«Десять лет у германской границы»

Шведы, норвежцы, датчане толпами стекались в нашу страну. В некоторых районах Запада во время предвыборных кампаний мой старый и остроумный друг, сенатор Картер, посмеиваясь, любил цитировать:

'The Irish and the Dutch,

They don't amount to much,

But give me the Scan-di-na-vi-an.'

Эти люди представляют собой силу в нашей политической жизни; однако они знали — будь то в Миннесоте, Небраске или в любом другом месте США, где им доводилось жить, — что наша страна не станет силой вмешиваться в замыслы ни России, ни Германии. И в Швеции, хотя король Густав и консерваторы с тревогой наблюдали за постоянным истощением крестьянского слоя нации из-за эмиграции в Соединенные Штаты, их отношение к нашей стране было исполнено дружелюбного снисхождения к юношеским глупостям. Король Оскар постоянно демонстрировал это, а король Густав из кожи вон лез, чтобы оказать знаки внимания нашему нынешнему посланнику мистеру Айре Нельсону Моррису. Тем не менее до недавнего времени американскую дипломатию не воспринимали всерьез, а с началом войны ее стали воспринимать еще меньше.

Итак, Швеция — опасающаяся России, сомневающаяся в Англии, кишащая немецкими пропагандистами, чьи правящие классы считали Францию несчастной страной, управляемой плебеями (roturiers) и педантами, и пренебрегавшая нашей страной во всем, кроме коммерции, где мы так и не использовали наши возможности по максимуму; Швеция, раздираемая яростными противоречиями между почти автократическими и крайне радикальными идеями, — находилась в опаснейшем положении с 1914 по 1918 год. Откровенно говоря, нет людей более приятных, чем представители высших кругов Швеции, которых встречаешь в их загородных имениях. Кроноваль, резиденция графа и графини Спарре, — одно из тех мест, где можно услышать голоса обеих сторон. И когда думаешь о шведском аристократе, невольно вспоминаешь слова Талейрана о людях с красными каблуками (talons rouges): «Когда старый порядок рухнет, большая часть очарования жизни исчезнет». При монархии жить очень приятно — для высших классов. Неудивительно, что они не хотят выпускать ее из рук. Рассматривая европейские вопросы, необходимо помнить, что швед и испанец — пожалуй, самые гордые народы на земле. Нельзя забывать и о другом: образованные классы мыслят имперски. И именно на этом качестве германские интриги играют в полную силу.

Скандинавская конфедерация — наподобие греческой, о которой мечтал король Греции Георг, — не вызывала горячего отклика у пангерманистов. К чести короля Густава следует заметить, что он, преодолев злобу, порожденную разделением стран, предпринял первый шаг к встрече трех королей в Мальмё в начале войны.

Когда Финляндия была аннексирована Германией, страх перед Россией в Швеции несколько утих. До этого Свен Хедин, которого подозревали в том, что он является орудием Германии, изо всех сил старался поднимать призрачную угрозу русского кошмара всякий раз, когда представлялась возможность. Ненависть и страх перед Россией вспыхнули с новой силой. Напрасно здравомыслящие люди убеждали, что у России будет предостаточно забот с восточным вопросом, с наблюдением за Японией, с удержанием своих устремлений в отношении Константинополя. Германская пропаганда неустанно поднимала вопрос о фортификации Аландских островов. Дания и Норвегия проявляли к нему острейший интерес; он доставлял немало хлопот графу Рабен-Левицову, когда тот занимал пост министра иностранных дел Дании, особенно после отделения Норвегии от Швеции; и с тех пор он оставался злободневным вопросом, не дававшем покоя министерству иностранных дел в Христиании. По вопросу Аландских островов ни русские, ни шведские дипломаты никогда не соглашались говорить иначе как в сугубо условных выражениях; однако, когда мне требовалось прояснить ситуацию, я обращался к умнейшему человеку в Дании — графу Гольштейну-Ледреборгу.

— Ум (De l'esprit)? — смеясь говорил он. — Ну да, ум у меня есть (mais oui, j'ai de l'esprit. Tout le monde le dit); но поговаривают и о другом. К счастью, скверный характер не отменяет ума (l'esprit). Вы ошибаетесь: умнейший человек в Дании — Эдвард Брандес. Впрочем, это отступление.

— Шведы, — говорил граф Гольштейн-Ледреборг, — в душе индивидуалисты. Они столько же вынесут германский уклад жизни, сколько совершат национальное самоубийство, бросившись в объятия Германии. Англия не добилась в Швеции никакого успеха, несмотря на весь такт ее посланников, потому что ее представления о Швеции носят сугубо островной характер. Она презирает эффективную пропаганду и никогда даже не пыталась понять шведов. Большинство шведов не участвует в выборах (1909 год). Судьбы Швеции находятся в руках Двора. Король в Швеции все еще король; но это пройдет, и вектор развития шведской нации будет все дальше уходить от политических идей Германии.

В 1911 году в Швеции было введено измененное либеральное избирательное право. Тем не менее государство и церковь остаются соединенными. Религия несвободна; занимать государственные должности может исключительно лютеранин. Партия «Молодая Швеция» в значительной мере управляется идеями немецкого историка Трейчке. Философия его трудов находит отражение на страницах Харальда фон Хьярне. Он патриот до мозга костей, однако, сознательно или нет, он играл на руку прусским пропагандистам. Его исторические труды представляют собой апофеоз жизней королей Карла XII и Густава Адольфа; а имперская идея, влекущая за собой милитаристские тенденции, озарена всем сиянием волшебного пера Хьярне. Швеция должна иметь боеспособную армию.

Когда Норвегия пригрозила выйти из состава унии — чье поведение во многом объяснялось неумелым правлением крайне обаятельного и беспечного короля Оскара, — шведская армия начала мобилизацию. Шведы — точнее, меньшинство шведов, правящая верхушка, — не могли и помыслить о том, что Норвегия способна стать полноценной нацией. «Мы должны воевать!» — заявляла «Молодая Швеция». Нетерпимая и властная, «Молодая Швеция» не осознавала, что ей придется иметь дело со старыми и молодыми норвежцами. И если испанец и швед — самые гордые люди в Европе, то норвежец и исландец — самые упрямые. Шведская гордость и норвежская стойкость, в которой изрядная доля приходится на твердолобость, столкнулись, и Норвегия превратилась в отдельную монархию с такими демократическими тенденциями, по сравнению с которыми американская демократия кажется чуть ли не деспотизмом.

После победы либералов в 1911 году наступила реакция. Немецкая пропаганда разжигала распаленный патриотизм шведского народа: «их армия слишком мала, флот неэффективен»; против России должна быть пущена в ход грубая сила оружия. На самом деле у России хватало проблем на Востоке; самые информированные шведские дипломаты признавали это, но пропаганда возымела успех; народ был одурачен; почти сорок тысяч крестьян и рабочих маршем направились к дворце короля Густава. Они собрали крупные денежные средства на усиление флота. «Этот крейсер, — заметил циничный военно-морской атташе, — однажды будет сражаться за Германию — когда на нас нападут желтые народы», — добавил он, чтобы пресечь дальнейшие вопросы.

Тем не менее германское влияние не делало ставку на «желтые народы». Все пули были нацелены против России. Русские неплохо разбирались в тайной дипломатии; однако — то ли потому, что они слишком презирали простой народ, то ли потому, что авторы, писавшие о России, были слишком зациклены на самих себе, — ничего не было сделано для того, чтобы эффективно противостоять этой пропаганде. Шведам внушали, будто Германия — лучше всего управляемая нация на лице земли, а Россия — худшая; будто Германия станет благожелательным защитником, тогда как Россия только и ждет возможности вероломно броситься на них. Русская литература не давала ни луча света. Она была серой или черной, а язык, на котором печатались русские газеты, стал непреодолимым барьером для понимания со стороны шведов, которые, разумеется, почти поголовно читали по-немецки.

«Молодая Швеция» верила, что первым шагом на пути к величию должно стать объявление войны России. Ничто не могло лучше соответствовать планам пангерманистов, поскольку для Швеции это означало союз с Германией. Шведские литераторы и университетские профессора, как правило, озвучивали прогерманские взгляды «Молодой Швеции». Были и исключения, но совсем немногие. И хуже всего было то, что эти люди искренне верили в то, что говорили. Их не подкупали деньгами. Они были польщены, если угодно, похвалами со стороны Германии. Каждое историческое исследование, каждый научный труд, каждый сколько-нибудь ценный поэтический сборник находили в Германии издателей и даже благосклонных критиков. Россия была врагом, причем, с точки зрения интеллектуального шведа, совершенно неграмотным.

Россия не могла предложить ничего, кроме коммерческих возможностей, сопряженных с огромным риском. Шведский капитал с легкостью можно было инвестировать дома, а при необходимости для излишков капитала имелись Соединенные Штаты или Германия. Описания русской жизни, выходившие из-под пера великих писателей, которые были обязаны знать ее лучше других, не внушали надежд на будущее России. У шведского ученого не было особой нужды жаловаться на немецкое влияние в своей стране, поскольку оно полностью отвечало его интересам. Правительство чествовало его — следуя германским примерам — и делало частью государственной машины. Даже английские интеллектуалы, которые, как прекрасно понимал каждый скандинав, должны были с недоверием относиться к Германии, признавали превосходство немецкой «культуры» (Kultur), не понимая, что это слово означает вовсе не культуру, а культ прусского апофеоза.

Один из самых приятных шведских профессоров, встреченных мной в Христиании на столетнем юбилее университета этого города, подробно обсудил со мной сложившуюся ситуацию. Я соприкасался с ним главным образом потому, что мне выпала честь представлять Джорджтаунский университет, и дополнительная честь — быть избранным деканом всех американских представителей, включая мексиканских и южноамериканских. Это происходило в 1911 году.

— Откровенно говоря, — сказал я, — не кажется ли вам, что вы, шведы, складываете все яйца в одну корзину? Какое вам дело до тевтонского и славянского споров? Вы неужели всерьез полагаете, что ультрабисмарковская политика,правляющая Германией, будет видеть в вас кого-то еще, кроме пешки в дипломатической игре? По-моему, вы как шведы должны содействовать объединению Скандинавии, и ваши дипломаты вместо того, чтобы подыгрывать Германии, должны сделать так, чтобы ей было выгодно поддерживать вас ровно в той степени, в какой вы сами того пожелаете. Вы продаете себя слишком дешево.

Его глаза сверкнули. — Вы рассуждаете совсем не как американец, — произнес он. Затем онхватился себя и стал вежлив, даже изыскан. — Я имею в виду, что вы говорите чересчур похоже на дипломатов старой школы тайной дипломатии.

— Я считаю, что в дипломатии существуют тайны, которых ни один дипломат никогда не раскрывает.

— Но вы хотите, чтобы мы попытались расчленить Россию и в то же время заигрывали с Германией ради усиления собственных позиций.

— Я такого не говорил. По тем или иным причинам немцы называют вас «глупыми шведами».

— Уже нет. Это в прошлом. Немцы признают наши достоинства, — с гордостью добавил он. — Англичане — нет. Русские видят в нас лишь свою добычу. Вы, будучи американцем, настроены пророссийски. Я слышал, будто вы настроены сугубо пророссийски. Не то чтобы, — поспешно добавил он, — вы были настроены антигермански. Немецкий электорат имеет большой вес в Соединенных Штатах, и вы не можете позволить себе роскошь быть таковым; иначе вы можете лишиться своего «местечка» (job), как выразился один из ваших министров в Стокгольме; но вы — признайтесь! — испытываете симпатию к русским.

— Они интересны. Мы, северяне, обязаны им благодарностью за их поведение во время нашей Гражданской войны. Антигерманец? Я люблю старую Германию; я люблю Веймар и Тироль; но, говоря лично от себя, я не люблю пруссификацию Германии. Я писал против «культуртрегерства» (Kulturkampf). Мне претит «прусский Святой Дух», который пытался командовать нами еще в восьмидесятых годах, однако мои немецкие коллеги признают тот факт, что я вижу хорошее в немецком народе и люблю многие его качества.

— И все же, — рассмеялся профессор, знакомый с одним из моих лучших друзей в Риме, — поговаривают, будто вы отправились за границу, чтобы смыть с себя последствия ваших выпадов на страницах Freeman's Journal против немецкого Святого Духа.

Я сменил тему; это было совсем не то, от чего мне приходилось отмываться.

— Германия — наш единственный друг, наш единственный интеллектуальный ровня, наш единственный близкий по крови сородич. Норвежцы ненавидят нас, датчане недолюбливают. Мы разделяем те же идеи, что и немцы, а именно: править должны избранные, а не те, кого просто выбрали. Это была идея Мартина Лютера, и именно его идея возвеличила Германию.

— Но разве в Северной Лиге, о которой мечтали граф Карл Карлсон Бонде и другие шведы, есть что-то противоречащее этой идее? Вы, шведы, похоже, уверены, что Мартин Лютер был непогрешим во всем, кроме религии. Вероятно, он с удовольствием приказал бы сжечь большинство из вас, хотя все вы и прошли конфирмацию.

Профессор рассмеялся: — Париж стоит мессы (Paris vaut une messe), — процитировал он. — Я признаю, что Лютер не одобрил бы религиозных взглядов наших образованных классов; но по крайней мере у нас есть видимость единства, в то время как у вас, как и у англичан, сотня религий и всего один соус. Наше лютеранство — великая связующая нить с Германией, наряду с нашей любовью к науке и верой в авторитет. Что же до Северной Лиги, граф Бонде был мечтателем.

— В Швеции всякий, кого не затронула пангерманская идея, считается мечтателем. Так ли это?

— Вы плохо осведомлены, — возразил он. — На вас повлияло датское окружение. Пока мы способны держать наш народ в узде, мы будем велики. Нам следует опасаться лишь социалиста. Решение в ключевых вопросах всегда должно оставаться за королем и правящими классами. Наша армия и флот будут пользоваться поддержкой всенародного голосования, как в Германии; они — гарантии нашего величия.

Таково было мнение большинства представителей автократических и военных — а быть военным тогда означало быть автократичным — кругов в 1911 году.

Позже я беседовал с одним из самых выдающихся норвежцев, профессором Моргенстьерном. Он казался исключением из общего поклонения немецкой культуре.

Шведа старой закваски невозможно было заставить увидеть, что политика Германии заключалась в том, чтобы держать три северные нации врозь — и не только северные нации, но и другие малые страны. Когда прямо перед войной Кристиан X и королева Александрина посетили Бельгию по случаю своего восшествия на престол, немецкие пропагандисты в Скандинавии были потрясены; это было ниже достоинства (infra dig). Это было «по-французски». «Король и королева Дании скоро посетят Эльзас-Лотарингию и наденут трехцветные кокарды!» — изрек разочарованный прихвостень при германской миссии.

В мои обязанности входило выяснять, что́ на самом деле имеют в виду различные министерства иностранных дел, а не то, что они официально заявляли. «Открытой дипломатии при ярком солнечном свете найдется немного примеров в Новое время. Секретность в дипломатии постепенно возрастала по сравнению с ситуацией четвертьвековой давности — и не столько из-за простой скрытности министров, сколько во многом из-за угасания интереса к иностранным делам».

Автор этих строк в Contemporary Review имел в виду Англию. В Соединенных Штатах этот недостаток интереса проявлялся еще сильнее. И по мере того как в Европе набирал силу милитаризм, задачей наблюдателя становилось выяснение того, что думает Адмиралтейство, ибо в Германии и Австрии, да и во Франции после дела Дрейфуса, необходимо было отчетливо понимать, к чему клонят военные диктаторы. Газеты порой вынюхивали определенные факты, которые министерства иностранных дел предпочитали скрывать. Однако даже самая прозорливая газета — в силу необходимости придерживаться определенной политической линии и сложности поиска людей, столь глупых или отважных, чтобы рисковать жизнью за деньги, — редко могла с уверенностью предсказать истинные намерения внешнеполитических ведомств. К тому же министерства иностранных дел, за исключением германского, в целом были «оппортунистическими».

Немногие знакомые мне дипломаты заблуждались на счет мирных заявлений кайзера. То, что он желал войны, казалось невероятным, поскольку за ним закрепилась репутация человека, умеющего считать издержки. Порой он проявлял недипломатичность, но его «бестактности» никогда не заходили настолько далеко, чтобы выдать истинные намерения Генерального штаба. То, что он жаждал превратить Балтийское море в немецкое внутреннее озеро, было очевидно. Шведский «активист» невозмутимо заявлял вам, что, если это правда, Германия станет относиться к Швеции, а возможно, и к другим скандинавским странам так же, как Великобритания относилась к Соединенным Штатам, — ведь Атлантический океан, как всем прекрасно известно, являлся «британским озером», и тем не менее оставался открытым для США!

В немецкой пропаганде в Швеции не было слабых мест. Пруссия использовала Лютеранскую церковь точно так же, как пыталась — но безуспешно — использовать немецких иезуитов. Лишь здравый смысл простых шведов уберег их от превращения немецкой культуры в неотъемлемую часть религии. Когда просочились сведения о том, что, несмотря на близкое родство русской царицы с германским императором, прусская каморра вознамерилась взять под контроль Россию, унизить ее и подчинить себе, среди лидеров нашлись те, кто осознал, к чему это приведет. Они видели Финляндию и Аландские острова онемеченными, а их ресурсы — продукцию их шахт и фабрик — столь же принадлежащими Германии, сколь и продукция заводов Круппа. Буржуазия и простой народ не видели в этом никакого будущего величия или выгоды.

Правда просачивалась наружу; лютеранский пастор с его неприязнью к демократии и любовью к самодержавной монархии («вся власть от Бога», — доводилось мне слышать его цитату без добавления того, что апостол Павел вовсе не утверждал, будто «все правители от Бога») не мог убедить мыслящего и трудолюбивого шведа в том, что религия означает подчинение иностранной державе. Лютеранская церковь, которая, как и все национальные церкви, была скована государственными путами, не могла дать вразумительного ответа на его сомнения, и тогда он обратился к социал-демократам. Правящий класс Швеции словно в упор не замечал роста демократических настроений в народных сердцах. Германия осознавала это и страшилась; однако в Швеции правители предпочитали игнорировать данный факт и его практические последствия, ужасаясь мощной волне эмиграции в Соединенные Штаты, но оставаясь совершенно равнодушными к ее влиянию на умонастроения шведского народа.

Однажды в Копенгагене король Густав спросил меня, почему так много его подданных эмигрируют в нашу страну. Шведский монарх — человек весьма серьезный, которого трудно отвлечь от темы, завладевшей его вниманием, а благополучие своего народа волновало его чрезвычайно. На этот вопрос было трудно отвечать, ибо любые сравнения всегда неприятны.

— Мне легче объяснить вам, сир, почему ваши подданные предпочитают оставаться на родине: когда они получают хорошую землю по дешевке и когда видят реальный шанс подняться по социальной лестнице выше своих отцов.

Он начал говорить, но этикет требовал смены обстановки. При следующей встрече он вернулся к этой теме. Было лучше, если бы говорил он, и говорил он хорошо. Мне стало очевидно, что в Швеции мало свободных пригодных для земледелия земель, которые можно было бы раздавать даром, а пропасть между классами оказалась не столь непреодолимой, как я полагал. Он разъяснил это предельно ясно.

Шведский социал-демократ жаждет равных возможностей, отсутствия войн, развязываемых правящими классами, и упразднения монархии. Его не слишком волнуют Центральные державы или Антанта. Он был рад видеть свержение Гогенцоллернов, но он немец в том смысле, что солидарен с немецкими социал-демократами, которые, по его мнению, были вынуждены временно отречься от своих принципов под угрозой быть брошенными на растерзание львам; и поскольку превыше всего он ценит умеренный материальный комфорт для себя и своей семьи, он не станет лезть на рожон ради мученического венца; но даже он стал жертвой умеренной немецкой пропаганды, будучи при этом слишком большим патриотом, чтобы принять ее целиком.

В последнее время, как нам известно, Либеральная партия набрала силу, и замыслы небольшой группы военных-активистов были сорваны чередой обстоятельств, среди которых разоблачения Люксурга далеко не последнюю роль; однако главной причиной стало заигрывание правительства с Германией, одним из проявлений которого служило то, что блокада союзников игнорировалась как факт, в то время как мифическая блокада со стороны Германии признавалась реально существующей.

Лично я испытывал уважение к доктору Хаммаршёльду, премьер-министру консервативного кабинета, правившего Швецией в начале войны. Ранее он был коллегой по Копенгагену и, за исключением Франсиса Хагерупа, ныне норвежского министра в Стокгольме, являлся величайшим юристом Северной Европы. Он был шведом до мозга костей, со всеми традициями чрезмерно образованного шведа. Нейтралитета он желал превыше всего — то есть до тех пор, пока его удавалось сохранять с честью; однако он очевидно полагал, что для поддержания этого нейтралитета жизненно необходимо сохранять самые теплые отношения с Германией. Точка зрения Хаммаршёльда была сложнее и техничнее позиции господина Брантинга, и именно благодаря тому, что Брантинг возвысил голос шведской нации, удалось избежать серьезного конфликта с Антантой. Тем не менее было бы ошибкой записывать Хаммаршёльда в прогерманцы, поскольку он прежде всего был просвещенным патриотом Швеции.

Эдвин Бьоркман, знаток шведских дел, отдав должное честного человека отвратительным прусским заговорам в Швеции, отмечает:

«Этим германским интригам против якобы дружественных наций не может быть оправдания. Что же касается более созидательной стороны усилий Германии по завоеванию Швеции, то здесь есть немало доводов не только в оправдание, но и в похвалу. Эти усилия не были полностью эгоистичными или лицемерными и направлялись с умом, достойным подражания. Все лучшие немецкие качества сыграли в этом начинании заметную и успешную роль — энтузиазм, основательность, систематичность мышления и действий, интеллектуальная любознательность, способность к адаптации и постоянная увязка национальных интересов с личными».

Такие люди, как Хаммаршёльд, закономерно подпадали под влияние, противодействовать которому не утруждала себя ни одна другая нация. К тому же, как истинный швед, Хаммаршёльд знал, что в возможном конфликте с Германией Швеции не приходилось рассчитывать на какую-либо помощь со стороны союзников. Германская пропаганда убедила многих шведов, будто именно Англия лишила короля Оскара Норвегии с целью изолировать Швецию и способствовать продвижению России к морю.

Бывший министр иностранных дел господин Валленберг считался сторонником Антанты и подвергался критике меньше любого другого члена правительства. Предполагалось, что значительная часть его финансовых активов находится во Франции, и у него было много сердечных друзей в самых разных кругах этой страны. Он обладал репутацией человека с огромным космополитическим опытом и славился как лучший знаток европейских дел в Европе.

Доктор Э. Ф. Диллон в одной из своих ценнейших статей отмечал: «Еще в марте 1914 года он высказывал мнение, что трения на Ближнем Востоке в скором времени перерастут в общеевропейскую войну». Именно англоязычный мир обязан доктору Диллону знакомством с точкой зрения определенных активистов, целиком находившихся под германским влиянием, как она выражена в издании Schwedische Stimmen zum Weltkrieg — Uebersetzt mit einem Vorwart versehen von Dr. Friedrich Steve. Настоящее название лучше всего перевести как «Внешняя политика Швеции в свете мировой войны». Это был призыв к войне в интересах Германии, в котором цели Германии и Швеции представлялись едиными. Авторы публикаций были анонимными — и теперь, когда некоторые из них изменили свои взгляды, хорошо, что их имена были скрыты. Очевидно, то были прогерманцы из числа представителей всех шведских политических партий. Наверное, будет уместно заметить, что статьи доктора Диллона, подобные печатавшимся в Contemporary Review, представляют собой документы неоценимой дипломатическо-общественной ценности.

Именно лидер социалистов господин Брантинг помог сделать очевидным тот факт, что в шведском обществе исподволь происходили перемены. Господин Брантинг сильно отличается от общепринятого представления о социалисте. Он не подошел бы для театральной сцены. По правде говоря, подобно многим конструктивным социалистам в Скандинавии, он гораздо больше напоминает современного последователя Томаса Джефферсона, нежели Маркса или Бакунина. Он знает Европу и привнес в дело европейской демократии мощную энергию, хорошо осмысленные знания и терпимость, редко встречавшуюся в Швеции, где религиозный сектантский фанатизм народных масс служил столь же грозным препятствием на пути политического прогресса, сколь и прусская пропаганда.

Самому влиятельному человеку в Швеции, господину Брантингу, пришлось возобновить формальное членство в Лютеранской церкви, от которой он ранее отрекся, чтобы получить возможность занимать государственный пост. О прочности позиций господина Брантинга, в последнее время колоссально укрепившихся, можно судить по тому факту, что в 1914 году радикалы собрали 462 621 голос против 268 631. Правительству было бы разумно вовремя прислушаться к этому предупреждению; однако те люди, которые срежиссировали движение активистов, раскачавшие шведский народ до требования усилить оборону и нарастить армию и флот, казалось, все еще верили, что Швецией должно управлять сверху.

Шведы — вовсе не тот народ, которым можно помыкать с помощью хлеба и зрелищ. Они прекрасно умеют развлекать себя без помощи правительства и зарабатывать свой хлеб тоже; однако когда правительство в силу своей предположительно прогерманской политики показалось ответственным за урезание жизненно необходимых благ, они повернулись к своим лидерам лицом и устроили им настоящий разнос. Швеция смело бросила вызов пангерманизму.

Великим днем в истории Швеции стало 21 апреля 1917 года. Это был поворотный момент в судьбе нации. Народ взял дело в свои руки. Яльмар Брантинг загнал кабинет Шварца — Линдмана в угол; с тайными договоренностями было покончено, как и с игнорированием настроений избирателей, понявших, что для осознанной помощи своей нации они должны знать происходящее. Призывы к Карлу XII или тени Густава Адольфа больше не работали. То, что нравилось или не нравилось Германии, Брантинга не волновало вовсе.

Первого мая в Дании все были охватываны тревогой. Наш посланник в Стокгольме мистер Айра Нельсон Моррис понимал обстановку; он не ждал крупных беспорядков из-за демарша Брантинга в риксдаге, который предал гласности существование секретной правительственной интриги по созданию отряда гражданской самообороны для защиты «привилегированных классов», как их называли социалисты, от возможных волнений со стороны пролетариата. Брантинг дал гарантии, что никаких народных бунтов не произойдет. Тем не менее германская пропаганда не прекращала работу, внушая, что народу доверять нельзя. 1 мая правящая партия взяла под охрану дворец с помощью пулеметов и набила его окрестности войсками. Поступок этот был весьма опрометчивым, поскольку Брантинг дал слово обеспечить мир при условии, что прогерманский протекторат не станет развязывать войну. 1 мая по меньшей мере пятьдесят тысяч представителей рабочего класса, «непривилегированных слоев», мирно и торжественно прошли манифестацией. В провинциях в тот же день полмиллиона шведов солидарно присоединились к этому протесту против прогерманского курса правительства.

Когда мы вступили в войну, правящие круги — приватно или публично — заявили, что мы совершили «ошибку»; они намекали, что Германия заставит нас осознать эту ошибку — и не из-за какой-то злобы к Америке как к таковой, а просто в силу полного непонимания наших идеалов. Следует помнить, что аристократия или бюрократия, лишенная привилегий, столь же неестественна, как британский герцог без поместья. Французская революция, как всем нам известно, была протестом против дарованных по праву рождения привилегий. Когда мадам Ролан, интеллектуальная представительница великого сословия, должна была обедать вместе с прислугой в доме знатной дамы, в гроб привилегий был забит глубокий гвоздь.

В Швеции развернулась борьба против привилегий, сохранению которых высшие слои шведского общества надеялись содействовать с помощью Германии.

19 октября был сформирован новый кабинет; народ потребовал подлинно нейтрального правительства. Это стало итогом сентябрьских выборов. На этих результатах — первом реальном шаге шведской нации к политической демократии — они стоят и поныне. Освободившись от опеки и влияния Пруссии, те круги Швеции, которые дорожат своими привилегиями, смирятся с положением дел. Смертельным ударом по земельной аристократии несомненно станет отмена майоратов и превращение неотчуждаемых имений в денежную наличность. Похоже, это одна из фундаментальных целей нового порядка. Слои, видевшие в Германии свой образец и ментора, теперь ушли в прошлое — вполне закономерно!

Германия не допускала никаких интеллектуальных контактов высших слоев Швеции с демократиями мира. Мировые новости поступали в Швецию в тщательно выхолощенном виде. Подозрения в отношении России поддерживались в силе, как мы уже видели; добрые чувства, некогда питавшиеся в Дании к Швеции (благодаря помощи шведских войск, стоявших лагерем в Глорупе близ Оденсе в готовности отразить прусское нападение в 1848 году), были постепенно подорваны. В то время как подозрительность Швеции по отношению к двум другим странам отчасти питалась германским влиянием наряду с боязнью России, сама Дания столкнулась с реальной опасностью.

Каких бы успехов на пути к демократии Швеция ни добилась, они произошли вовсе не благодаря умной пропаганде со стороны Америки или Англии. Потребовалась война, чтобы научить министерства иностранных дел тому, что дипломатические представители имеют куда более важные обязанности, чем просто быть «корректными» и следовать инструкциям технического характера.

Германская пропаганда имела слабый успех в Норвегии, однако методы ее применялись с невероятным размахом в попытках подорвать моральный дух этого самодостаточного и независимого народа. Германская пропаганда едва ли могла закрепиться в стране, стремившейся лишь к вполне законной самодостаточности. Норвежца невозможно заставить насмешками, спорами или принуждением отказаться от мнения, которое он считает основанным на принципах, и на любые вопросы он смотрит с позиции свободного человека, думающего собственной головой.

Во время войны германская пропаганда приняла форму принуждения. Обычные рычаги влияния, действовавшие в Швеции, в Норвегии не работали. Социализм казался менее разрушительным для существующего порядка вещей в Норвегии, чем в Швеции, поскольку ему приходилось преодолевать меньше препятствий. Он выступал против пангерманской идеи создания тремя скандинавскими странами Северной Конфедерации, о которой мечтали барон Карлсон Бонде и другие. Когда покойный король Швеции Оскар подпал под влияние Германии — хотя в силу семейных традиций он должен был быть про-французски настроенным, — он стал давать норвежцам поводы для обид, и его поведение лишь усиливало их крепнущую ненависть ко всяким привилегиям, основанным на происхождении, наследственных должностях или претензиях на превосходство, проистекающих из внешних обстоятельств. Как известно, принятая в Норвегии разновидность лютеранства почти не влияет на политическую жизнь народа, который в массе своей привязан к особой форме протестантизма в силу традиций (частью которых является неприязнь к Риму как якобы представителю имперских принципов) и потому, что она оставляет свободу выбирать из Библии то, что лучше всего отвечает их запросам. Было бы ошибкой полагать, как это делают некоторые социологи, будто Лютеранская церковь в Норвегии склоняла норвежцев к симпатиям к немецким идеям. Я до сих пор не встречал ни одного норвежца, который связывал бы свою религию с Германией или воображал, будто обязан этой стране хоть какой-то благодарностью за то, что «свет», как он иногда выражается, пришел к нему через того немца из немцев, Мартина Лютера. В его сознании, насколько я мог судить, существовало два вида лютеранства — немецкое и норвежское. Сейчас я говорю о людях со средним образованием — да кто вообще осмелится применить фразу «низшие классы» к норвежцам так, как мы применяем ее к шведам или англичанам? «Среднее образование» в Норвегии означает высокий уровень знаний в том, что норвежец считает для себя главным.

Это показывает, что расовые различия куда сильнее религиозных убеждений; и все же, рассматривая современные мировые проблемы, было бы опрометчиво оставлять за рамками вопросы религии — хуже чем опрометчиво, просто глупо. Кронпринц Германии, изучивший «Жизнь Наполеона Бонапарта», прекрасно это понимал; кайзер, знавший Макиавелли, понимал это с избытком. Лютеранство в Норвегии не является политическим фактором в силу своеобразного темперамента народа, поэтому Германия не смогла им воспользоваться. Для интеллектуальных кругов и независимых мыслителей оно перестало быть фактором вообще. Ибсен, будучи по духу мистиком, обвинялся в склонности к немецким философиям даже некоторыми соотечественниками; однако трудно сыскать более ярко выраженного индивидуалиста, чем он.

В моих беседах с учеными и образованными норвежцами я не обнаружил ни малейшей склонности к автократичным идеалам. Аристократами они являлись лишь в интеллектуальном смысле.

— Даже наши высшие классы, — заметил один швед, страстный поклонник идей либерала графа Гамильтона, — меняются. Вы должны узнать наш народ так же, как знаете датчан. Нация столь пластичная, способная переломить традиции и избрать королем маршала Бернадота — человека не «знатного» происхождения, — обладает огромным потенциалом к адаптации; именно поэтому моя страна не будет поделена между онемеченными аристократами и социалистическим пролетариатом.

В конце концов, это отражает суть умонастроений лучших людей Швеции. То, что немецкие идеалы пропагандировались и тепло принимались правящими классами, — сущая правда, но судить о любой стране исключительно по поведению тех, кого встречаешь в высшем свете, — ошибка, способная завести дипломатического представителя в самые невероятные тупики.

Предположение, будто Швецией можно было управлять на немецкий манер лишь потому, что немецкий язык популярен в среде аристократии и интеллектуалов, или потому, что Швеция лютеранская, или потому, что университетское и военное образование построено по германским лекалам, — глубоко ошибочно. Шведский народ принадлежит к числу тех, что никогда покорно не смирятся с жестким деспотизмом самодержавных Гогенцоллернов.

Отношение Германии к Норвегии было откровенно враждебным. Там не нашлось сил, способных убедить граждан этой страны в том, что вся культура должна исходить сверху. Норвежец в душе демократ. Он с полным основанием верит в индустриальное будущее своей страны; он понимает, чего можно достичь с помощью неисчерпаемых запасов «белого угля»; он знает ценность технологии извлечения нитратов из воздуха. Услышав об обнаружении залежей поташа в Испании, один выдающийся норвежец воскликнул: «Бедная Испания! Пруссаки теперь захватят их; но мы были бы готовы выдержать всю ярость пруссаков, если бы нашли поташ в Норвегии!»

Для всех не секрет, что Норвегия в момент отделения от Швеции предпочла бы республиканскую форму правления. Державы — Англия, Россия и Германия — и слышать об этом не пожелали, и норвежцы согласились на весьма ограниченную монархию. Немецкие или русские принцы исключались вовсе, и выбор пал на датского принца Карла, ныне короля Хокона, взявшего в жены принцессу Моуд Великобританскую и Ирландскую. Король Эдуард VII был доволен этим исходом; у него не было принципиальных возражений против урезания монархических прерогатив, если сохранялся династический принцип, а брак укреплял английское влияние в Норвегии. Поскольку у короля Хокона и королевы Моуд есть сын — принц Улаф, норвежцы чувствуют себя спокойно, тем более что король Хокон отлично умеет удерживать свои позиции с помощью такта, сочувствия и осмотрительности.

Норвегия естественно дружелюбна к Соединенным Штатам и Англии и, несмотря на регулярные летние визиты кайзера, никогда не питала к нему симпатии. Обращение с Норвегией, когда немцы поняли открытое противодействие норвежцев их методам, отличалось беспощадностью. Заговор германской военной партии против норвежской столицы, подразумевавший подрыв части города, лишь приоткрыт, но еще не полностью разоблачен. Сообщения о попытках заложить бомбы в виде кусков угля в трюмы норвежских судов, направлявшихся в Америку, имели под собой твердые основания, а страдания и бедствия, причиненные семьям норвежских моряков «ужасами» подводных лодок, сделали имя Германии в Норвегии ненавистным. После преступления против «Лузитании» германского посланника публично освистали в Христиании.

Сохраняя нейтралитет, норвежские предприниматели поддерживали такую торговлю с воюющими сторонами, какую позволяли подводные лодки с одной стороны и эмбарго — с другой. Война и бизнес, похоже, не ведают угрызений совести, и норвежский купец, подобно большинству наших дельцов до вступления США в войну, считал своим долгом отправлять в Германию все, что удавалось. Британский посланник в Христиании, британское Адмиралтейство и группа патриотически настроенных норвежцев делали все возможное для ограничения этой торговли, а с вступлением Соединенных Штатов в войну их деятельно поддержал американский посланник мистер Шредеман. Норвежцы, несмотря на все опасности, продолжали отправлять суда в рейсы, и были глубоко шокированы, когда США затянули петлю эмбарго с удушающей силой.

Норвежская пресса открыто заявляла, что мы, защитники малых наций, изменили своим принципам, и указывала на собственное послужной список поборников демократии. В разгар бури американский посланник предпринял необычный шаг: он опубликовал текст подготовленного соглашения, направленного Нансеном на утверждение в Вашингтон. Было время, когда имя нашей страны, некогда столь любимое и почитаемое, вызывало у норвежцев проклятия. Быстрая реакция и проницательность мистера Шредемана уняли бурю, поднятую разочарованием из-за жестких требований державы, которую они доселе считали своим лучшим другом. Эта неизменная дружба по отношению к нам неизменно проявлялась в Копенгагене доктором Франсисом Хагерупом и доктором Джоном Иргенсом — двумя самыми уважаемыми дипломатами Европы. Репутация доктора Хагерупа широко известна в нашей стране.

Трудно вообразить себе человека, являющегося большей противоположностью пруссаку, чем норвежец; норвежец влюблен в свободу, он — идеалистичный индивидуалист; к тому же трудно поверить, что норвежец, швед и датчанин принадлежат к одной расе. Норвежец упрям, как равнинный шотландец, и столь же практичен; он прирожденный политик; он называет вещи своими именами и не отличается тем блестящим внешним лоском, который свойственен образованным шведам и датчанам. У норвежского джентльмена безупречные манеры, но он никогда не кичится ими («mannered»). По части прямодушия, порой граничащего с простодушием, норвежец из низов не имеет себе равных. Это создало норвежцу репутацию грубияна, которой он на самом деле не заслуживает. Он не более груб, чем ребенок, который смотрит вам прямо в глаза и без страха и лести высказывает мнение о вашей внешности; из этого вовсе не следует, что он желает вам зла. Ходит байка об одном норвежском судовладельце, которого пригласили на обед к королю Хокону, но сочтя деловую встречу более важной, он позвонил по телефону: «Алло, господин король, я не могу прийти на обед!»

Один норвежец с увядающим презрением рассказал мне о «глупом комментарии» «невежественного шведа» по поводу норвежского характера: «В Швеции у вас нет ни Ниагарского водопада, ни великого города вроде Чикаго, ни краснокожих индейцев!» Тот ответил: «У нас есть водопады красивее вашего Ниагарского, великолепный город Стокгольм — Париж Скандинавии, и много краснокожих индейцев, но мы называем их норвежцами!»

Однажды летним днем по проселочной дороге ехали верхом два бравых немецких офицера, сопровождавших, вероятно, кайзера или готовивших его обычную прогулку на яхте к берегам Норвегии. Они выглядели великолепно: в объемных плащах — дул ветер — каски сверкали. Наша машина остановилась на боковой дороге; что-то сломалось. Крестьянин, перевозивший два больших сосновых ствола на низкой двухколесной телеге, перегородил главную дорогу и, поскольку наступил полдень, уселся завтракать. Один из офицеров властно приказал ему освободить дорогу, очевидно, рассчитывая на испуганное повиновение. Крестьянин засунул руки в карманы и сказал: «Господин хороший, я сдвину свои бревна, когда смогу. Сначала я должен позавтракать, а вы можете перепрыгнуть на своих лошадях через мои бревна; почему бы и нет? Прыгайте!»

Офицер сделал движение, чтобы вытащить револьвер; норвежец лишь рассмеялся.

«К тому же, — сказал он, — у меня наполовину отвалилось колесо на телеге, я не могу сдвинуть ее быстро».

Речь офицеров была устрашающей. В конце концов им пришлось перепрыгивать. Ни солнце, сверкающее на свирепых орлах, ни проклятия офицеров не тронули этого любезного человека; он мирно пил из своей бутылки шнапса и жевал черный хлеб с колбасой так, будто эти великие персоны никогда не пересекали его путь — или, скорее, он их.

Ни искусство, ни литература, ни музыка в Норвегии не были онемечены. Искусство в последние годы испытало влияние французских ультраимпрессионистов. В горах нет ни одного бедного дома, где не знали бы Грига. И почему? Когда вы знаете Грига и знаете Норвегию, вы понимаете, что Григ — это Норвегия.

Норвегия — страна свободных и родина храбрых. Не было никаких опасений, что немецкие идеи возобладают в ней, и пруссаки это знали. То ценное, что есть в немецких методах образования, норвежцы заимствуют, но сначала переделывают на свой лад.

ГЛАВА VII РЕЛИГИОЗНАЯ ПРОПАГАНДА

Макиавелли в «Государе» наставляет правителей в использовании религии как средства достижения абсолютной власти; с точки зрения монархов эпохи Возрождения и более позднего времени он был бы глупцом, если бы пренебрег этой важной скрепой для объединения управляемых им наций. Речь шла не о внутренней вере правителя — это было личным делом; но внешне он должен был соответствовать тому вероисповеданию, которое давало ему наибольшие политические преимущества. Существует милая картина, на которой Наполеон обучает основам христианства маленького ребенка на острове Святой Елены; но кто вообразит, что он колебался бы совершить священное паломничество в Мекку или пасть ниц перед идолами любой могущественной языческой нации, если бы мог осуществить свои планы на Востоке? «Париж стоит мессы», — изрек Генрих IV Наваррский и Французский с цинизмом, свойственным его роду. Королева Екатерина Медичи и королева Елизавета были не чужды суеверий. Они, вероятно, верили, что у всех умных людей одна и та же религия, но никто никогда не говорит какая именно — та религия, к которой, как полагал лорд Биконсфилд, принадлежал он сам. Демократия протестует против подчинения религии и духовности государству. Откровенно говоря, она выступает против деспотизма социализма в той же мере, в какой против макиавеллизма Его покойного Императорского Величества германского императора. Он надеялся стать императором Германии и всего мира и вещать из Берлина urbi et orbi. Быть германским императором его не устраивало.

Использование кайзером религии как придатка к обладанию абсолютной властью началось очень рано в его правление. Бисмарк ничему не мог его научить, хотя Бисмарк был столь же убежденным гегельянцем, сколь и прусаком в своем понимании функций правителя.

Гегель, ученый автор «Философии права», был прусаком до мозга костей. Он был на стороне правителей и ненавидел реформы, или, скорее, боялся реформаторов, поскольку они могли нарушить божественно установленный порядок власти. У буквы «i» должна быть точка, иначе в алфавите она ничего не значит. Этой точкой был король. Он был любимцем прусского правительства и выразителем воли Фридриха Вильгельма III. Он люто ненавидел движение в Германии к демократическим реформам и с недоверием поглядывал на Англию. Учение большинства гегельянцев в университетах Соединенных Штатов — а гегельянская идея государства добилась здесь немалых успехов — сводилось к некоторому смягчению произвольных и деспотических идей их любимого прусского философа. Ни один живущий человек еще не постиг полного смысла всех частей его философских учений, но одно было очевидно для всех людей, которые, подобно мне, наблюдали применение гегельянства к Пруссии и Германии. Государство должно быть превыше всего.

Католики в Германии видели заблуждения гегельянства в его применении к государству, но они не были достаточно просвещены или умны и пренебрегли эффективным противодействием его распространению. Существуют различные мнения о деятельности отцов Общества Иисуса (основанного святым Игнатием Лойолой в качестве corps d'élite Контрреформации) в Германии и в мире вообще. Бисмарк решительно не одобрял их по тем же причинам, по которым их не одобрял Гегель. Они учили, что цезарь не всемогущ, что у человеческого существа есть права, которые должны уважаться и которые стоят выше претензий государства. Одним словом, в Германии они отстаивали то единственное, что вызывало ненависть у прусских монархов, — несогласие какого бы то ни было подданного с их усиливающимся утверждением божественного права королей.

Виндхорст сформировал Партию центра и доблестно противостоял Бисмарку, однако политические соображения опрессованили Центр, или католическую партию, точно так же как они, когда настал решающий момент, опрессованили «врагов пруссатизма» — социалистов, и те воскурили фимиам абсолютизму цезаря. В Германии в 1872 году дело обстояло вовсе не в противостоянии лютеранства католицизму и не в столкновении просвещенной философии, основанной на современных исследованиях, с мракобесием, как до недавнего времени думало большинство моих соотечественников, а в четко очерченной проблеме выбора между доктриной абсолютного верховенства государства и неотъемлемыми правами гражданина на стремление к счастью — при условии законного выполнения им долга перед цезарем. Тот факт, что жертвами притеснений оказались иезуиты, затуманил для многих из нас истинный мотив нападок. Образовательная система иезуитов имела врагов и среди католиков Германии, из-за чего те упустили из виду тот принцип, который лежал в основе столь дорогих сердцу Бисмарка фалкианских законов. Фридрих Великий и российская императрица Екатерина действительно покровительствовали иезуитам, но они были слишком абсолютистскими правителями, чтобы тех бояться. К тому же, как интеллектуалы, они были обязаны одобрять общество, которое в XVIII веке еще не утратило репутацию самого научного из религиозных орденов.

Фалкианские законы, по мнению Бисмарка и адептов Культуркампфа, знаменовали собой начало превращения Католической церкви в Германии в подчиненную часть автократической схемы управления. Им нечего было опасаться лютеран — те уже находились под контролем, — и нечего было бояться неверующих интеллектуалов из университетов, поскольку те уже приняли Гегеля и его следствия. Главными врагами ультракайзеризма являлись Католическая церковь и социализм — причем социализм постепенно привлекал в свои ряды тех людей, которые под именем социал-демократов верили, что правление Гогенцоллернов означает мракобесную автократию.

Социалисты в чистом виде — столь же великий враг демократии, как и пангерманисты. Различные оттенки мнений среди социал-демократов — среди них есть либералы школы Асквита и даже школы Ллойд Джорджа, конституционные монархисты с тоской по Джефферсону, лютеране, католики, неверующие, люди самых разных религиозных взглядов — объединены одной целью: уничтожением идеалов государственности, проповедованных Гегелем и претворенных в жизнь императором и его окружением.

Как социалисты, так и социал-демократы приезжали в Копенгаген. Они беседовали, спорили. Они находились на нейтральной почве. Судя по их собственным словам, было невозможно поверить, что социализм Маркса, Бебеля и истинных социалистов Германии способен исправить хоть какое-то из зол, существовавших при имперском режиме в этой стране.

Социалиста или социал-демократа в Германии боялись до тех пор, пока он не перерезал себе горло или, вернее, не попытался совершить харакири, проголосовав за войну. Социалисты никогда не смогут этого смыть. Его престиж как апостола мира и доброй воли утрачен; он больше не интернационалист; он списан со счетов как альтруист. Социал-демократ находится в лучшем положении; он никогда не претендовал на все качества универсального благожелателя; его по-прежнему боялись в Германии, но в этом безобидном дискуссионном клубе — рейхстаге, — когда цвет немецкого мужества был обречен на молчание в окопах, он мог лишь попусту угрожать.

В нашей стране чистый социализм понимают неправильно. Его либо проклинают с невежественной яростью, либо рассматривают просто как несколько продвинутую и, пожалуй, излишне индивидуалистическую демократию. Его следует понимать лучше. Социализм означает отрицание индивидуальной воли, лишение индивида всех тех прав, за которые сражаются наши соотечественники. Это фальшивое христианство с христианскими заповедями доброй воли, любви к беднякам, равенства, братства и свободы — фразами, которые из уст истинного социализма имеют ту же ценность, что и те же фразы, произнесенные Робеспьером и Маратом.

«Я нахожу, — сказал берлинский социалист, которого я пригласил на встречу с Беном Тиллеттом, британским рабочим агитатором, — что датский социализм — это просто социал-демократия. Имея достаточное количество хорошей еды и комфорта, школы и дешевый вход в театры, копенгагенские социалисты кажутся довольными. Вы можете называть это „конструктивным социализмом“, но я называю это социальным вырождением. Мы, следуя священным принципам Маркса и Бакунина, сколь бы различными они ни были, должны все разрушить, прежде чем сможем что-то построить. В будущем каждый честный человек будет ездить в собственном автомобиле, а лучшие больницы будут не для тех, кто платит, а для тех, кто платить не может. Калиостро говорил, что мы должны сокрушить лилию, имея в виду Бурбонов; мы должны сокрушить все, что стоит на пути к идеальному правлению, которое сделает всех людей равными. Мы должны уничтожить все правительства в их нынешнем виде; мы настрадались, все ограничительные законы должны исчезнуть!»

Бен Тиллетт не смог прийти на ланч в тот день, так что мы лишились спора и обильной пищи для размышлений. Единственное оправдание существования европейского социалиста заключается в том, что он страдал, и страдал настолько сильно, что его страдания должны вопиять к Богу о справедливости. Что касается его методов, то они не вызывают отвращения. Они столь разумны, столь христиански ориентированы, что некоторые из нас упускают из виду его принципы, восхищаясь ими. Кайзер заимствовал некоторые из лучших социалистических методов при организации своей превосходно организованной империи, и это делает Германию сильной. Но сочувствие к социалистам где бы то ни было неуместно. Их принципы столь же разрушительны, сколь их методы восхитительны. Их главный символ веры заключается в том, что государство, именуемое социалистическим объединением, должно быть верховным и абсолютным.

Что же касается других врагов деспотизма в Германии — иезуитов, то они были повержены просто потому, что Бисмарк и гегельянский идеал не желали их терпеть. Они превозносили, как говорил Гегель, добродетель отречения, воздержания, послушания превыше великих старых языческих добродетелей, которые должны отличать тевтона. Иезуиты — немецкие граждане, немногочисленные, по-видимому, не имевшие влиятельных друзей в Европе или во всем мире, — были изгнаны, точно так же как Повелитель Войны изгнал бы социалистов, если бы осмелился. Но социалисты представляли собой растущую силу; они показали, что, подобно неправедному управителю из притчи, умеют приобретать друзей от мамоны неправды.

Иезуиты ушли; католическая партия, Центр, была умиротворена просьбой Германии к Папе выступить арбитром в споре из-за Каролинских островов и колониальной политикой Бисмарка в 1888 году, поддержавшего деятельность кардинала Лавижери в Африке. Католическое население Германии, составляющее более трети всего населения, приняло догму о том, что государство имеет право изгонять немецких граждан, поскольку те расходятся с правительством во мнениях относительно свободы человеческой совести. Впрочем, поскольку католики Германии разделялись в настроениях относительно ценности системы образования иезуитов, которая в этой стране представляется весьма гибкой, в конце концов они были обмануты Партией центра, своей собственной партией, заставившей их пойти на компромисс.

В Копенгаген после начала войны пришел старый священник, попавший в жернова в Бельгии: «Как могут христиане прощать такие ужасы, какие творят немцы?! Почему христиане-немцы не протестуют? Я исповедовал одного немецкого полковника, католика, который пролежал день и ночь на поле под бельгийским городом. Он умирал, когда ваши американцы нашли его и привели ко мне. „Я перенес ужасы за ночь, — сказал он, — ужасы почти невыносимые. Я много стонал; я слышал голоса проходящих мимо людей; эти люди слышали меня“. „Там раненый“, — сказал один, и они подошли ко мне. „Он немец“, — сказал другой, „qu'il crève“ (пусть дохнет), и они прошли мимо. „И это, — думал я в своей агонии, — и это в христианской стране, где историю о добром самаритянине читают с амвонов; однако они оставляют меня умирать. Но когда я вспомнил, отец, о зверствах, за которые мне пришлось расстрелять десяток собственных солдат, я понял, почему они прошли мимо меня“». Добрый священник, у которого было много друзей в Германии, снова и снова повторял: «Которых боги хотят погубить, тех они сначала лишают разума; католики в Германии, должно быть, сошли с ума!»

Бисмарк использовал Фалька и либералов, чтобы разделять и властвовать. Позже он счел необходимым умиротворить Виндхорста и Центр, бывший тогда «конфессиональной», или религиозной, партией. С тех пор она изменилась; теперь она, подобно социал-демократическому блоку, состоит из лиц самых разных религиозных взглядов, но со схожими политическими идеями. Она представляет собой решимость не допустить того, чтобы государство стало абсолютным; и несомненно, если бы Соединенные Штаты осознали ее положение, она могла бы быть усилена с помощью интеллектуальной пропаганды и послужить делу сокрушения прусского автократии. Но до сих пор даже поездившие по свету американцы считали ее пережитком Средневековья и безнадежно реакционной силой. Заставлять остальной мир думать именно так было частью политики кайзера, ибо он перенял и адаптировал этот бисмарковский курс, выбросив за борт лоцмана многих бурных морей. Бисмарк дожил до того дня, когда наследие деспотизма, которое он предназначал своему старшему сыну, было захвачено молодым монархом, чьи способности он недооценил. Тогда, как говорят датчане, он изрек насмешку: «Я освежу кровь Гогенцоллернов кровью Струэнзе!»