«Десять девочек из Диккенса»

У Дженни Рен были свои личные амбиции — к счастью для нее — и ни одно намерение не было сильнее в ее груди, чем те разнообразные испытания и мучения, которые со временем должны были обрушиться на «него».

— Где бы он ни находился в данный момент или кем бы он ни был, — сказала мисс Рен, — я знаю его уловки и его манеры, и я предупреждаю его, чтобы он был начеку.

— Не кажется ли тебе, что ты слишком строга к нему? — спросила ее подруга, улыбаясь и разглаживая ее волосы.

— Ни капельки, — ответила мудрая мисс Рен с видом огромного опыта. — Дорогая моя, они не будут ценить тебя, эти парни, если ты не будешь строга с ними.

В такой легкой и игривой беседе, которая была любимым развлечением Дженни Рен, они продолжали, пока их не прервал мистер Рэйберн, друг Лиззи, который начал игриво разговаривать с Дженни Рен.

— Я подумываю завести куклу, мисс Дженни, — сказал он.

— Лучше не стоит, — ответила портниха.

— Почему нет?

— Вы обязательно ее сломаете. Все вы, дети, такие.

— Но это хорошо для торговли, знаете ли, мисс Рен, — ответил он.

— Не знаю насчет этого, — парировала мисс Рен, — но вам было бы вдвое лучше завести щеточку для перьев, стать прилежным и пользоваться ею.

— Ну, если бы мы все были такими прилежными, как ты, маленькая хлопотунья, мы бы начинали работать, как только научились ползать, и это было бы плохо!

— Вы имеете в виду, — ответила маленькая девочка, и ее лицо залил румянец, — плохо для ваших спин и ног?

— Нет, нет, — сказал посетитель, шокированный мыслью о том, что можно насмехаться над ее недугом. — Плохо для бизнеса. Если бы мы все принимались за работу, как только могли пользоваться руками, с кукольными портнихами было бы покончено.

— В этом что-то есть, — ответила мисс Рен, — у вас иногда проскакивает какая-то мысль в голове! — Затем, положив одну руку на подлокотник кресла, подперев подбородок этой рукой и глядя куда-то вдаль, она сказала изменившимся тоном: — Говоря об идеях, моя Лиззи, я удивляюсь, как это получается, что когда я работаю здесь совсем одна летом, я чувствую запах цветов. Это не цветочный район. Совсем наоборот. И все же, сидя за работой, я чувствую запах миль цветов; я чувствую запах розовых лепестков, пока мне не кажется, что я вижу их грудами, бушелями на полу; я чувствую запах опавших листьев, пока не опускаю руку — вот так — и не ожидаю, что они зашуршат; я чувствую запах белого и розового боярышника в живых изгородях и всяких цветов, среди которых я никогда не была. Ибо я видела очень мало цветов в своей жизни.

— Приятные фантазии, дорогая Дженни! — сказала ее подруга, взглянув на посетителя, как будто хотела спросить его, не даны ли они ребенку в качестве компенсации за ее потери.

— Я тоже так думаю, Лиззи, когда они приходят ко мне. А птицы, которых я слышу! О! — воскликнула маленькая девочка, протягивая руку и глядя вверх. — Как они поют!

В лице и движении на мгновение было что-то совершенно вдохновенное и прекрасное. Затем подбородок задумчиво опустился на руку снова.

— Смею сказать, мои птицы поют лучше, чем другие птицы, а мои цветы пахнут лучше, чем другие цветы. Ибо когда я была маленьким ребенком, — тоном, как будто это было целую вечность назад, — дети, которых я видела рано утром, были совсем не похожи на других, которых я когда-либо видела. Они не были похожи на меня; они не были продрогшими, встревоженными, оборванными или побитыми; они никогда не испытывали боли. Они не были похожи на детей соседей; они никогда не заставляли меня дрожать всем телом, издавая пронзительные звуки; и они никогда не дразнили меня. И их было так много! Все в белых платьях, с чем-то сияющим на каймах и на головах, чего я никогда не могла повторить в своей работе, хотя знаю это так хорошо. Они спускались длинными, яркими, косыми рядами и говорили все вместе: «Кто это в боли! Кто это в боли!» Когда я говорила им, кто это, они отвечали: «Приходи и поиграй с нами!» Когда я говорила: «Я никогда не играю! Я не могу играть», они кружились вокруг меня, подхватывали меня и делали легкой. Тогда наступало восхитительное облегчение и покой, пока они не укладывали меня и не говорили все вместе: «Имей терпение, и мы придем снова». Всякий раз, когда они возвращались, я знала, что они идут, еще до того, как видела длинные яркие ряды, слыша, как они спрашивают все вместе издалека: «Кто это в боли! Кто это в боли!» И я кричала: «О, мои благословенные дети, это бедная я. Сжальтесь надо мной. Поднимите меня и сделайте меня легкой!»

Постепенно, по мере того как она продолжала это воспоминание, рука поднялась, вернулся тот последний восторженный взгляд, и она снова стала совершенно прекрасной. Помолчав так мгновение с прислушивающейся улыбкой на лице, она огляделась и пришла в себя.

— Какая я для вас скучная, правда? — сказала она посетителю. — Вы вполне можете выглядеть уставшим от меня. Но сегодня субботний вечер, и я не буду вас задерживать.

— То есть, мисс Рен, — заметил посетитель, довольно уставший от хозяйки дома и вполне готовый воспользоваться ее намеком, — вы хотите, чтобы я ушел?

— Ну, сегодня субботний вечер, — ответила она, — и мой ребенок возвращается домой. А мой ребенок — хлопотный, плохой ребенок, и стоит мне целого мира ругани. Я бы предпочла, чтобы вы не видели моего ребенка.

— Куклу? — сказал посетитель, не понимая и ожидая объяснения.

Но Лиззи, одними губами произнеся два слова: «Ее отец», — он немедленно попрощался, и вскоре слабая и шаркающая фигура отца девочки ввалилась в комнату, чтобы быть отчитанной, отруганной и принятой так, как хозяйка дома всегда принимала его, когда он приходил домой в таком жалком состоянии.

Пока они ужинали, Лиззи пыталась вернуть девочку к тому более милому и лучшему состоянию. Но чары были разрушены. Кукольная портниха снова стала маленькой причудливой мегерой, мирской — от мира, земной — от земли.

Бедная кукольная портниха! Как часто ее тянули вниз руки, которые должны были поднять ее; как часто ее направляли неверно, когда она теряла путь на вечной дороге и просила руководства! Бедная, бедная маленькая кукольная портниха.

Одним из самых верных друзей мисс Дженни был пожилой еврей по имени мистер Риа; почтенного вида, с великодушной и благородной натурой. Он считался главой фирмы «Пабси и Ко» на Сент-Мэри-Экс, но на самом деле был лишь агентом некоего мистера Фледжби, скупого молодого франта, который направлял все сделки пожилого еврея и принуждал его к резким, несправедливым сделкам с теми, кому сам мистер Риа с радостью помог бы; прикрывая свою собственную низость и нечестность почтенной фигурой еврея и сохраняя свою связь с фирмой в глубокой тайне. Мистер Риа позволял себе оставаться в таком положении только потому, что однажды, когда он болел и был в беде, будучи должен отцу мистера Фледжби и основной долг, и проценты, сын, унаследовав состояние, проявил милосердие и устроил его туда; и простодушный старик мало понимал, что он уже давно с лихвой выплатил долг; его возраст и безмятежная респектабельность, добавленные к характеристикам, приписываемым его расе, служили ценным щитом, скрывающим злодеяния его работодателя.

Пожилой еврей часто помогал кукольной портнихе, и она называла его на свой причудливый манер «крестной».

Однажды Дженни Рен и ее подруга Лиззи сидели вместе в саду на крыше, когда мистер Фледжби подошел и присоединился к компании, прервав их разговор. Для девушек, возможно, с каким-то древним инстинктом своей расы, добрый еврей расстелил ковер. Сидя на нем, прислонившись к такому неромантичному объекту, как почерневшая дымовая труба, по которой вилось какое-то скромное вьющееся растение, они обе склонились над одной книгой, в то время как рядом лежали корзина с обычными фруктами и другая корзина с нитками бус и обрезками мишуры.

— Это, сэр, — объяснил старый еврей, — маленькая портниха для маленьких людей. Объясните хозяину, Дженни.

— Куклы; вот и все, — коротко сказала Дженни. — И очень трудно шить, потому что их фигуры такие неопределенные. Никогда не знаешь, где ожидать их талию.

— Я познакомился с моими гостями, сэр, — продолжал старый еврей с явной целью разговорить портниху, — благодаря тому, что они приходят сюда покупать наш брак и отходы для шляпок мисс Дженни. Они носят их в волосах, и на своих бальных платьях, и даже (как она мне говорит) их представляют при дворе с ними.

— А! — сказал Фледжби, — она, должно быть, покупала эту корзину сегодня.

— Полагаю, что так, — вмешалась мисс Дженни, — и платила за это тоже, скорее всего, — добавив: — мы благодарны за то, что можем прийти сюда отдохнуть, сэр; за тишину и воздух, и потому что здесь так высоко. И вы видите облака, несущиеся над узкими улицами, не обращая на них внимания, и вы видите золотые стрелы, указывающие на горы в небе, откуда дует ветер, и вы чувствуете себя так, словно вы мертвы.

— Как вы себя чувствуете, когда вы мертвы? — спросил практичный мистер Фледжби, весьма озадаченный.

— О, так спокойно! — воскликнула маленькая девочка, улыбаясь. — О, так мирно и так благодарно! И вы слышите людей, которые живы, плачущих, работающих и зовущих друг друга в тесных темных улицах, и вы, кажется, так жалеете их! И такая цепь спадает с вас, и такое странное, доброе, печальное счастье находит на вас!

Ее глаза упали на старика, который со сложенными руками тихо наблюдал за ней.

— Ну, это было только что, — сказала маленькая девочка, указывая на него, — что мне показалось, будто я видела, как он вышел из своей могилы! Он с трудом выбрался из той низкой двери, такой согбенный и изношенный, а потом перевел дух, выпрямился и посмотрел вокруг на небо, и ветер подул на него, и его жизнь в темноте закончилась! — Пока его не позвали обратно к жизни, — добавила она, оглядываясь на Фледжби с тем же острым взглядом. — Зачем вы позвали его обратно? Но вы ведь не мертвы, знаете ли, — сказала Дженни Рен. — Спускайтесь к жизни!

Мистер Фледжби, казалось, счел это довольно хорошим предложением и с кивком повернулся и ушел. Когда мистер Риа последовал за ним вниз по лестнице, маленькая девочка позвала еврея серебристым голосом: «Не уходите надолго. Возвращайтесь и будьте мертвы!» И все время, пока они спускались, они слышали маленький милый голос, все тише и тише, наполовину призывающий, наполовину поющий: «Возвращайтесь и будьте мертвы. Возвращайтесь и будьте мертвы!» И когда старик снова поднялся, призыв или песня снова зазвучали в его ушах, и, посмотрев вверх, он увидел лицо маленькой девочки, смотрящее вниз из сияния ее длинных, ярких, лучистых волос, и музыкально повторяющее ему, как видение:

— Поднимайтесь и будьте мертвы! Поднимайтесь и будьте мертвы!

Вскоре после этого кукольную портниху постигло тяжелое испытание — потеря ее подруги и квартирантки Лиззи Хексам. Лиззи, поссорившись с братом по вопросу, имевшему для нее жизненно важное значение, и испытывая острое желание скрыться от людей, которые, как она знала, будут преследовать ее, пока она остается в Лондоне, сочла наиболее разумным тихо исчезнуть из города, не оставив следов своего местонахождения. С помощью мистера Риа она осуществила это и нашла работу на бумажной фабрике в сельской местности, оставив бедную Дженни Рен лишь с легким утешением в виде ее писем и с пожилым евреем в качестве единственного советчика и друга. Он часто бывал с Дженни Рен, часто сопровождая ее в необходимых поездках, когда она возвращала своих знатных дам в их дома в разных частях города, а иногда маленькая девочка сопровождала его и в его собственных деловых поездках.

Однажды туманным вечером, как обычно, он отправился на Черч-стрит и, пробираясь сквозь туман, дошел до порога кукольной портнихи.

Мисс Рен ждала его. Он мог видеть ее через окно при свете ее низкого огня — тщательно присыпанного влажной золой, чтобы он дольше горел и меньше расходовался, когда она уходила, — сидящей в ожидании его, в своем чепчике. Его стук в стекло вывел ее из задумчивого одиночества, в котором она сидела, и она открыла дверь, помогая себе маленькой костыльной палочкой.

— Добрый вечер, крестная! — сказала мисс Дженни Рен.

Старик рассмеялся и предложил ей свою руку, чтобы она могла опереться. — Не хотите ли войти и согреться, крестная? — спросила она.

— Только если ты готова, Золушка, дорогая моя.

— Ну! — воскликнула мисс Рен, восхищенная. — Ну вы и умный старик! Если бы мы только давали призы в этом заведении, вы получили бы первую серебряную медаль за то, что так быстро меня подхватили. Говоря так, мисс Рен вынула ключ от входной двери из замочной скважины и положила его в карман. Убедившись, что ее жилище в безопасности, она продела одну руку под руку старика и приготовилась орудовать костыльной палочкой другой. Но ключ был таких гигантских размеров, что перед тем, как они отправились, Риа предложил нести его.

— Нет, нет, нет! Я сама его понесу, — ответила мисс Рен. — Я ужасно перекошена, знаете ли, и, лежа в кармане, он уравновесит корабль. По секрету, крестная, я ношу карман на своей высокой стороне специально.

С этим они начали свой путь сквозь туман.

— Да, это было действительно остроумно с вашей стороны, крестная, — ответила мисс Рен с большим одобрением, — понять меня. Но, видите ли, вы так похожи на фею-крестную из ярких маленьких книжек! Вы выглядите так непохоже на остальных людей и так, словно вы только что превратили себя в эту форму с какой-то благожелательной целью. Ба! — вскрикнула мисс Дженни, приблизив свое лицо к лицу старика, — я вижу ваши черты, крестная, за бородой.

— А фантазия распространяется и на то, что я меняю и другие объекты, Дженни?

— А! Еще как! Если бы вы только одолжили мою палочку и постучали по этому куску мостовой, из него бы выскочила карета с шестеркой лошадей. Я говорю — давайте верить в это!

— От всего сердца, — ответил добрый старик.

— И я скажу вам, о чем я должна вас попросить, крестная. Я должна попросить вас быть такой доброй и постучать по моему ребенку, и изменить его полностью. О, мой ребенок был таким плохим, плохим ребенком в последнее время! Это изводит меня почти до безумия. Ни одного мазка не сделал за эти десять дней.

— Что должно быть изменено после него? — спросил Риа сострадательно-игривым голосом.

— Честное слово, крестная, боюсь, я должна быть эгоисткой следующей и попросить вас исправить мне спину и ноги. Это мелочь для вас с вашей силой, крестная, но это очень много для бедной, слабой, ноющей меня.

В этих словах не было ворчливых жалоб, но от этого они были не менее трогательными.

— А потом?

— Да, а потом — вы знаете, крестная. Мы обе запрыгнем в карету с шестеркой и поедем к Лиззи. Это напоминает мне, крестная, задать вам серьезный вопрос. Вы мудры, как только можно быть (будучи воспитанной феями), и вы можете сказать мне вот что: лучше иметь хорошую вещь и потерять ее, или никогда ее не иметь?

— Объясни, крестница.

— Я чувствую себя такой одинокой и беспомощной без Лиззи сейчас, чем чувствовала себя до того, как узнала ее. (Слезы были в ее глазах, когда она говорила это.)

— Какое-то любимое общество исчезает из большинства жизней, моя дорогая, — сказал еврей, — общество жены, прекрасной дочери и подающего надежды сына исчезло из моей собственной жизни — но счастье было...

— А! — задумчиво сказала мисс Рен, отнюдь не убежденная. — Тогда я скажу вам, с какого изменения, по-моему, вам лучше начать, крестная. Вам лучше изменить «Есть» на «Было», а «Было» на «Есть», и оставить их так.

— Подошло бы это к твоему случаю? Разве ты не была бы тогда всегда в боли? — нежно спросил старик.

— Верно! — воскликнула мисс Рен. — Вы изменили меня к лучшему, крестная. Не то чтобы, — добавила она с причудливым подергиванием подбородка и глаз, — вам нужно быть очень удивительной крестной, чтобы сделать это, право!

Так беседуя, они продолжили свой путь через Лондонский мост, свернули вниз по реке и держались своего еще более туманного курса в ту сторону. Пока они шли, Дженни потянула своего почтенного друга в сторону к ярко освещенной витрине магазина игрушек и сказала: — Теперь посмотрите на них! Вся моя работа!

Это относилось к ослепительному полукругу кукол всех цветов радуги, которые были одеты для всех веселых событий жизни.

— Красиво, красиво, красиво! — сказал старик, хлопая в ладоши. — Самый элегантный вкус!

— Рада, что они вам нравятся, — высокомерно ответила мисс Рен. — Но самое забавное, крестная, как я заставляю великих дам примерять мои платья. Хотя это самая трудная часть моего дела, и была бы таковой, даже если бы моя спина не была больной, а ноги странными.

Он посмотрел на нее, как будто не понимая, что она сказала.

— Боже мой, крестная, — сказала мисс Рен, — мне приходится носиться по городу в любое время. Если бы это было только сидение за верстаком, вырезание и шитье, это была бы сравнительно легкая работа; но именно примерка великими дамами выматывает меня.

— Какая примерка? — спросил Риа.

— Какая же вы мечтательная крестная, в конце концов! — ответила мисс Рен. — Смотрите сюда. Есть прием, или грандиозный день в парке, или шоу, или праздник, или что хотите. Очень хорошо. Я протискиваюсь в толпу и оглядываюсь. Когда я вижу великую даму, очень подходящую для моего дела, я говорю: «Ты подойдешь, дорогая!», и я обращаю на нее особое внимание, бегу домой, вырезаю ее и наметываю. Затем в другой день я снова прибегаю, чтобы примерить. Иногда она явно как будто говорит: «Как это маленькое существо пялится!» Все это время я только говорю себе: «Я должна здесь немного вырезать, я должна здесь скосить»; и я делаю из нее настоящую рабыню, заставляя ее примерять платье моей куклы. Вечерние вечеринки — это более суровая работа для меня, потому что там есть только дверной проем для полного обзора, и, ковыляя среди колес карет и ног лошадей, я вполне ожидаю, что меня переедут однажды ночью. Всякий раз, когда они впархивают в холл из кареты и ловят проблеск моей маленькой физиономии, высунутой из-за полицейского плаща под дождем, я смею сказать, они думают, что я удивляюсь и восхищаюсь всеми глазами и сердцем, но они и не подозревают, что они работают только для моих кукол! Там была леди Белинда Уайтроуз. Я сказала однажды вечером, когда она вышла из кареты: «Ты подойдешь, дорогая!», и я побежала прямо домой, вырезала ее и наметала. Я вернулась и ждала за людьми, которые вызывали кареты. Очень плохая ночь была. Наконец: «Карета леди Белинды Уайтроуз!» Леди Белинда Уайтроуз спускается! И я заставила ее примерить — о! и постараться при этом — прежде чем она села. Вот леди Белинда, висящая за талию, слишком близко к газовому свету для восковой, с завернутыми внутрь пальцами ног.

Когда они проковыляли некоторое время, они достигли определенного трактира, где мистеру Риа нужно было уладить дела с его владелицей, мисс Эбби Поттерсон, которой он представился и собирался представить свою юную спутницу, когда мисс Рен прервала его:

— Погодите немного, — сказала она, — я дам леди свою карточку. — Она извлекла ее из кармана с видом, и мисс Эбби взяла крошечный документ и обнаружила, что он гласит:

Miss JENNY WREN.

Dolls' Dressmaker..

Dolls attended at their own residences.

Так велики были ее веселье и изумление, и так заинтересована она была в странном маленьком существе, что сразу же спросила:

— Ты когда-нибудь пробовала шраб, дитя?

Мисс Рен покачала головой.

— Хотела бы?

— Хотела бы, если он хороший, — ответила мисс Рен.

— Ты попробуешь. Поставь свои маленькие ножки на каминную решетку. Это холодная, холодная ночь, и туман так липнет. — Когда мисс Эбби помогла ей повернуть кресло, ее развязавшийся чепчик упал на пол. — Ой, какие прекрасные волосы! — воскликнула мисс Эбби. — И достаточно, чтобы сделать парики для всех кукол в мире. Какое количество!

— Называете это количеством? — ответила мисс Рен. — Пуф! Что вы скажете на остальное? — Говоря это, она развязала ленту, и золотой поток хлынул на нее саму, на кресло и потек до земли. Восхищение мисс Эбби, казалось, увеличило ее недоумение. Она поманила еврея к себе и прошептала:

— Ребенок или женщина?

— Ребенок годами, — был ответ; — женщина в уверенности в себе и испытаниях.

— Вы говорите обо мне, добрые люди, — подумала мисс Дженни, сидя в своем золотом шатре и согревая ноги. — Я не слышу, что вы говорите, но я знаю ваши уловки и ваши манеры!

Шраб, смешанный искусными руками мисс Поттерсон, был вполне удовлетворительным для вкуса мисс Дженни, и она сидела и потягивала его не спеша, пока интервью между мистером Риа и мисс Поттерсон продолжалось, остро сожалея, когда дно стакана было достигнуто и интервью подошло к концу.

В это время среди знакомых Лиззи Хексам было много любопытства, чтобы обнаружить ее убежище, и многие из них наносили визиты кукольной портнихе в надежде получить от нее желаемый адрес. Среди них был мистер Рэйберн, которого мы застаем навещающим мисс Рен однажды вечером:

— И так, мисс Дженни, — сказал он, — я не могу убедить вас одеть мне куклу?

— Нет, — ответила мисс Рен с раздражением; — если хотите одну, идите и купите ее в магазине.

— И моя очаровательная юная крестница, — сказал мистер Рэйберн жалобно, — там в Хартфордшире...

(«Хамбагшире, вы хотите сказать, я думаю», — вмешалась мисс Рен) — «должна быть поставлена на холодную ногу широкой публики и не должна извлекать никакой выгоды из моего личного знакомства с придворной портнихой?»

«Если это хоть как-то поможет вашей очаровательной крестнице — ах, какой же ей достался драгоценный крестный отец! — узнать, что портниха из Судебного квартала прекрасно осведомлена о ваших уловках и манерах, можете сообщить ей об этом по почте, с моими комплиментами», — ответила мисс Рен, угрожающе поводя в воздухе иглой перед его носом.

Мисс Рен была занята работой при свечах, а мистер Рейберн, наполовину забавляясь, наполовину досадуя, стоял у ее верстака и наблюдал за происходящим. Ее непутевый ребенок сидел в углу, глубоко опозоренный своим дурным поведением, и, пока мисс Дженни работала, она сурово отчитывала его, сопровождая каждый упрек топотом ноги.

«Платить за тебя пять шиллингов, подумать только!» — воскликнула она в ответ на его просьбу о деньгах. — «Как ты думаешь, сколько часов мне нужно работать, чтобы заработать пять шиллингов, негодный мальчишка? Не смей так реветь, а то я запущу в тебя куклой. Платить за тебя штраф в пять шиллингов, ишь чего! По-моему, ты сам по себе — сплошной штраф! Я бы дала мусорщику пять шиллингов, чтобы он унес тебя в своей тележке».

Фигура в углу продолжала ныть и хныкать, и мисс Рен закрыла лицо рукой. «Ну вот!» — сказала она. — «Не могу я на тебя смотреть. Ступай наверх и принеси мне мой чепец и шаль. Сделай хоть что-нибудь полезное, гадкий мальчишка, и дай мне отдохнуть от твоего общества хотя бы полминуты».

Подчиняясь ей, он поплелся прочь, а мистер Рейберн с жалостью увидел, как слезы просачиваются сквозь пальцы маленького существа, прикрывавшего ими глаза.

«Я собираюсь в Итальянскую оперу на примерку», — сказала мисс Рен, убирая руку и саркастически рассмеявшись, чтобы скрыть, что она плакала. — «Но прежде позвольте мне сказать вам, мистер Рейберн, раз и навсегда: нет никакого смысла навещать меня. Вы не получите от меня того, что хотите, нет, даже если принесете с собой щипцы, чтобы вырвать это силой».

Сделав это заявление и добавив еще одно наставление своему отцу, который вернулся, она задула свечи, положила в карман большой ключ от двери, взяла в руки костыль и зашагала прочь.

Несколько месяцев спустя, однажды, когда мисс Рен ждала в конторе «Пабси и Ко», пока мистер Риа придет и продаст ей обрезки, которые она обычно покупала, она подслушала разговор между мистером Фледжби, который, по-видимому, заглянул туда случайно, и другом, также ожидавшим мистера Риа.

Этот разговор навел ее на мысль, что ее старый друг — человек вероломный и нечестный, совершенно не заслуживающий доверия ни в каком деле. По-видимому, разговор не предназначался для ее ушей, но мистер Фледжби подстроил все так, чтобы она его услышала, и чтобы он произвел на нее именно тот эффект, который произвел. Это была месть мистера Фледжби мисс Рен за ту чрезмерную колкость, с которой она всегда к нему относилась, а также приятный пример его юмора в отношении старого еврея. «У него дурная слава старого еврея, и ему платят за то, что он ею пользуется, а я выжму из него все, за что заплатил». Таковы были размышления мистера Фледжби на этот счет, а мисс Рен сидела, слушая разговор с помрачневшим лицом, пока не вошел мистер Риа, после чего мистер Фледжби подтолкнул старика к высказываниям, которые, казалось, еще больше подчеркивали его черствость и нечестность.

Затем мистер Риа наполнил маленькую корзинку мисс Рен обрезками, которые она могла купить, сказав:

«Вот, моя дорогая Золушка, корзинка полна. Благослови вас Бог, и ступайте с миром!»

«Не называйте меня своей дорогой Золушкой», — ответила мисс Рен. — «О, вы жестокая крестная!»

На прощание она погрозила ему своим выразительным маленьким пальчиком, и, поскольку он не пытался оправдаться, пошла своей дорогой, чтобы больше никогда не возвращаться на Сент-Мэри-Экс; случай открыл ей (как она полагала) черствый и лицемерный характер мистера Риа. Она часто размышляла за работой об уловках и манерах этого почтенного мошенника, но свои маленькие покупки делала в другом месте и жила уединенно. Однако во время нескольких встреч, которые ей довелось иметь позже с мистером Фледжби, смышленое маленькое создание заставило его собственными словами раскрыть свою систему вероломства и обмана и доказать, что старый еврей выгораживал своего работодателя за свой собственный счет. После этого мисс Дженни не теряя времени отправилась в контору «Пабси и Ко», где застала старика сидящим за своим столом. Не успела она и слова сказать, как уже обвила его шею руками и поцеловала, умоляя о прощении за свое неверие в него, добавив: «Ведь это выглядело скверно, правда?»

«Это выглядело так скверно, Дженни, — ответил старик с серьезностью, — что я был ненавистен самому себе. Я понял, что обязан оставить эту службу. Вследствие чего я написал своему хозяину письмо с уведомлением об увольнении, но он обязал меня отработать положенный по закону срок. Он истекает завтра. По истечении этого срока — не раньше — я собирался объясниться со своей Золушкой».

Пока они так беседовали, старый еврей получил гневное послание от мистера Фледжби, немедленно освобождавшее мистера Риа от службы, к великому удовлетворению старика, который затем собрал свои немногочисленные пожитки в черную сумку, закрыл ставни, опустил конторскую штору и вышел на крыльцо. Там, пока мисс Дженни держала сумку, старик запер входную дверь и передал ключ посыльному, который принес записку об увольнении.

«Ну что ж, крестная, — сказала мисс Рен, — вот вы и остались на улице!»

«Похоже на то, Дженни, и довольно внезапно».

«Куда же вы теперь отправитесь искать счастья?» — спросила мисс Рен. Старик улыбнулся, но огляделся вокруг с таким видом, будто сбился с пути в жизни, что не ускользло от внимания портнихи кукол.

«Лучшее, что вы можете сделать, — сказала Дженни, — по крайней мере, на первое время, — это пойти со мной домой, крестная. Там никого нет, кроме моего непутевого ребенка, а комната Лиззи пустует».

Старик, убедившись, что этот переезд никому не доставит неудобств, охотно согласился, и эта необычная пара снова зашагала по улицам вместе.

И это было доброе Провидение, которое вложило детскую руку в защищающую руку старого еврея в тот вечер. Прежде чем они добрались до дома, они встретили печальную процессию, несущую на руках безжизненное тело, на которое портнихе кукол достаточно было взглянуть лишь раз.

«О господа, господа, — закричала она, — он принадлежит мне!» — «Принадлежит вам!» — сказал старший из процессии, останавливаясь. — «О да, милые господа, это мой ребенок, он ушел без разрешения. Мой бедный, плохой, плохой мальчик! И он не узнает меня, он не узнает меня! О, что же мне делать, — кричало маленькое существо, неистово заламывая руки, — если мой собственный ребенок меня не узнает!»

Старший из процессии посмотрел на старого еврея в поисках объяснения. Тот прошептал, пока портниха кукол склонилась над бездыханным телом и тщетно пыталась добиться от него хоть какого-то признака узнавания: «Это ее пьяница-отец».

Затем печальная процессия с их безжизненной ношей двинулась по улицам. Следом шла портниха кукол, пряча лицо в полах еврейской одежды и цепляясь за них одной рукой, в то время как другой она опиралась на свой костыль, и наконец они добрались до маленького дома на Черч-стрит.

Множество щегольских кукол пришлось нарядно одеть, прежде чем у портнихи появились деньги на траур по отцу. Когда мистер Риа сидел рядом, помогая ей в мелочах, чем мог, ему было трудно понять, осознает ли она, что покойный действительно был ее отцом.

«Если бы моего бедного мальчика, — говорила она, — воспитали лучше, он мог бы стать лучше. Не то чтобы я упрекала себя. Надеюсь, у меня нет для этого причин».

«Конечно, нет, Дженни, я в этом совершенно уверен».

«Спасибо, крестная. Мне становится легче, когда я слышу это от вас. Но видите ли, так трудно хорошо воспитать ребенка, когда работаешь, работаешь, работаешь весь день. Когда он оставался без дела, я не всегда могла удержать его возле себя. Он становился капризным и нервным, и я была вынуждена отпускать его на улицу. А на улице он никогда не вел себя хорошо, он никогда не вел себя хорошо, когда был вне поля зрения. Как часто это случается с детьми! Как я могу знать, что вышло бы из меня самой, если бы не моя больная спина и такие странные ноги, когда я была маленькой!» — продолжала портниха. — «Мне ничего не оставалось, кроме как работать, вот я и работала. Я не могла играть. Но мой бедный, несчастный ребенок мог играть, и для него это обернулось только хуже».

«И не только для него, Дженни».

«Ну, не знаю, крестная. Он сильно страдал, мой несчастный мальчик. Иногда он был очень, очень болен. И я называла его кучей всяких имен», — качая головой над работой и роняя слезы.

«Ты хорошая девочка, ты терпеливая девочка».

«Что касается терпения, — отвечала она, пожимая плечами, — то его у меня не так уж много, крестная. Если бы я была терпеливой, я бы никогда не называла его плохими словами. Но я надеюсь, что делала это ради его же блага. А кроме того, я так остро чувствовала свою ответственность как матери. Я пробовала вразумлять, но вразумление не помогало. Я пробовала ласку, но ласка не помогала. Я пробовала ругать, но ругань не помогала. Но я была обязана попробовать все, имея на руках такую ответственность. Где был бы мой долг перед моим бедным потерянным мальчиком, если бы я не попробовала все?»

За такими разговорами, по большей части в бодром тоне со стороны трудолюбивого маленького существа, проходила дневная и ночная работа, пока достаточное количество нарядных кукол не было отправлено, чтобы выручить деньги на траурную ткань, требуемую случаем, и на другие мрачные приготовления. «А теперь, — сказала мисс Дженни, — покончив со своими розовощекими юными друзьями, я покончу и с самой собой, белощекой». Это относилось к шитью собственного платья, которое наконец было готово к простой службе, приготовления к которой она планировала сама. Служба закончилась, и одинокая портниха, вернувшись домой, сказала:

«Мне нужно немного поплакать, крестная, прежде чем я окончательно приду в себя. Потому что, в конце концов, ребенок есть ребенок, знаете ли».

Это был более долгий плач, чем можно было ожидать. Как бы то ни было, он иссяк в тенистом углу, и тогда портниха вышла, умылась и заварила чай.

«Вы не будете возражать, если я кое-что раскрою, пока мы пьем чай?» — спросила она с заискивающим видом.

«Золушка, дитя мое, — возразил старик. — Неужели ты никогда не отдыхаешь?»

«О! Это не работа, раскроить выкройку, — сказала мисс Дженни, чьи маленькие проворные ножницы уже щелкали по бумаге. — Правда в том, крестная, что я хочу зафиксировать это, пока у меня это свежо в памяти».

«Значит, ты видела это сегодня?» — спросил Риа.

«Да, крестная. Видела только что. Это стихарь, вот что это такое. Вещь, которую носят наши священники, вы знаете», — объяснила мисс Дженни, принимая во внимание, что он исповедует другую веру.

«И какое тебе до этого дело, Дженни?»

«Ну, крестная, — ответила портниха, — вы должны знать, что мы, профессионалы, живущие своим вкусом и изобретательностью, обязаны всегда держать глаза открытыми. А вы уже знаете, что у меня много дополнительных расходов. И вот мне пришло в голову, пока я плакала на могиле моего бедного мальчика, что можно сделать что-нибудь в моем роде со священником. Не похороны, не бойтесь, — сказала мисс Дженни. — Публика не любит предаваться меланхолии, я это прекрасно знаю. Но кукла-священник, мой дорогой — блестящие черные кудри и бакенбарды — соединяющий узами брака двух моих юных друзей, — сказала мисс Дженни, погрозив пальцем, — это совсем другое дело. Если вы не увидите этих троих у алтаря на Бонд-стрит в два счета, то меня зовут не Джек Робинсон!»

С присущей ей ловкостью она успела оформить заказ на куклу из серовато-коричневой бумаги еще до того, как закончилась трапеза, и продемонстрировала ее на просвещение еврейского ума, а мистер Риа был потерян в восхищении перед этой храброй, решительной маленькой душой, которая могла так отбросить свою печаль, чтобы встретить и преодолеть свою насущную нужду.

И много раз после этого он точно так же терялся в восхищении перед своей маленькой подругой, которая продолжала свое дело, как и прежде, только без бремени ответственности, которым до сих пор была омрачена ее жизнь, и более способная дать волю своему воображению в рамках своих интересов, не чувствуя давления домашних забот, лежащих на ее хрупких плечах.

Последний раз мы видим ее, как обычно, перед ее маленьким верстаком, за работой над большой нарядно одетой куклой, когда раздается стук в дверь. Когда ее открывают, обнаруживается молодой человек, известный своим друзьям и работодателю как Слоппи.

Слоппи был рядовым номер 1 в «Неуклюжем отряде» жизненного строя, и все же у него были свои смутные представления о том, чтобы оставаться верным своим принципам, а по инстинктивной тонкости чувств он был намного выше других, превосходивших его по происхождению и образованию.

«Входите, сэр, — сказала мисс Рен, — и кто же вы такой?»

Мистер Слоппи представился по имени и пуговицам.

«О, в самом деле, — воскликнула Дженни, — я слышала о вас».

Слоппи, ухмыляясь, был так рад это слышать, что откинул голову назад и рассмеялся.

«Боже мой! — воскликнула мисс Рен, вздрогнув. — Не открывайте рот так широко, молодой человек, а то однажды он так и останется, и не закроется снова».

Мистер Слоппи открыл его, если это было возможно, еще шире и держал открытым, пока его смех не закончился.

«Ну прямо как великан, — сказала мисс Рен, — когда он вернулся домой в страну Бобового стебля и хотел съесть Джека на ужин».

«А он был красивым, мисс?» — спросил Слоппи.

«Нет, — сказала мисс Рен. — Уродливым».

Ее посетитель оглядел комнату, в которой теперь было много удобств, которых раньше не было, и сказал:

«Здесь мило, мисс».

«Рада, что вы так думаете, сэр, — ответила мисс Рен. — А что вы думаете обо мне?»

Честность мистера Слоппи была серьезно испытана этим вопросом, он покрутил пуговицу, ухмыльнулся и запнулся.

«Выкладывайте, — сказала мисс Рен с лукавым взглядом. — Разве я не кажусь вам странной маленькой чудачкой?» Качая головой, глядя на него после этого вопроса, она распустила волосы.

«О! — воскликнул Слоппи в порыве восхищения. — Какое количество, и какой цвет!»

Мисс Рен, с ее обычным выразительным подергиванием, продолжила работу. Но оставила волосы как есть, не будучи недовольной произведенным эффектом.

«Вы ведь живете здесь не одна, мисс?» — спросил Слоппи.

«Нет, — отрезала мисс Рен. — Живу здесь со своей феей-крестной».

«С кем?» — мистер Слоппи не мог понять; — «с кем, вы сказали, мисс?»

«Ну! — ответила мисс Рен более серьезно. — С моим вторым отцом. Или с первым, если уж на то пошло». И она покачала головой и вздохнула. — «Если бы вы знали бедное дитя, которое у меня здесь было, — добавила она, — вы бы меня поняли. Но вы не знали, и не можете. Тем лучше!»

«Вас, должно быть, долго учили, мисс, — сказал Слоппи, глядя на множество кукол, — прежде чем вы стали работать так аккуратно, мисс, и с таким хорошим вкусом».

«Никогда не училась ни стежку, молодой человек! — ответила портниха, вскинув голову. — Просто хваталась и хваталась, пока не поняла, как это делается. Поначалу плохо, но теперь лучше».

«А вот я, — сказал Слоппи с самобичующим тоном, — учусь и учусь столярному делу, так долго! Знаете что, мисс, я хотел бы сделать вам что-нибудь».

«Очень обязана, но что именно?»

«Я мог бы сделать вам, — сказал Слоппи, осматривая комнату, — удобный набор гнезд, чтобы укладывать кукол. Или маленький комод, чтобы хранить ваши шелка, нитки и обрезки. Или я мог бы выточить вам редкую ручку для того костыля, если он принадлежит тому, кого вы называете своим отцом».

«Он принадлежит мне», — сказала маленькое существо, с быстрым приливом крови к лицу и шее. — «Я хромая».

Бедный Слоппи тоже покраснел, ибо за его пуговицами скрывалась инстинктивная деликатность. Он сказал, пожалуй, лучшее, что можно было сказать в качестве извинения: «Я очень рад, что он ваш, потому что я бы предпочел украсить его для вас, чем для кого-либо другого. Пожалуйста, можно мне взглянуть на него?»

Мисс Рен уже собиралась передать его ему, как вдруг остановилась. «Но вам лучше посмотреть, как я им пользуюсь, — сказала она резко. — Вот так. Хоп-хоп, прыг-скок, тук-тук-тук. Некрасиво, правда?»

«Мне кажется, что он вам почти не нужен», — сказал Слоппи.

Маленькая портниха снова села и отдала его ему в руки, сказав с тем лучшим выражением лица и с улыбкой:

«Спасибо! Вы очень добрый молодой человек, по-настоящему добрый молодой человек. Я принимаю ваше предложение — полагаю, Он не будет возражать, — добавила она, подумав, и пожав плечами; — а если будет, то пусть!»

«Имеете в виду того, кого вы называете своим отцом, мисс?» — сказал Слоппи.

«Нет, нет, — ответила мисс Рен. — Его, его, ЕГО!»

«Его, ЕГО, ЕГО?» — повторил Слоппи, озираясь по сторонам, как будто в поисках его.

«Того, кто придет ухаживать и жениться на мне, — ответила мисс Рен. — Боже мой, какой же вы медлительный!»

«О! ЕГО!» — сказал Слоппи. — «Я никогда не думал о нем. Когда он придет, мисс?»

«Что за вопрос! — воскликнула мисс Рен. — Откуда мне знать?»

«Откуда он придет, мисс?»

«Ну, помилуйте, как я могу знать! Он придет откуда-нибудь, я полагаю, и он придет когда-нибудь, я полагаю. Я больше ничего не знаю о нем в настоящее время».

Это позабавило мистера Слоппи как необычайно хорошая шутка, и он откинул голову назад и рассмеялся с безмерным удовольствием. При виде того, как он смеется таким нелепым образом, портниха кукол рассмеялась очень искренне. Так они оба смеялись, пока не устали.

«Ну, ну, ну! — сказала мисс Рен. — Ради всего святого, остановитесь, Великан, а то я буду проглочена живьем, прежде чем успею опомниться. И до этой минуты вы не сказали, зачем пришли?»

«Я пришел за куклой маленькой мисс Хармонс», — сказал Слоппи.

«Я так и думала, — заметила мисс Рен, — и вот кукла маленькой мисс Хармонс ждет вас. Она завернута в серебряную бумагу, видите, как будто она с головы до ног обернута новыми банкнотами. Берегите ее — и вот моя рука — и еще раз спасибо».

«Я буду беречь ее больше, чем если бы она была золотым идолом, — сказал Слоппи, — и вот обе мои руки, мисс, и я скоро вернусь!»

Здесь мы оставляем маленькую портниху кукол под защитой ее «крестной», первого настоящего опекуна, которого она когда-либо знала, и с новой дружбой, которая наполнит ее жизнь тем юношеским общением, которого у нее никогда не было. И поэтому, оставляя ее, наши сердца легки, ибо мисс Дженни Рен сейчас светлее, счастливее и моложе, чем когда-либо прежде.

СИССИ ДЖУП.

«СИССИ ДЖУП И ЕЕ ОТЕЦ».

СИССИ ДЖУП.

«Теперь, что мне нужно, так это Факты. Учите этих мальчиков и девочек только Фактам. В жизни нужны только Факты. Не сажайте ничего другого и выкорчевывайте все остальное. Вы можете формировать умы разумных животных только на основе Фактов: ничто другое не принесет им пользы. Это принцип, на котором я воспитываю своих собственных детей, и это принцип, на котором я воспитываю этих детей. Придерживайтесь Фактов, сэр!»

Сценой был голый, простой, монотонный свод школьного класса, и квадратный указательный палец говорящего подчеркивал его замечание. Акцент был усилен его квадратным лбом, тонкими и плотно сжатыми губами, его непреклонным и диктаторским голосом, а также волосами, которые топорщились по краям его лысой головы, как будто на голове едва хватало места для твердых фактов, хранящихся внутри. Упрямая осанка говорящего, квадратный сюртук, квадратные ноги, квадратные плечи — более того, даже его шейный платок, приученный схватывать его за горло с неуступчивой хваткой, как упрямый факт, которым он и был, — все это помогало акценту.

«В этой жизни нам не нужно ничего, кроме Фактов, сэр! Ничего, кроме Фактов!»

Говорящий, мистер Томас Грэдграйнд, школьный учитель мистер М'Чокамчайлд и третий присутствующий взрослый человек немного отступили и обвели глазами наклонную плоскость маленьких сосудов, расставленных там в порядке, готовых к тому, чтобы в них вливали имперские галлоны Фактов, пока они не наполнятся до краев.

«Девочка номер двадцать, — сказал мистер Грэдграйнд, прямо указывая своим квадратным указательным пальцем, — я не знаю эту девочку. Кто эта девочка?»

«Сисси Джуп, сэр», — объяснила номер двадцать, краснея, вставая и делая реверанс.

«Сисси — это не имя, — сказал мистер Грэдграйнд. — Называй себя Сесилией».

«Это отец называет меня Сисси, сэр», — ответила юная девушка с еще одним реверансом.

«Тогда у него нет права так делать, — сказал мистер Грэдграйнд. — Скажи ему, чтобы он этого не делал. Сесилия Джуп. Дай-ка подумать. Кто твой отец?»

«Он принадлежит к верховой езде, если позволите, сэр».

Мистер Грэдграйнд нахмурился и отмахнулся рукой от этого сомнительного занятия.

«Мы не хотим знать об этом здесь ничего. Твой отец объезжает лошадей, не так ли?»

«Если позволите, сэр, когда им удается достать кого-нибудь для объездки, они объезжают лошадей на арене».

«Ты не должна рассказывать нам об арене здесь. Очень хорошо, тогда. Опиши своего отца как объездчика лошадей. Он лечит больных лошадей, я полагаю?»

«О, да, сэр».

«Очень хорошо, тогда. Он ветеринар, коваль и объездчик лошадей. Дай мне свое определение лошади».

(Сисси Джуп в величайшем смятении от этого требования).

«Девочка номер двадцать не может дать определение лошади!» — сказал мистер Грэдграйнд для всеобщего сведения всех маленьких кувшинчиков. — «Девочка номер двадцать не обладает никакими фактами в отношении одного из самых обычных животных! Определение лошади от какого-нибудь мальчика. Битцер, твое!»

«Четвероногое. Травоядное. Сорок зубов, а именно двадцать четыре коренных, четыре клыка и двенадцать резцов. Линяет весной; в болотистой местности сбрасывает и копыта. Копыта твердые, но требуют подковки железом. Возраст определяется по меткам во рту». Так (и многое другое) Битцер.

«Теперь, девочка номер двадцать, — сказал мистер Грэдграйнд, — ты знаешь, что такое лошадь».

Она снова сделала реверанс, покраснела и села, а третий присутствующий джентльмен вышел вперед, бодро улыбаясь и скрестив руки. «Это лошадь, — сказал он. — А теперь позвольте спросить вас, мальчики и девочки, стали бы вы оклеивать комнату изображениями лошадей?»

После паузы половина детей хором закричала: «Да, сэр!» На что другая половина, увидев по лицу джентльмена, что «Да» — это неправильно, хором закричала: «Нет, сэр!»

«Конечно, нет. Почему бы вы не стали?»

Пауза. Один мальчик рискнул ответить, потому что он вообще не стал бы оклеивать комнату обоями, а покрасил бы ее.

«Вы должны оклеить ее, — сказал Томас Грэдграйнд, — нравится вам это или нет. Не говорите нам, что вы бы не стали оклеивать ее. Что вы имеете в виду, мальчик?»

«Я объясню вам тогда, — сказал джентльмен после еще одной паузы, — почему вы не стали бы оклеивать комнату изображениями лошадей. Вы когда-нибудь видели лошадей, ходящих по стенам комнат в реальности — на самом деле? Конечно, нет. Почему же тогда вы не должны видеть нигде того, чего не видите на самом деле; вы не должны иметь нигде того, чего не имеете на самом деле. Это новый принцип, великое открытие, — сказал джентльмен. — Теперь я попробую вас снова. Стали бы вы использовать ковер с изображением цветов на нем?»

«Поскольку к этому времени сложилось общее убеждение, что «Нет, сэр!» всегда является правильным ответом этому джентльмену, хор «Нет» был очень сильным. Лишь несколько слабых отстающих сказали «Да»; среди них Сисси Джуп».

«Девочка номер двадцать, — сказал джентльмен, — почему бы вы застелили свою комнату ковром с изображениями цветов?»

«Если позволите, сэр, я очень люблю цветы», — ответила девочка.

«И это причина, по которой вы поставили бы на них столы и стулья и позволили бы людям ходить по ним в тяжелых сапогах?»

«Это бы не повредило им, сэр. Они бы не помялись и не завяли, прошу прощения, сэр. Это были бы картины того, что очень красиво и приятно, сэр, и я бы вообразила...»

«Ай, ай, ай! но вы не должны воображать, — закричал джентльмен, совершенно обрадованный тем, что так удачно подошел к своей цели. — Вы никогда не должны воображать».

«Ты не должна, Сесилия Джуп, — торжественно повторил Томас Грэдграйнд, — делать ничего подобного. Ты не ходишь по цветам на самом деле; тебе нельзя позволять ходить по цветам на коврах. Ты не находишь, что заморские птицы и бабочки прилетают и садятся на твою посуду; тебе нельзя позволять рисовать заморских птиц и бабочек на твоей посуде. Ты никогда не встречаешь четвероногих, ходящих вверх и вниз по стенам; ты не должна иметь четвероногих, изображенных на стенах. Ты должна использовать, — сказал джентльмен, — для всех этих целей комбинации и модификации в основных цветах математических фигур, которые поддаются доказательству и демонстрации. Это новое открытие. Это факт. Это вкус».

Девочка сделала реверанс и села. Она была очень молода, и выглядела так, будто ее пугала приземленная перспектива, которую предлагал мир; в то время как учитель приступил к уроку, основанному на твердом Факте, на благо своих посетителей.

Мистер Грэдграйнд шел домой из школы в состоянии значительного удовлетворения. Это была его школа, и он намеревался сделать ее образцовой. Он намеревался сделать каждого ребенка в ней образцовым, точно так же, как пятеро юных Грэдграйндов были все образцами.

Ни один маленький Грэдграйнд никогда не видел лица на луне; ни один маленький Грэдграйнд никогда не учил глупую песенку «Мерцай, мерцай, маленькая звездочка, как я удивляюсь, что ты такое»; каждый маленький Грэдграйнд в пять лет препарировал Большую Медведицу и водил Возницу как машинист локомотива. Ни один маленький Грэдграйнд никогда не ассоциировал корову в поле с той знаменитой коровой с изогнутым рогом, которая подбросила собаку, которая беспокоила кошку, которая убила крысу, которая съела солод, или с той более знаменитой коровой, которая проглотила Тома-с-пальчик. Он никогда не слышал об этих знаменитостях и был представлен корове только как травоядному, жвачному четвероногому с несколькими желудками.

К своему приземленному дому, который назывался Стоун-Лодж, мистер Грэдграйнд направил свои шаги, идя в обнадеживающем и удовлетворенном настроении. Он был любящим отцом, на свой манер; но не позволял никаким глупым чувствам вмешиваться в практическую основу образования и воспитания своих детей.

Он достиг окраины города, когда его уши были атакованы звуком оркестра, прикрепленного к заведению верховой езды, которое обосновалось там в деревянном павильоне. Флаг, развевающийся с вершины храма, провозглашал человечеству, что это «Верховая езда Слири», которая требует их поддержки. Среди многих приятных чудес, которые нужно увидеть, чтобы поверить, синьор Джуп должен был в тот день «разъяснить забавные достижения своей высокодрессированной собаки-артиста, Веселого Роджера». Он также должен был продемонстрировать «свой поразительный подвиг — подбрасывание семидесяти пяти сотен веса в быстрой последовательности назад через голову, тем самым формируя фонтан из твердого железа в воздухе, подвиг, никогда ранее не предпринимавшийся в этой или любой другой стране, и который, вызвав такие восторженные аплодисменты от восторженных толп, не может быть отозван». Тот же синьор Джуп должен был «оживлять разнообразные выступления через частые интервалы своими целомудренными шекспировскими остротами и ретортами». Наконец, он должен был завершить их, появившись в своем любимом образе мистера Уильяма Баттона, с Тули-стрит, в «высокооригинальной и смешной Гиппо-комедиетте Путешествие портного в Брентфорд».

Томас Грэдграйнд не обратил внимания на эти пустяки, но прошел мимо, как и должен проходить практичный человек. Но позади будки он увидел множество детей, собравшихся в ряде скрытных поз, стремящихся заглянуть в скрытые славы этого места. Что же он тогда увидел, как не свою собственную Луизу, подглядывающую изо всех сил через дыру в дощатой стене, и своего собственного Томаса, унижающегося на земле, чтобы поймать хотя бы копыто грациозного тирольского цветочного акта!

Онемев от изумления, мистер Грэдграйнд перешел к месту, где его семья была таким образом опозорена, положил руку на каждого провинившегося ребенка и сказал:

«Луиза!! Томас!!»

Оба встали, красные и смущенные.

«Во имя удивления, праздности и глупости! — сказал мистер Грэдграйнд, уводя каждого за руку; — что вы здесь делаете?»

«Хотела посмотреть, на что это похоже», — коротко ответила Луиза.

«Ты! — воскликнул мистер Грэдграйнд. — Томас и ты, для которых открыт круг наук; которые могут быть названы преисполненными Фактов; которые были обучены математической точности; Томас и ты, здесь! В этом унизительном положении! Я поражен».

«Я устала, отец», — сказала Луиза.

«Устала? От чего?» — спросил удивленный отец.

«Я не знаю от чего — от всего, я думаю».

«Не говори ни слова больше, — ответил мистер Грэдграйнд. — Ты ведешь себя по-детски. Я больше ничего не хочу слышать». С этим замечанием он молча повел виновных к их дому, в присутствие их раздражительной больной матери, которая была очень недовольна беспорядком, который они создали. Пока она раздраженно выражала свое мнение по этому поводу, мистер Грэдграйнд серьезно размышлял над этим вопросом.

«Может ли, — сказал он, — может ли какой-нибудь учитель или слуга предложить что-нибудь? Может ли, несмотря на все предосторожности, какая-нибудь праздная книга со сказками попасть в дом для Луизы или Томаса, чтобы они могли прочитать? Потому что в умах, которые были практически сформированы по правилам и линейке, с колыбели и до сих пор, это непостижимо».

«Погоди немного! — закричал его друг Баундерби. — У тебя в школе есть один из этих детей бродяг, Сесилия Джуп по имени! Я скажу тебе что, Грэдграйнд, выгони эту девочку, и на этом конец».

«Я во многом разделяю твое мнение».

«Сделай это немедленно, — сказал Баундерби, — всегда было моим девизом. Сделай то же самое. Сделай это немедленно!»

«У меня есть адрес отца, — сказал его друг. — Может быть, ты не возражаешь прогуляться со мной в город?»

«Нисколько в мире, — сказал мистер Баундерби, — пока ты делаешь это немедленно!»

Так мистер Грэдграйнд и его друг немедленно отправились искать Сесилию Джуп и приказать ей отныне не приходить в школу. По дороге они встретили ее. «Теперь, девочка, — сказал мистер Грэдграйнд, — веди этого джентльмена и меня к своему отцу; мы идем туда. Что у тебя в той бутылке, которую ты несешь?»

«Это девять масел».

«Что?» — закричал мистер Баундерби.

«Девять масел, сэр, чтобы натирать отца. Это то, что наши люди всегда используют, сэр, когда они получают какие-либо травмы на арене, — ответила девочка, — они иногда очень сильно ушибаются».

«Так им и надо, — сказал мистер Баундерби, — за то, что бездельничают». Девочка взглянула на его лицо со смешанным удивлением и страхом, когда он сказал это, но она повела их вниз по узкой дороге, пока они не остановились у двери маленького трактира.

«Это здесь, сэр, — сказала она. — Только перейти через бар, сэр, и вверх по лестнице, если вы не возражаете; и подождать там минутку, пока я достану свечу. Если вы услышите собаку, сэр, это только Веселый Роджер, и он только лает».

Они последовали за девочкой вверх по крутой лестнице и остановились, пока она пошла за свечой. Появившись снова, с лицом, полным удивления, она сказала: «Отца нет в нашей комнате, сэр. Если вы не возражаете войти, сэр? Я найду его немедленно».

Они вошли; и Сисси, поставив для них два стула, умчалась быстрым, легким шагом. Они слышали, как двери комнат наверху открываются и закрываются, когда Сисси ходила из одной в другую в поисках отца. Она снова прибежала вниз в большой спешке, открыла старый сундук, обнаружила, что он пуст, и огляделась с лицом, полным ужаса.

«Отец, должно быть, ушел в Будку, сэр. Я приведу его через минуту!» Она исчезла немедленно, без чепца; с ее длинными, темными, детскими волосами, развевающимися позади нее.

«Что она имеет в виду! — сказал мистер Грэдграйнд. — Вернется через минуту? Это больше мили отсюда».

Прежде чем мистер Баундерби успел ответить, появился молодой человек, упомянутый в афишах дня как мистер Э.У.Б. Чилдерс, — справедливо прославленный за свой смелый прыжковый акт как дикий охотник прерий Северной Америки. Вступив в разговор с мистером Грэдграйндом, он сообщил этому джентльмену свое мнение, что Джуп сбежал.

«Вы хотите сказать, что он бросил свою дочь?» — спросил мистер Грэдграйнд.

«Я имею в виду, — сказал мистер Чилдерс с кивком, — что он смылся. Он был короток в своих прыжках и плох в своем кувыркании в последнее время, пропустил свой выход несколько раз, тоже. Его освистали прошлой ночью, его освистали позавчера ночью, его освистали сегодня. Он в последнее время вошел в привычку быть всегда освистанным, и он не может этого вынести».

«Почему его — так сильно — освистали?» — спросил мистер Грэдграйнд, выдавливая слово из себя, с великой торжественностью и нежеланием.

«Его суставы становятся жесткими, и он изнашивается, — сказал Чилдерс. — У него все еще есть свои достоинства как у Болтуна, оратора, если джентльмену это больше нравится, — но он не может заработать на жизнь этим. Теперь это примечательный факт, сэр, что его ранило глубже знать, что его дочь знала о том, что его освистали, чем пройти через это. Джуп послал ее по поручению не час назад, а затем был замечен, как сам ускользнул, со своей собакой позади него и свертком под мышкой. Она никогда не поверит в это о своем отце, но он сбежал и оставил ее».

«Бедная Сисси! Ему лучше было бы отдать ее в ученицы, — добавил мистер Чилдерс. — Теперь он оставляет ее без ничего, чтобы взяться. Ее отец всегда имел в голове, что она должна быть обучена черт-те чему в образовании. Он подбирал немного чтения для нее, здесь — и немного письма для нее, там — и немного счета для нее, где-то еще — эти семь лет. Когда Сисси попала в школу здесь, — продолжал он, — он был доволен как слон. Я полагаю, у него был этот ход в уме — он всегда был наполовину сумасшедшим — и затем считал ее обеспеченной. Если бы вы случайно заглянули сегодня вечером, чтобы сказать ему, что собираетесь оказать ей какую-нибудь небольшую услугу, — добавил мистер Чилдерс, — это было бы очень удачно и своевременно».