное время потерял печать Соломона, которую нашел один из дэвов, или злых духов, и, правя именем Соломона, обманывал народ.

Фирдоуси, персидский Гомер, написал в «Шахнаме» летопись легендарных и героических царей страны: Каруна (персидского Креза), неизмеримо богатого золотодела, который со всеми своими сокровищами лежит погребенным недалеко от пирамид, в море, носящем его имя; Джамшида, связывателя демонов, чье правление длилось семьсот лет; Кей-Кавуса, чей дворец был построен демонами на Эльбурсе, в котором золото, серебро и драгоценные камни использовались так расточительно, и такое сияние производил их совокупный эффект, что ночь и день казались одинаковыми; Афрасиаба, сильного, как слон, чья тень простиралась на мили, чье сердце было щедрым, как океан, а руки — как облака, когда идет дождь, чтобы радовать землю. Крокодил в бурном потоке не был в безопасности от Афрасиаба. И все же, когда он пришел сражаться против генералов Кавуса, он был лишь насекомым в руках Рустама, который схватил его за пояс и стащил с коня. Рустам почувствовал такой гнев на высокомерие царя Мазендерана, что каждый волос на его теле встал дыбом, как копье. Хватка его руки ломала жилы врага.

Эти легенды — с Хизром, источником жизни, Тубой, древом жизни — романы о любви Лейли и Меджнуна, Хосрова и Ширин, и те, что о соловье и розе — ныряние за жемчугом и достоинства драгоценных камней — кохоль, косметическое средство, которым жемчуг и брови неизгладимо окрашиваются в черный цвет — пузырь, в котором приносят мускус — пушок на губе, родинка на щеке, ресницы — лилии, розы, тюльпаны и жасмины — составляют основной образный ряд персидских од.

У персов есть эпосы и сказки, но по большей части они предпочитают короткие стихотворения и эпиграммы. Гномические стихи, правила жизни, выраженные в живом образе, особенно в образе, обращенном к глазу, и содержащиеся в одной строфе, всегда были в ходу на Востоке; и если стихотворение длинное, это лишь цепочка несвязанных стихов. Они используют непоследовательность, совершенно пугающую западную логику, и связь между строфами их более длинных од очень похожа на связь между рефреном наших старых английских баллад,

«Солнце ярко светит на Карлайлской стене»,

или

«Дождь идет каждый день»,

и основной историей.

Возьмите в качестве образцов этих гномических стихов следующие: —

«Тайну, что не должна быть разглашена, Не должен знать никто из твоего народа; Ты можешь повесить замок на ворота города, Но никогда — на рот врага».

Или это от Омара Хайяма: —

«На широких земных дорогах внизу Лишь двое идут довольными: Тот, кто знает, что правильно, а что запретно, И тот, от кого знание скрыто».

Или это от Энвери: —

«На принце или невесте ни один алмаз Не сиял так грациозно, Как свет предприимчивости, Сияющий в глазах молодого человека».

Или это от Ибн Йемина: —

«Двух вещей не желай, если любишь безмятежную жизнь: Женщину в жены, даже если бы она была коронованной королевой; И второе — деньги в долг, даже если улыбающийся кредитор скажет, Что не потребует долг до Судного дня».

Или это стихотворение о дружбе: —

«Тот, у кого тысяча друзей, не имеет ни одного друга, А тот, у кого один враг, встретит его повсюду».

Вот стихотворение о дыне, Адшеда из Мерва: —

«Цвет, вкус и запах, изумруд, сахар и мускус — Янтарь для языка, для глаза — редкая картина, Если разрезать плод на дольки, каждая долька — прекрасный полумесяц, Если оставить его целым, полная луна урожая здесь».

Хафиз — принц персидских поэтов, и в своих необычайных дарованиях он добавляет к некоторым атрибутам Пиндара, Анакреонта, Горация и Бернса проницательность мистика, которая иногда дает более глубокий взгляд на природу, чем тот, что принадлежит любому из этих бардов. Он обращается ко всем темам с легкой дерзостью. «Только тот, — говорит он, — пригоден для компании, кто знает, как ценить земное счастье по цене ночного колпака. Наш отец Адам продал Рай за два зернышка пшеницы; тогда не вини меня, если я ценю его в одну виноградную косточку». Он говорит Шаху: «Ты, правящий словами и мыслями, которые не слышало ни одно ухо и не мыслил ни один ум, стой твердо, пока твоя юная судьба не сорвет синий кафтан со старого седобородого неба». Он говорит: —

«Я бью по колесу небес, Когда оно не катится как надо; Я не из тех нытиков, Что падают на него и умирают».

Быстрота его поворотов всегда удивляет нас: —

«Смотри, как горят розы! Принеси вина, чтобы погасить огонь! Увы! пламя поднимается вместе с нами — Мы погибаем от желания».

В манере своего народа он изобилует многозначительными фразами, которые можно было бы выгравировать на лезвии меча и почти на кольце.

«В чести умирает тот, для кого великое всегда кажется удивительным».

«Вот итог: когда одна дверь открывается, другая закрывается».

«Со всех сторон засада, устроенная разбойничьими отрядами обстоятельств; вот почему всадник жизни погоняет своего коня на бешеной скорости».

«Земля — хозяин, который убивает своих гостей».

«Хорошо то, что идет по пути Природы. На прямой дороге путник никогда не промахнется».

«Увы! до сих пор я не знал, Мой проводник и проводник Фортуны — одно».

«Медная монета понимания Не считается с золотом любви».

«Написано на вратах Рая: «Горе дураку, который поддается Судьбе!»

«Мир — это великолепно одетая невеста; — Кто женится на ней ради приданого, должен заплатить своей душой».

«Развяжи узлы сердца; никогда не думай о своей судьбе: Ни один Евклид еще не распутал этот узел».

«В скорби обитает Яд, чтобы убить; Остерегайся приближаться к ним, Это все еще пагубно».

Гаремы и винные лавки лишь дают ему новую почву для наблюдений, откуда можно извлечь иногда более глубокую мораль, чем та, что дает размеренная трезвая жизнь, — и это предвидится: —

«Я буду пьян и опущен с вином; Сокровища мы находим в разрушенном доме».

Буйство, думает он, может сорвать с глубоко скрытой судьбы вуаль, которая ее покрывает: —

«Чтобы быть мудрым, тупой мозг так усердно пульсирует, Принесите связки вина для глупой головы».

«Строитель небес Разделил землю, Так что ни одна тропа Не ведет из нее вон».

«По дорогам чуда Вино ведет ум вон, Прямо, в сторону и вверх, На запад, на юг и на север».

«Стоит свод адамантовый До Судного дня; Винная чаша переправит Тебя через него».

Та стойкость и саморавенство каждой здоровой натуры, которые проистекают из чувства, что дух в нем целен и так же хорош, как мир, которые дают поэту право говорить с авторитетом и делают его объектом интереса, а каждую его фразу и слог значимыми, присутствуют в Хафизе и обильно укрепляют и облагораживают его тон.

У него был беглый ум, в котором каждая мысль и чувство легко приходили на уста. «Развяжи узлы сердца», — говорит он. Мы поглощаем достаточно элементов, но не имеем листьев и легких для здорового потоотделения и роста. Воздух бесплодия, некомпетентности в своих истинных целях присущ многим, у кого есть и опыт, и мудрость. Но широкое высказывание, река, которая создает свои собственные берега, быстрое восприятие и соответствующее выражение, конституция, для которой каждое завтра — новый день, которая равна нуждам жизни, одновременно нежная и смелая, с большими артериями — эта щедрость прилива и отлива удовлетворяет, и мы должны быть готовы умереть, когда придет наше время, получив свое удовольствие и удовлетворение. Разница не столько в качестве мыслей людей, сколько в силе их выражения. То, что сдерживается и тлеет в немом актере, не сдерживается в поэте, а переходит в новую форму, одновременно облегчение и творение.

Другое достоинство Хафиза — его интеллектуальная свобода, которая является сертификатом глубокой мысли. Мы принимаем религии и политику, в которые попадаем; и лишь немногие тонкие духи способны увидеть, что вся паутина условностей — это слабоумие тех, кого она запутывает, — что разум не терпит никакой религии и никакой империи, кроме своей собственной. Он указывает на это уважение к абсолютной истине использованием символов, которые наиболее стабильны и почтенны, и поэтому всегда провоцирует обвинение в безбожии.

Лицемерие — вечная мишень для его стрел.

«Давайте протащим рясу через ручей вина».

Он говорит своей возлюбленной, что не дервиш или монах, а влюбленный имеет в своем сердце дух, который делает аскета и святого; и, конечно, не их рясы и кривляния, а ее взгляды могут придать ему огонь и добродетель, необходимые для такого самоотречения. Зло не будет злом для Хафиза ради самого имени. Закон или статут для него — то же, что забор для проворного школьника — искушение для прыжка. «Мы бы не делали ничего, кроме добра; иначе пришел бы нам стыд в день, когда душа должна уйти отсюда; — и если бы они тогда отказали нам в Рае, сами гурии покинули бы его и вышли к нам».

Свою полную интеллектуальную эмансипацию он передает читателю. Нет примера такой легкости аллюзий, такого использования всех материалов. Ничто не слишком высоко, ничто не слишком низко для его случая. Он ничего не боится, он ни перед чем не останавливается. Любовь — это уравнитель, и Аллах становится конюхом, а небеса — чуланом в его дерзких гимнах своей возлюбленной или своему виночерпию. Этот безграничный устав — право гения. «Никакая злая судьба, — сказал Бетховен, — не может постичь мою музыку, и тот, кому она стала понятна, должен стать свободным от всей мелочности, которую другие тащат с собой».

Мы не хотим посыпать сахаром пауков в бутылках или пытаться сделать мистическую божественность из Песни Песней Соломона, тем более из эротических и вакхических песен Хафиза. Хафиз сам полон решимости бросить вызов всем таким лицемерным интерпретациям и срывает свою чалму и бросает ее в голову назойливого дервиша, а вслед за чалмой бросает свой стакан. Но любовь или вино Хафиза не следует путать с вульгарным разгулом. Важен дух, в котором написана песня, а не темы. Хафиз восхваляет вино, розы, дев, юношей, птиц, утро и музыку, чтобы дать выход своей огромной веселости и сочувствию ко всякой форме красоты и радости; и делает акцент на них, чтобы отметить свое презрение к ханжеству и низкой осторожности. Это естественные темы и язык его остроумия и восприятия. Но именно игра ума и радость песни он любит; и если вы примете его за низкого гуляку, он резко поворачивается к вам со стихами, которые выражают бедность чувственных радостей, и с равным огнем извергает самые неприятные утверждения героического чувства и презрения к миру. Иногда это взгляд с высоты мысли, как здесь: — «Принеси вина; ибо в зале аудиенций независимости души, что такое часовой или Султан? что такое мудрец или опьяненный?» — а иногда его пир, пирующие и мир — лишь еще один камешек в вечном вихре и революции Судьбы: —

«Я есть: то, что я есть, Мой прах будет снова».

Святой мог бы прислушаться к разгульному веселью Фальстафа; ибо оно создано не для того, чтобы возбуждать животные аппетиты, а чтобы дать выход радости высшего разума. Во всей поэзии правило Пиндара остается в силе — [греч.: sunetois phonei], оно говорит разумным; и Хафиз — поэт для поэтов, пишет ли он, как иногда, пером попугая, или, как в другое время, пером орла.

Каждая песня Хафиза дает новое доказательство неважности вашего предмета для успеха, при условии, что обращение с ним сердечно. В общем, что может быть утомительнее посвящений или панегириков, адресованных вельможам? И все же в «Диване» вы не стали бы их пропускать, так как его муза редко поддерживает его лучше.

«Какие прекрасные формы носят вещи, Теперь, когда Шах возвращается!»

И снова: —

«Твоих врагов преследовать, твоих завистников сразить, Арктур взвешивает ввысь утром и вечером свое копье».

И снова: —

«Мирза! где падает твоя тень, Красота сидит и Музыка зовет; Где приходят твой облик и милость, Все добрые существа имеют свой дом».

Вот пара величественных комплиментов его Шаху от родственного гения Энвери: —

«Не в своих домах стоят звезды, А над вершинами твоих!»

«От твоей ценности и веса звезды Гравитируют, И равновесие небес — это равновесие твоего дома!»

Рассказывают о Хафизе, что, когда он написал комплимент красивому юноше —

«Возьми мое сердце в свою руку, о прекрасный мальчик из Шираза! Я бы отдал за родинку на твоей щеке Самарканд и Бухару!» —

стихи дошли до ушей Тимура в его дворце. Тимур упрекнул Хафиза в неуважительном отношении к двум его городам, чтобы возвысить и украсить которые он завоевывал народы. Хафиз ответил: «Увы, мой господин, если бы я не был таким расточительным, я не был бы таким бедным!»

У персов был способ установления авторского права, самый надежный из всех приспособлений, с которыми мы знакомы. Закон газели, или короткой оды, требует, чтобы поэт вставил свое имя в последнюю строфу. Почти каждое из нескольких сотен стихотворений Хафиза содержит его имя, таким образом вплетенное более или менее тесно в предмет произведения. Это само по себе проверка мастерства, так как это самоназывание не совсем легко. Мы помним лишь два или три примера в английской поэзии: Чосера, в «Доме славы»; эпитафию Джонсона на своего сына —

«Бен Джонсон, его лучшее произведение поэзии»;

и Коули —

«Меланхоличный Коули лежал».

Но для Хафиза это легко. Это дает ему возможность самого игривого самоутверждения, всегда изящно, иногда почти в духе Фальстафа, иногда с женственной деликатностью. Он говорит нам: «Ангелы на небесах недавно учили его последние произведения». Он говорит: «Рыбы проливают свой жемчуг от желания и тоски, как только корабль Хафиза плывет по глубине».

«С Востока и с Запада никто не понимает меня; О, счастливее я, кто не доверяет никому, кроме ветра! Сегодня утром я слышал, как звучала лира звезд, «Более сладкие тона мы слышали от Хафиза!»

Снова —

«Я слышал арфу планеты Венера, и она сказала рано утром: «Я ученица сладкозвучного Хафиза!»

И снова —

«Когда Хафиз поет, ангелы слушают, и Анаитис, предводительница звездного воинства, зовет даже Мессию на небесах на танец».

«Никто не раскрывал мысли, как Хафиз, с тех пор как локоны Невесты-Слова были впервые завиты».

«Только тот презирает стихи Хафиза, кто сам по натуре не благороден».

Но мы должны попытаться придать некоторым из этих поэтических украшений метрическую форму, которую они, по-видимому, требуют: —

«Подходящие для лазурного аккорда Плеяд Песни, что я пел, жемчуга, что я сверлил».

Другое: —

«У меня нет припрятанного сокровища, И все же у меня богатое довольство; Первое от Аллаха к Шаху, Последнее досталось Хафизу».

Другое: —

«Высокое сердце, о Хафиз! хотя не твое Тонкое золото и серебряная руда; Более ценен для тебя дар песни, И еще более — ясное понимание».

Снова: —

«Ты, глупый Хафиз! скажи, знают ли мужланы Ценность оманского жемчуга? Отдай драгоценный камень, что затмевает луну, Благороднейшему, или никому».

Снова: —

«О Хафиз! не говори о своей нужде; Разве эти стихи не твои? Тогда все поэты согласны, Никто не может меньше сетовать».

Он утверждает свое достоинство как барда и вдохновенного человека своего народа. Визирю, возвращающемуся из Мекки, он говорит: —

«Не хвастайся опрометчиво, принц паломников, своей удачей, Ты действительно видел храм; но я — Господь храма. И никто не вдыхал из мускусного пузыря торговца, или из мускусного утреннего ветра, тот сладкий воздух, которым мне позволено дышать каждый час дня».

И с еще большей энергией в следующих строках: —

«Часто я говорил, скажу еще раз, Я, странник, не сбиваюсь с пути от самого себя. Я своего рода попугай; зеркало держат передо мной; То, что говорит Вечный, я, заикаясь, говорю снова. Дай мне что хочешь; я ем чертополох как розы, И в соответствии с моей пищей я расту и я даю. Не презирай меня, но знай, у меня есть жемчужина, И я только ищу того, кто ее примет».

И его право на признание было принято с самого начала. Погонщики мулов и верблюдов, проходя через пустыню, напевают отрывки из его песен не столько ради смысла, сколько из-за их радостного настроя и тона; а образованные персы знают его стихи наизусть. И все же Хафиз, по-видимому, не придавал своим песням большого значения, поскольку его ученики собрали их впервые только после его смерти.

В следующем стихотворении душа представлена как Феникс, опускающийся на Древо Жизни:

«Мой феникс давным-давно устроил / Свое гнездо в небесном своде; / Заточенный в клетку тела, / Он устал от надежд земных.

Вокруг этой кучи пепла / Теперь кружит птица изо всех сил, / Но в той благоуханной нише небес / Птица снова вьет гнездо.

Взлетит он однажды вверх, он присядет / На золотую ветвь Тубы; / Его дом на той усыпанной плодами арке, / Что дарит прохладу блаженным внизу.

Если над миром нашим / Мой феникс распростер крылья, / Как благодатно ложится на землю и море / Освежающая душу тень!

Обитает он в обоих мирах, / Видит часто под собой вращение планет; / Тело его целиком из воздуха соткано, / А душа — из любви Аллаха».

Вот ода, которая, как говорят, является любимой у всех образованных персов:

«Приди! — дворец небес покоится на воздушных столпах, — / Приди и принеси мне вина; дни наши — это ветер. / Я объявляю себя рабом той мужественной души, / Что узы и союзы земные раз и навсегда отвергает. / Говорил ли я тебе вчера утром, как Радуга небес / Принесла мне в чаше благовестие радости? / О высоколетящий сокол! Древо Жизни — твой насест; / Этот уголок скорби плохо подходит тебе для гнезда. / Внемли! Тебя зовут вниз с небесных валов; / Я не могу постичь, что держит тебя здесь в сетях. / У меня тоже есть совет для тебя; о, запомни и храни его, / Ибо я получил его от Мастера свыше: / Не ищи веры или истины в мире легкомысленных дев; / Тысячу женихов насчитывает эта опасная невеста. / Эту шутку [мира], что щекочет меня, оставь моему бродячему «я». / Прими все, что случается; открой свой лоб от локонов; / Ни мне, ни тебе не был дан выбор; / Ни стойкость, ни правда не принадлежат смеху розы. / Любящий соловей скорбит; — довольно причин для скорби; — / Почему птица завидует льющимся стихам Хафиза? / Знай, что бог даровал ему красноречие».

Вот маленькая эпитафия, которая могла бы выйти из-под пера Симонида:

«Подумай, бедное сердце, какую горькую шутку / Безумная Судьба сыграла с этим нежным юношей: / Вместо теплой груди из слоновой кости к его груди / Она положила плиту мрамора на его голову».

Кедр, кипарис, пальма, олива, фиговое дерево, обитающие в них птицы и садовые цветы никогда не отсутствуют в этих мускусных стихах и всегда упоминаются к месту. «Ивы», — говорит он, — «склоняются перед каждым ветром от стыда за свою бесплодность». Мы можем открыть наугад любой цветочный каталог.

«Влекомый дыханием клумб роз, / Я нашел рощу чистой поутру, / В концерте соловьев, / Чтобы исцелить мой пьяный мозг.

С отстраненным взглядом / Я посмотрел розе в глаза; / Роза в час сумерек / Пылала, как лампа поблизости.

Она гордилась своей красотой / И еще больше своей юностью, / В то время как своему пылающему сердцу / Соловей отдавал свою верность.

Сладкий нарцисс закрыл / Свой глаз, охваченный страстью; / Тюльпаны от зависти жгли / Родинки на своей алой груди.

Белые лилии продлили / Свой мечевидный язык к аромату; / Гроздья анемонов / Рассказывают свои милые секреты».

Далее у нас есть —

— «Весь день дождь / Тщетно омывал темные гиацинты, / Потоп может лить с утра до ночи, / Но не отмоет милых индианок добела».

И так далее, через многие страницы.

Следующий стих Омара Хайяма, кажется, принадлежит Хафизу:

«Каждое место, где тюльпаны щеголяют своим величием, / Выпило жизненную кровь великих; / Фиалки, что окрашивают те поля, / Это родинки красавиц, которых убило Время».

Как и эта картина первых дней весны от Энвери:

«Над садовой водой идет лишь ветер, / Чтобы отшлифовать и отполировать щеку волны; / Огонь погас в дорогом очаге, / Но он снова горит на храбрых тюльпанах».

Дружба — излюбленная тема восточных поэтов, и в этом они сравнялись с абсолютностью Монтеня.

Хафиз говорит —

«Ты не узнаешь тайны, пока не познаешь дружбу; ибо в нездоровое сознание не проникает небесное знание».

Ибн Йемин пишет так:

«Презирая толпу, / Я не нахожу себе равных в высшем кругу. / Друг — это слово королевского тона, / Друг — это стихотворение само по себе. / Мудрость подобна слону, / Высокому и редкому обитателю: / Он живет в пустынях или при дворах; / С торгашами он не водится».

Джами говорит —

«Друг — это тот, кто, преследуемый как враг, / Показывает себя еще более добрым, чем прежде; / Бросай в него камни или более грубые копья, / Он строит из камня и стали более прочный фундамент».

В отношении любовной поэзии Хафиза мы должны быть очень скупы на цитаты, хотя она составляет основу «Дивана». Он прошел через всю гамму страсти — от священной до границ и за границы профанного. То же смешение высокого и низкого, быстрота полета и аллюзий, которые запрещают наши более холодные музы, привычны для него. От простого текста —

«Химик любви / Эту бренную форму, / Будь она сделана из грязи, / Превратит в золото»,

или, из другой его любимой легенды о химии —

«Говорят, благодаря терпению мел / Становится рубиновым камнем; / Ах, да, но кровью истинного сердца / Мел становится багровым»,

он переходит к воспеванию своей страсти; и ничто в его религиозных или научных преданиях не является слишком священным или слишком далеким, чтобы не послужить знаком его возлюбленной. Луна думала, что достаточно хорошо знает свою орбиту; но когда она увидела изгиб на щеке Зулейки, она пришла в замешательство:

«И так как округлые линии начертаны / Вокруг губ моей любимой, / Сама Луна смотрит озадаченно / И колеблется в сомнении, / Не является ли сладкий изгиб, что округляет твой рот, / Ее истинным путем на Юг».

Его изобретательность никогда не спит:

«Ах, если бы я мог спрятаться в своей песне, / Чтобы целовать твои губы, из которых она льется!»

и играет тысячами милых любезностей:

«Да падет благо на твое мягкое сердце! / Доброе дело ты совершишь? / О, помолись за мертвых, / Которых сразили твои ресницы!»

И какое гнездо он нашел для своей прелестной птички, чтобы она могла в нем поселиться!

«Они устилают путь королей и царей / Драгоценностями и камнями ценными; / Но для твоей головы я сорву звезды / И вымощу твой путь глазами.

Я искал для тебя более дорогой купол, / Чем высокий дворец Махмуда, / И ты, возвращаясь, найдешь свой дом / В зенице ока Любви».

И Смерть не вырвет ее из его преследования:

«Если моя любимая уйдет / И будет искать в небесах более гордых друзей, / Боже упаси, чтобы мое гневное сердце / Искало утешения в другой любви!

Когда обруч синего горизонта / Немного сжимает меня здесь, / В тот же миг я умру / И отправлюсь искать тебя в той сфере».

Затем у нас есть все степени страстного самозабвения:

«Я знаю, эта опасная тропа любви / Никуда не ведет путника, / И все же мое воображение питается сладким ароматом / Твоих спутанных локонов.

В полночи твоих локонов / Я отрекаюсь от дня; / В кольце твоих розовых губ / Мое сердце забывает молиться».

И иногда его любовь поднимается до религиозного чувства:

«Погрузись в те гневные волны, / Отрекаясь от сомнений и забот; / Течение семи широких морей / Никогда не намочит твои волосы.

Склоняется ли лик Аллаха к тебе / С благостной любовью, / И ты не менее на око Аллаха, / О прекраснейшая! обращаешь свой взор».

Мы добавляем к этим фрагментам Хафиза несколько образцов других поэтов.

ХОДЖУ КЕРМАНИ.

ИЗГНАННИК. «В Фарсистане фиалка расстилает / Свои листья к соперничающему небу, — / Я спрашиваю: как далеко до потока Тигра / И виноградной лозы, что растет у него?

Кроме янтарного утреннего ветра, / Никто не приветствовал меня здесь; / Нет человека во всем Багдаде, / Чтобы предложить изгнаннику утешение.

Я знаю, что ты, о утренний ветер, / Веешь над лугом Кермана, / И ты, согревающий сердце соловей, / Знаешь сад моего отца.

О, почему пристрастная Фортуна / Изгнала меня из той светлой земли? / Пока я жду в Багдаде, / Тигр — это все, что я вижу.

У купца есть ценные товары / И драгоценные камни с омываемого морем берега, / И принцы предлагают мне милость, / Чтобы остаться в сирийской земле:

Но для чего золото, как не для подарков? / И мрачен без любви день; / И все, что я вижу в Багдаде, — / Это Тигр, чтобы унести меня прочь».

НИЗАМИ.

«Пока розы цвели вдоль равнины, / Соловей сказал соколу: / «Почему из всех птиц ты должен быть нем? / С закрытым ртом ты не произносишь, / Даже умирая, последнего слова человеку. / И все же ты сидишь на руке принцев / И питаешься грудью рябчика, / В то время как я, который сто тысяч драгоценностей / Расточаю в одном тоне, / Вот! я кормлюсь червями, / И мое жилище — терновник». — / Сокол ответил: «Будь весь во внимании: / Я, опытный в делах, / Вижу пятьдесят вещей, не говорю ни одной; / Но тебя люди не ценят, / Который, ничего не делая, говоришь тысячу. / Мне, назначенному для охоты, / Рука короля дает грудь рябчика; / В то время как болтун, подобный тебе, / Должен грызть червей в терновнике. Прощай!»

Следующие отрывки демонстрируют сильную склонность персидских поэтов к созерцательной и религиозной поэзии, а также к аллегории.

ЭНВЕРИ.

ТЕЛО И ДУША. «Художник в Китае однажды расписал зал; — / Такая паутина никогда не висела на стене императора; — / Одна половина из-под его кисти бежала богатыми красками, / Другую он коснулся лучом солнца; / Так что все, что радовало глаз на одной стороне, / То же самое, точка в точку, отвечало на другой.

В тебе, друг, найдена та тирийская палата; / Твой — устремленный к звездам свод, и основание на земле: / Одна ли половина изображена менее яркими красками? / Берегись, чтобы аналог не пылал светом!»

ИБН ЙЕМИН.

«Я прочитал на крыльце смелого дворца / На пурпурной табличке отлитые буквы: — / «Дом, пусть даже миллион зим старый, / Дом из земли в конце концов рушится; / Тогда добывай свои камни из кристального Всего / И строй купол, который не упадет».

«К чему», — восклицает мистик Фейси, — «дворцы и гобелены? К чему даже кровать?

Вечный Страж, который бодрствует / Всю ночь в земном сундуке тела, / Сделает из твоих рук подушку, / А из твоей груди — кобуру».

Строфа Хилали о Флейте — это роскошь идеализма:

«Слушай, что, то громко, то тихо, жалуется тоскующая флейта, / Без языка, желтощекая, полная ветров, что воют и вздыхают, / Говоря: «Милый, старая тайна остается, / Если я — это я, ты — это ты, или ты — это я».

Фарид ад-Дин Аттар написал «Беседы птиц», мистическую сказку, в которой птицы, собравшись вместе, чтобы выбрать своего короля, решают совершить паломничество к горе Каф, чтобы отдать дань уважения Симургу. Из этой поэмы, написанной пятьсот лет назад, мы приводим следующий отрывок как доказательство тождества мистицизма во все периоды. Тон вполне современный. В басне птицы вскоре устали от длины и трудностей пути, и в конце концов почти все сдались. Только трое проявили упорство и прибыли к трону Симурга.

«Птица-душа была пристыжена; / Их тело было полностью уничтожено; / Они очистились от пыли / И были одухотворены светом. / То, что было и не было, — Прошлое, — / Было стерто из их груди. / Солнце поблизости излучало / Яснейший свет в их душу; / Сияние Симурга излучалось / Как одно обратно от всех троих. / Они не знали, изумленные, являются ли они / Тем или этим. / Они видели себя все как Симург, / Себя в вечном Симурге. / Когда они смотрели на Симурга, / Они видели его среди себя; / И когда они смотрели друг на друга, / Они видели себя в Симурге. / Один взгляд сгруппировал две стороны. / Симург появился, Симург исчез, / Это в том, и то в этом, / Как мир никогда не слышал. / Так остались они, погруженные в чудо, / Бездумные в глубочайшем мышлении, / И совершенно не осознающие себя. / Безмолвно молились они Всевышнему / Открыть эту тайну / И отпереть / Ты / и / Мы. / Пришел ответ без языка. — / «Всевышний — это солнечное зеркало; / Кто приходит к Нему, видит себя в нем, / Видит тело и душу, и душу и тело: / Когда вы пришли к Симургу, / Трое в нем предстали перед вами, / И, если бы пятьдесят из вас пришли, / Так бы вы увидели себя как многих. / Его никто из нас еще не видел. / Муравьи не видят Плеяды. / Может ли комар схватить своими зубами / Тело слона? / То, что вы видите, — Он не есть; / То, что вы слышите, — Он не есть. / Долины, которые вы пересекаете, / Действия, которые вы совершаете, / Они лежат под нашим обращением / И среди наших свойств. / Вы как три птицы изумлены, / Нетерпеливы, бессердечны, сбиты с толку: / Далеко над вами я возвышен, / Ибо я в действии Симург. / Вы стираете мое высшее бытие, / Чтобы вы могли найти себя на моем троне; / Навсегда вы стираете себя, / Как тени на солнце. Прощай!»

Среди религиозных обычаев дервишей, по-видимому, есть астрономический танец, в котором дервиш имитирует движения небесных тел, вращаясь вокруг своей оси, в то время как он одновременно вращается вокруг шейха в центре, представляющего солнце; и, вращаясь, он поет песню Сеида Ниматоллы из Кухистана:

«Вращай шар! Я шатаюсь, я гужу, / Ни головы от ног не могу отличить, / Ни своего сердца от любви моей, / Ни чаши с вином от вина. / Все мое делание, все мое оставление / Не доходит до моего восприятия. / Потерянный во вращающихся сферах, я брожу / И знаю только, что люблю.

Я искатель камня, / Живой драгоценности Соломона; / С берега душ прибыл, / В море чувств нырнул; / Но что есть земля, или что есть волна, / Для меня, кто жаждет только драгоценность? / Любовь — это питаемый воздухом огонь, / Мое сердце — это ладан; / Как богатый алоэ, я пылаю, / И все же кадило не может знать. / Я всезнающий, но незнающий; / Не стою, не медлю в своем движении.

Не проси меня, как могут Муфтии, / Читать Коран; / Я люблю сладкий смысл — / Я топчу книгу под своими ногами.

Смотри! Божья любовь пылает выше, / Пока всякое различие не исчезнет. / Что такое мусульмане? что такое гяуры? / Все они — Любви, и все они — наши. / Я обнимаю истинно верующих, / Но я не считаю обманщиков. / Крепко к небесам моя грудь прильнула, / Не заботясь о низших вещах; / Внизу на земле, под ногами, / Что люди болтают, я не знаю».

* * * * *

АВТОКРАТ ЗА ЗАВТРАКОМ.

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК — СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ БОСУЭЛЛ. У греха много инструментов, но ложь — это рукоятка, которая подходит ко всем им.

— Я думаю, сэр, — сказал студент-богослов, — вы, должно быть, предназначали это как одно из изречений Семи Мудрецов Бостона, о которых вы говорили на днях.

— Благодарю вас, мой юный друг, — был мой ответ, — но я должен сказать что-то получше этого, прежде чем смогу претендовать на то, чтобы заполнить число.

— Учительница хотела знать, сколько таких изречений было записано, и какие, и кем сказаны.

— Ну, давайте посмотрим, — есть то самое, Бенджамина Франклина, «великого бостонца», в честь которого был назван этот парень. Конечно, он сказал много мудрых вещей — и я не уверен, что он не позаимствовал это — он говорит так, будто это старо. Но ведь он применил это так изящно! —

«Тот, кто однажды оказал вам любезность, будет более готов оказать вам другую, чем тот, кому вы сами оказали услугу».

Затем есть тот славный эпикурейский парадокс, произнесенный моим другом, Историком, в один из его ярких моментов:

«Дайте нам роскошь жизни, и мы обойдемся без ее необходимостей».

К ним, безусловно, нужно добавить то другое изречение одного из остроумнейших людей:

«Хорошие американцы, когда умирают, отправляются в Париж».

— Студент-богослов выглядел серьезным при этом, но ничего не сказал.

Учительница высказалась и сказала, что не думает, что остроумец имел в виду какое-либо неуважение. Это был просто другой способ сказать: Париж — это райское место после Нью-Йорка или Бостона.

Бойкий на вид человек, который вошел с молодым парнем, которого они называют Джон, — очевидно, незнакомец, — сказал, что есть еще одно изречение мудреца, которое он слышал; оно было о нашем месте, но он не знал, кто его сказал. — Вежливое любопытство было проявлено компанией, чтобы услышать четвертое мудрое изречение. Я отчетливо слышал, как он шептал молодому парню, который привел его на обед: «Рассказать?» На что был ответ: «Давай!» — Ну, — сказал он, — вот что я слышал:

«Бостонский Капитолий — это центр солнечной системы. Вы не смогли бы выковырять это из бостонца, даже если бы у вас был обод всего творения, выпрямленный в лом».

— Сэр, — сказал я, — я удовлетворен вашим замечанием. Оно выражает с приятной живостью то, что я иногда слышал, произнесенным со злобной тупостью. Сатира этого замечания по существу верна для Бостона — и для всех других значительных — и незначительных — мест, с которыми я имел честь быть знакомым. Кокни думают, что Лондон — единственное место в мире. Французы — вы помните строку о Париже, Дворе, Мире и т. д. — я хорошо помню, кстати, вывеску в этом городе, которая гласила: «Hotel de l'Univers et des États Unis»; и так как Париж есть вселенная для француза, конечно, Соединенные Штаты находятся вне ее. — «Увидеть Неаполь и умереть». — С меньшими местами все обстоит точно так же. Я ездил, читал лекции, вы знаете, и обнаружил, что следующие положения верны для всех них.

1. Ось земли заметно торчит через центр каждого города или городка.

2. Если с момента его основания прошло более пятидесяти лет, жители ласково называют его «добрым старым городом» (каким бы ни было его название).

3. Каждое собрание его жителей, которое собирается послушать незнакомца, неизменно объявляется «замечательно умной аудиторией».

4. Климат этого места особенно благоприятен для долголетия.

5. Он содержит несколько человек огромного таланта, мало известных миру. (Один или двое из них, вы, возможно, случайно помните, прислали короткие статьи в «Пактолиан» некоторое время назад, которые были «почтительно отклонены».)

Бостон точно такой же, как другие места его размера; — только, возможно, учитывая его отличный рыбный рынок, оплачиваемую пожарную команду, превосходные ежемесячные издания и правильную привычку писать английский язык, он имеет некоторое право смотреть свысока на толпу городов. Я скажу вам, однако, если вы хотите знать, в чем заключается настоящее оскорбление Бостона. Он осушает большой водораздел своего интеллекта и сам не хочет быть осушенным. Если бы он только отправлял прочь своих первоклассных людей, вместо второсортных (никаких обид хорошо известным исключениям, которыми мы всегда гордимся), мы были бы избавлены от таких эпиграмматических замечаний, как то, которое процитировал джентльмен. В этой стране никогда не может быть настоящего мегаполиса, пока самый большой центр не сможет осушить меньшие от их таланта и богатства. Я заметил, кстати, что люди, которые действительно живут в двух великих городах, отнюдь не так ревнивы друг к другу, как жители меньших городов, расположенных в пределах интеллектуального бассейна, или зоны всасывания, одного большого города, к претензиям любого другого. Вы не видите почему? Потому что их многообещающий молодой автор, восходящий юрист и крупный капиталист были выкачаны в соседний большой город — их самая красивая девушка была экспортирована на тот же рынок; все их амбиции направлены туда, и вся их тонкая позолота славы исходит оттуда. Я ненавижу маленькие подхалимские города.

— Не буду ли я так любезен привести какой-нибудь конкретный пример? — О, — пример? Вы когда-нибудь видели медвежий капкан? Никогда? Ну, не хотели бы вы увидеть, как я сую в него ногу? С чувствами высочайшего почтения я должен просить позволения быть извиненным.

Кроме того, некоторые из меньших городов очаровательны. Если у них есть старая церковь или две, несколько величественных особняков бывших грандов, кое-где старое жилище со вторым этажом, выступающим вперед (для удобства стрельбы по индейцам, стучащимся в парадную дверь со своими томагавками), — если у них есть, разбросанные повсюду, те мощные квадратные дома, построенные чуть более полувека назад и стоящие как архитектурные валуны, брошенные бывшим потопом богатства, чья отливная волна оставила их как свой памятник, — если у них есть сады с локтеобразными яблонями, которые проталкивают свои ветви через высокий дощатый забор и роняют свои плоды на тротуар, — если у них есть немного травы на боковых улицах, достаточно, чтобы обозначить тишину, не провозглашая упадка, — я думаю, я мог бы развалиться на части, после того как моя жизненная работа была бы закончена, в одном из этих спокойных мест, так же сладко, как в любой колыбели, в которой старик может быть укачан до сна. Я посещаю такие места всегда с бесконечным восторгом. Мой друг, Поэт, говорит, что быстро растущие города наиболее неблагоприятны для творческих и рефлексивных способностей. Пусть человек живет в одном из этих старых тихих мест, говорит он, и вино его души, которое поддерживается густым и мутным от грохота оживленных улиц, оседает, и, когда вы поднимаете его, вы можете видеть солнце сквозь него днем и звезды ночью.

— Думаю ли я, что маленькие деревни имеют самомнение больших городов? — Я не верю, что есть большая разница. Вы знаете, как они читают строку Поупа в самом маленьком городе нашего штата Массачусетс? — Ну, они читают ее

«Все — лишь части одного грандиозного КОРПУСА!»

— У чувств каждого человека есть парадная дверь и боковая дверь, через которые в них можно войти. Парадная дверь выходит на улицу. Некоторые держат ее всегда открытой; некоторые держат ее на защелке; некоторые — запертой; некоторые — на засове, с цепочкой, которая позволит вам заглянуть внутрь, но не войти; а некоторые заколачивают ее, так что ничто не может пройти через ее порог. Эта парадная дверь ведет в проход, который открывается в прихожую, а эта — во внутренние покои. Боковая дверь открывается сразу в священные комнаты.

Почти всегда есть хотя бы один ключ к этой боковой двери. Его годами носят спрятанным в материнской груди. Отцы, братья, сестры и друзья часто, но отнюдь не так повсеместно, имеют его дубликаты. Обручальное кольцо дает право на один; увы, если ни одного не дается вместе с ним!

Если природа или случай вложили один из этих ключей в руки человека, у которого есть инстинкт мучителя, я могу только торжественно произнести слова, которые Правосудие произносит над своей обреченной жертвой, — Господь помилуй твою душу! Вы, вероятно, сойдете с ума в разумные сроки — или, если вы мужчина, убежите и умрете с головой на бордюре, в Мельбурне или Сан-Франциско — или, если вы женщина, поссоритесь и разобьете свое сердце, или превратитесь в бледное, суставчатое окаменение, которое движется, как будто оно живое, или разыграете какую-нибудь настоящую жизненную трагедию или что-то еще.

Будьте очень осторожны, кому вы доверяете один из этих ключей от боковой двери. Сам факт обладания им делает тех, кто вам дорог, временами очень ужасными. Вы можете не пускать мир через свою парадную дверь или принимать посетителей только тогда, когда вы к ним готовы; но те, кто вашей плоти и крови, или определенных степеней близости, могут войти через боковую дверь, если захотят, в любой час и в любом настроении. У некоторых из них есть шкала всей вашей нервной системы, и они могут играть всю гамму ваших чувств в полутонах — касаясь обнаженных нервных окончаний, как пианист ударяет по клавишам своего инструмента. Я убежден, что есть такие же великие мастера этой игры на нервах, как Вьетан или Тальберг в своих областях исполнения. Супружеская жизнь — это школа, в которой встречаются самые искусные художники в этом отделе. Деликатная женщина — лучший инструмент; у нее такой великолепный диапазон чувств! От глубокого внутреннего стона, который следует за давлением на великие нервы права, до резкого крика, когда нити вкуса поражаются сокрушительным взмахом, — это диапазон, которым не обладает никакой другой инструмент. Несколько упражнений на нем дома чудесно подготавливают человека к его привычным трудам и невероятно освежают его, когда он возвращается с них. Никакой незнакомец не может извлечь много нот пытки из человеческой души; это требует того, кто знает ее хорошо — родителя, ребенка, брата, сестру, близкого человека. Будьте очень осторожны, кому вы даете ключ от боковой двери; слишком многие уже имеют их.

— Вы помните старую историю о добросердечном человеке, который поместил замерзшую гадюку к себе на грудь и был ужален ею, когда она оттаяла? Если мы берем хладнокровное существо к себе на грудь, лучше, чтобы оно ужалило нас и мы умерли, чем чтобы его холод медленно прокрался в наши сердца; согреть его мы никогда не сможем! Я видел лица женщин, которые были прекрасны на вид, но можно было видеть, что сосульки формировались вокруг сердец этих женщин. Я знал, какой леденящий образ лежал на белых грудях под кружевами!