«Т. Де Витт Талмейдж: Каким я его знал»

В записной книжке, куда я заносил — пусть и наспех, но точно — впечатления от различных визитов в Белый дом за четыре года моего вашингтонского пасторства, я нахожу заметки, которые могут представить интерес. Я переношу их на печатные страницы в том самом виде, в каком они записаны на бумаге:

1 мая 1896 года. Сегодня днем долго беседовал с миссис Кливленд в Вудли. Я всегда знал, что она очень привлекательна, но не подозревал, насколько обширны ее познания во всех областях. Она велела привести трех своих детей, и двое старших спели мне пасхальные песни. Миссис Кливленд производит впечатление преданной своему делу христианской матери. Она проводит с детьми большую часть времени и кажется более увлеченной семьей, чем чем-либо еще. Будучи первой леди страны, она пользуется всеобщим восхищением. Я пил с ней чай, и мы обсуждали самые разные темы. Она рассказала, что вступила в церковь в четырнадцатилетнем возрасте. В тот день в церковь приняли только двух человек — восьмилетнего старика и ее саму. Тогда же она приняла крещение, так как в младенчестве крещена не была. Она призналась, что рада отсутствию младенческого крещения, предпочитая осознанно помнить этот обряд.

Она призналась, что ей не нравились толпы верующих в церкви в ту пору, поскольку она не выносила, когда на нее пялятся как на жену президента. Но я сказал ей, что со временем к этому привыкнешь. По ее словам, она не возражала против пристальных взглядов в светской обстановке, но протестовала против них во время богослужения. Она добавила, что давным-давно перестала принимать Святое Причастие в нашей церкви из-за того, что зеваки в такие дни проявляли странное любопытство, пытаясь рассмотреть, как она выглядит у Чаши.

Моя первая встреча с миссис Кливленд состоялась сразу после ее свадьбы. Она находилась в экипаже на вокзале, провожая сестру президента мисс Роуз Кливленд на поезд. Доктор Сандерленд познакомил нас тогда, когда я лишь гостил в Вашингтоне. Миссис Кливленд пригласила меня сесть в ее экипаж. Я принял приглашение, и мы просидели там некоторое время, беседуя о разном. Я убедился, как убеждается всякий беседующий с ней, что она необычайно обаятельный человек, хотя и блистательно одета, а держится просто, как любая горная горянка.

3 марта 1897 года. Нанес сегодняшний визит вежливости миссис Кливленд. Застал ее среди именитых дам; она была опечалена мыслью о расставании с Белым домом, который то и дело служил ей домом почти восемь лет. Ее дети уже уехали в Принстон, где будет их новое жилье. Она осталась всё той же прекрасной, простой и умной женщиной, какой я знал ее с момента нашего знакомства. Она вдохновляет любого проповедника тем, как умеет слушать. Ее уход из нашей здешней церкви станет большой потерей. Удивительно, как женщина, окруженная столькими похвалами и восхищением, совсем не испортилась. О ней сказано больше лестных слов, чем о любой из ныне живущих женщин. Она пригласила меня в свой дом в Принстон, но я вряд ли туда попаду. Наше приятное знакомство, похоже, подошло к концу. Вашингтонское общество будет скучать по этой королеве любезности и обаяния.

4 февраля 1897 года. Беседовал с президентом Кливлендом.

Когда я поздравил его с предстоящим освобождением от обязанностей столь хлопотной должности, он ответил:

"Да! Я рад этому; но столько всего осталось нереализованным из того, что я задумывал сделать".

Затем он пустился в долгие рассуждения о том, как Сенат провалил ратификацию плана арбитража. Он говорил о том, сколько трудов и тревог было вложено в это дело и осталось за кадром; как они ожидали депеш и как в то же время, хотя он и не показывал вида, у него было предчувствие, что из-за бездействия Сената этот великолепный план примирения мировых споров потерпит крах.

Он много говорил о кубинской смуте и упомянул, что заявлял Комитету по иностранным делам: если они собираются ждать до весны, им лучше объявить войну, но он никогда не возьмет на себя ответственность за подобное бедствие.

Он объяснил выбор Принстона для проживания тем, что там меньше светских обязательств и финансовых запросов, чем в более крупном месте. По его словам, во всех вопросах как национального, так и личного значения для него служило утешением знание о существовании высшего Провидения. Когда я поздравил его с отменным здоровьем, сохранившимся вопреки нагрузкам за восемь лет прошлых и нынешних сроков президентства, он сказал:

"Да! Я сам себе удивляюсь. Мучившая меня подагра почти прошла, и чувствую я себя лучше, чем при вступлении в должность".

Свое хорошее самочувствие он объяснил тем, что время от времени устраивал себе несколько дней отдыха на охоте.

Я заметил: "Да! На охоте на уток о государственных делах не подумаешь".

Он ответил:

"Нет, не подумаешь, разве что охота плохая и утки не показываются".

21 мая 1896 года. Сегодня утром, когда я вошел в кабинет президента Кливленда в Белом доме, он сказал: "Доброе утро, я как раз думал о вас".

Дело в том, что он рассматривал вопрос об отзыве чрезвычайного и полномочного посла из европейского государства. У меня появилась возможность высказаться о человеке, предложенном на замену в зарубежное посольство, и президент заметил, что моя беседа подарила ему свежий взгляд на все происходящее. Полагаю, это уберегло президента от ошибки, способной втянуть наше правительство в трения с другой нацией.

Президент зачитал мне длинное письмо, полученное им по этому поводу. Я почувствовал, что визит мой был продиктован свыше, хотя я зашел лишь попрощаться перед его традиционной летней поездкой в Грей-Гейблс, в Баззардс-Бей, штат Массачусетс.

Президент находится в отличной форме, хотя и признается, что отчаянно нуждается в отдыхе. Он очень привязан к детям и был рад услышать, как хорошо мы повеселились с ними в Вудли. Когда я рассказал, как Рут и Эстер пели для меня, он ответил, что не выносит их пения, потому что оно до слез разительно трогает его душу. Я поведал, как малышка Мариан строго и пытливо разглядывала меня, пока я держал ее на руках, но стоило передать ее матери, как ребенок, почувствовав себя в безопасности, протянул ко мне ручки и захотел поиграть. Но какая же это была пора забот и тревог для президента, когда один важный вопрос сменялся другим!

1 марта 1897 года. Сегодня днем я нанес свой последний визит президенту Кливленду. Вместе с доктором Сандерлендом и должностными лицами нашей церкви я отправился в Белый дом, чтобы попрощаться с нашим уходящим президентом. Несмотря на назначенные им встречи, Тёрбер, его личный секретарь, сообщил нам, что президент не может принять нас из-за внезапного приступа ревматизма. Но, зайдя в комнату президента, Тёрбер вернулся и сказал, что президент примет доктора Сандерленда и меня. Впоследствии он принял и всех остальных должностных лиц нашей церкви. Однако он не мог встать со стула. Его врач сказал ему, что если он опустит ногу на пол, то не сможет присутствовать на инаугурации майора Маккинли в следующий четверг.

После того как доктор Сандерленд и церковные старосты пожали президенту руки перед уходом, он сказал мне:

— Доктор, останьтесь, я хочу поговорить с вами.

Когда дверь закрылась, он спросил меня, следил ли я за законопроектом об иммиграции китайцев, который тогда находился на рассмотрении. Мы подробно обсудили его. Президент зачитал мне вето, которое он писал. Он изложил мне свои возражения против этого законопроекта. Наша беседа была доверительной, но несколько омраченной мыслью о том, что мы, возможно, больше не увидимся. Обменявшись приглашением навестить его в Принстоне, мы расстались.

Во время более ранней беседы в Белом доме я поздравил президента с тем, как посвежел его внешний вид после возвращения из одной из его охотничьих экспедиций.

— О да! — сказал он. — Я не могу заниматься ежедневными физическими упражнениями в Вашингтоне. Это невозможно, поэтому я вынужден совершать такие редкие вылазки. Возвращаясь в город, я приближаюсь к нему с чувством, будто на меня натягивают работу, как ночной колпак», и, сказав это, он сделал движение, словно надевает шапку на голову.

Я поздравил его с эффектом от его декларации по доктрине Монро, поскольку она создаст прецедент и действительно означала мир. Он согласился со мной, сказав:

— Да, но меня очень винят за возбуждение, которое я вызвал в деловых кругах, и последовавшие за этим банкротства. Но никто не потерпел краха, кто вел законный бизнес, рухнули лишь те, кто занимался неоправданными спекуляциями. Хотелось бы, чтобы таких людей разорилось побольше.

— Господин президент, — сказал я, — я не хочу лезть в государственные секреты, но мне хотелось бы узнать, сколько же уток вы подстрелили? Он засмеялся и сказал: «Одиннадцать. Газеты писали, что тринадцать. Более того, провинциальные газеты еще до того, как я начал стрелять, писали, что я подстрелил сто двадцать». Я снова заговорил о жизнерадостности и красоте его детей. Я заметил, что младшая, которой тогда было четыре месяца, обладает сообразительностью годовалого ребенка, и президент сказал:

— Да, она доставляет нам огромную радость и, кажется, все понимает.

3 марта 1896 года. Отправились из Вашингтона на великое собрание домашних миссионеров, которое должно было пройти в Карнеги-холле в Нью-Йорке под председательством президента Кливленда. Мы выехали на одиннадцатичасовом поезде Пенсильванской железной дороги. Я не заходил в личный вагон президента до тех пор, пока мы не отъехали на некоторое расстояние, хотя, когда я вошел, он сказал мне, что ждал меня на вокзале и что я вполне мог ехать в его вагоне с самого начала. С ним не было никого, кроме миссис Кливленд и его личного секретаря мистера Тёрбера, который также является прихожанином нашей церкви. Наша беседа текла непрерывно. Слуги и охранники находились в передней части вагона, а мы — в задней.

Я спросил президента, удается ли ему хоть на время отвлечься от забот своего поста. Он засмеялся и сказал:

— Поездку такого рода называют отпуском, — затем с внезапно ставшей серьезной выражением лица он добавил: — Не успеваем мы разобраться с одним великим вопросом, как возникает другой. Это заставило меня задуматься о том напряжении, в котором президент пребывал в то время. Существовал венесуэльский вопрос. Ходили разговоры о возможности войны с Англией, затем возник кубинский вопрос с намеками на войну с Испанией, и все это время нависали финансовые проблемы.

Во время нашей беседы президент упомянул об условиях, которые время от времени обрушивались на него из-за искажений в газетах, в частности о пьянстве, семейных ссорах, о том, что он якобы выгнал миссис Кливленд из дома посреди ночи, так что ей пришлось бежать за убежищем в дом доктора Сандерленда, моего помощника по пасторскому служению, и провести там ночь; а также о слухах, будто его дети глухонемые или слабоумные, хотя он знал, что я видел их и считал самыми умными и здоровыми детьми из всех, кого я знал.

Я видел, что все эти нападки и ложь в отношении президента и его семьи ранили его так же глубоко, как ранили бы любого из нас, однако его положение не позволяет ему давать ответ. Я заверил его, что он столкнулся лишь с той долей клеветы, которой подвергались все президенты, причем Джордж Вашингтон — даже более яростно, чем он сам, и что такие слова, как цинизм, ревность, политическая ненависть и дьявольщина в целом, объясняют все это. Я все же считаю, что фабрики скандалов трудились над нашим любимым президентом с особым усердием. Они работали сверхурочно.

Если бы меня спросили, кто из сильных мира сего в Вашингтоне произвел на меня наибольшее впечатление своей внутренней силой, я бы ответил: Гровер Кливленд.

25 июня 1896 года. Теперь кажется, что майор Маккинли из Кантона, штат Огайо, будет избран президентом Соединенных Штатов. Я был в Кантоне около трех недель назад и заходил к майору Маккинли. Он как раз собирался уходить из дома, чтобы навестить меня. Он председательствовал на моей первой лекции, которую я прочитал в Кантоне в 1871 году. Во время моего недавнего визита он вспомнил все обстоятельства той лекции, припомнив, что после нее он зашел ко мне в номер в гостинице и долго со мной разговаривал, что, по его словам, произвело на него глубокое впечатление.

Мой визит в Кантон три недели назад был связан с чтением лекций. Майор Маккинли присутствовал на ней и после ее окончания поднялся на сцену, чтобы поздравить меня. Он — человек христианских убеждений, самый доброжелательный и обаятельный из всех людей, которых я когда-либо встречал.

21 сентября 1897 года. Провел чрезвычайно приятную беседу с президентом Маккинли в Белом доме.

Я поздравил его с мирным началом его президентского срока. Он сказал:

— Да! Надеюсь, это не затишье перед бурей.

Он рассказал, что за последние шесть недель перед ним прошли по меньшей мере полмиллиона людей, и все они выказывали ободрение. Особенно, по его словам, женщины и дети выглядели и вели себя так, будто ожидали лучших времен.

Президент выглядел необыкновенно хорошо. Я сказал ему, что за прошедшее лето объездил множество штатов и повсюду у людей ощущал преобладание надежд. Я сказал ему, что они ожидают наступления великого процветания в стране благодаря его правлению.

Конечно, все это — лишь клочки записей, вырванные из старых блокнотов, но я не могу не отметить ценность первых впечатлений, непосредственных отчетов, составленных подобным образом. В нескомпрометированном описании любого происшествия из прошлого есть нечто священное, чего не способна улучшить никакая вычурная рамка.

Поэтому страницы этих воспоминаний представляют собой лишь череду впечатлений, вырванных из старых записных книжек и дневников.

Из сборников вырезок и других источников кто-то другой сможет установить последние вехи моего жизненного пути и счесть что-то еще достаточно важным, чтобы добавить это к пройденным мною милям; и я разрешаю присовокупить эту биографию к настоящей автобиографии.

БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК О ПОСЛЕДНИХ ВЕХАХ ДОКТОРА ТАЛМЕЙДЖА ToC

АВТОР

МИССИС Т. ДЕВИTT ТАЛМЕЙДЖ

1898-1902

ПОСЛЕДНИЕ ВЕХИ ToC

АВТОР

МИССИС Т. ДЕВИTT ТАЛМЕЙДЖ

1898-1902

Желания доктора Талмейджа для меня превыше всего; в противном случае я не осмелилась бы добавить эти несовершенные мемуары к завершенному, красноречивому и в то же время простому повествованию о его жизненном труде, которое только что очаровало читателя его собственным живым пером. Доктор Талмейдж не считал свою автобиографию жизненно важной для потомства; его главная забота была сосредоточена на его проповедях и других объемных трудах. Интимные стороны своей жизни он считал слишком священными для всеобщего обозрения и страшился любого вторжения в них. Его автобиография, следовательно, была уступкой его семье, друзьям и восхищенной публике.

Столь многие люди по всему миру воздавали должное его личности и его удивительному влиянию, что не только нам, но и многим другим казалось очевидным: его собственные воспоминания доставят неизменное удовольствие. Я помню, как во время нашей поездки в Вашингтон после свадьбы многие видные люди, ехавшие в экспрессе «Конгрешнл Лимитед», говорили доктору Талмейджу: «Доктор, почему бы вам не написать свои мемуары? Они были бы особенно интересны, поскольку в своей жизни вы соединили два столетия». Затем, повернувшись ко мне, они убеждали меня воспользоваться моим влиянием на него. Позже я так и сделала, повесив над его письменным столом в качестве напоминания крупными буквами одно слово — «Автобиография».

Его известность была столь уникальной и широко распространенной, что трудно писать о ней под воздействием чар, которые до сих пор окружают память о нем. Многие до сих пор помнят, как видели и почти с благоговением ощущали ту колоссальную хватку успеха, которой доктор Талмейдж обладал всю свою жизнь. Мне простительно поделиться воспоминанием из моих юношеских лет: мой отец был его горячим поклонником за много лет до того, как я впервые встретила Доктора. Когда я ездила с отцом из родного Питтсбурга в гости в Нью-Йорк, меня каждое воскресное утро возили в Бруклин, признаюсь, без особой охоты, чтобы послушать доктора Талмейджа. В то время я находила другие занятия более приятными, так как у меня было много молодых друзей, которых нужно было навещать и принимать. Тем не менее желания отца всегда были для меня на первом месте, и его восхищение великим проповедником внушило благоговение и мне. Доктор вскоре стал одним из величайших людей в моей жизни.

Доктор Талмейдж был одним из созидателей своего века — стражем своей эпохи. Он был человеком филантропии и предприимчивости. Его популярность носила всемирный характер; его необыкновенная сила простиралась на людей всех классов и слоев общества. Широта его человеческого интеллекта, неизменное хорошее расположение духа и несгибаемая энергия окутывали его ореолом обаяния. Его счастливый смех, свидетельствовавший о глубоком мире в его сердце, звучал повсюду: в его доме, на дружеских встречах, даже во время случайных столкновений с незнакомцами.

Доктор и миссис Т. Де Витт Талмейдж.

Никто из тех, кто знал Доктора, никогда не воспринимал его как старика. Он и сам почти верил, что будет жить вечно. «Если не считать несчастного случая, — часто повторял он, — я буду жить вечно». Откровенность и жизнерадостность его духа были сродни юности и составляли очарование его личности. И поныне, когда воспоминания начинают остывать в тени его гробницы, те, кто помнит его, постоянно напоминают мне о той странной, волшебной вечности, что таилась в нем. Он был столь активен и деятелен на протяжении всех лет своей жизни, поспевая за каждым из них в их кажущемся все более стремительном беге, что сердце его оставалось вечно молодым, живущим в сиянии настоящего и с пылким энтузиазмом заглядывающим в горизонт будущего.

Где бы я ни находилась, в этой стране или в Европе, особенно в Англии, имя доктора Талмейджа до сих пор вызывает у знавших его влиятельных людей воспоминания о его выдающейся карьере. Они подходят ко мне и рассказывают о нем с неизменной любовью к его памяти. Он привлекал людей каким-то магнетизмом, а затем удерживал их узами глубокой дружбы и уважения. Идеалы его юности оставались идеалами всей его жизни.

Моя оценка доктора Талмейджа на этих печатных страницах может не вполне совпадать с его представлениями о неприкосновенности его частной жизни; но о нем трудно думать в каком-либо ином ключе, кроме как с интимным благоговением.

Просматривая альбом вырезок — мой альбом вырезок (как мы его всегда называли с ним), — я испытываю то же сдержанное отношение к нему, что и он сам. Моя доля в жизни Доктора относится к последним годам его выдающейся карьеры, и я являюсь автором этих строк по особой привилегии.

Я впервые встретила его в Ист-Хэмптоне, на Лонг-Айленде, летом 1896 года, когда навещала друзей. На днях, погрузившись в воспоминания над своим альбомом вырезок, я приняла у себя старого друга доктора Талмейджа, который напомнил мне следующий эпизод:

«У доктора Талмейджа была привычка, — рассказывал он, — совершать долгие поездки в загородные окрестности Вашингтона. Иногда он присылал за мной машину, чтобы я составил ему компанию. Однажды днем я получил особенно настойчивую просьбу обязательно поехать с ним в тот день, так как ему нужно было обсудить со мной нечто чрезвычайно важное. На обратном пути, ближе к вечеру, я спросил его, в чем дело. Он ответил: „Я работаю тяжело, очень тяжело. Иногда я возвращаюсь домой уставшим, очень уставшим — одиноким. Я открываю дверь, а в доме темно, тихо. Молодежь где-то гуляет, и поговорить не с кем“. Затем он умолк сам. Я сказал ему: „У тебя есть на примете кто-нибудь, с кем бы ты хотел поговорить?“ — „Есть, — твердо ответил он. — Если так, — сказал я, — поезжай к ней немедленно и скажи ей об этом“. — „Так и сделаю“, — бодро ответил он, а на следующий вечер уехал в Питтсбург».

Мы поженились в январе 1898 года.

Первый прием, устроенный в нашем доме на Массачусетс-авеню, носил характер знакомства друзей Доктора со мной. Его собственный интерес к светской жизни Вашингтона был скорее приятным отвлечением, чем частью его повседневной деятельности. Его друзьями были мужчины и женщины со всех дорог и перекрестков мира. Мой отец, человек необычайной интеллектуальной широты и щедрости души, много лет был моим спутником, так что я до некоторой степени привыкла к зрелому восприятию людей и дел. Но бурный водоворот жизни знаменитости был для меня совершенно нов.

Вскоре стало вполне очевидно, что доктор Талмейдж полагается на меня в выполнении деликатных обязанностей человека, осаждаемого самыми разными требованиями. С самого начала я опасалась, что доктор Талмейдж перенапрягает свои силы, пусть и не увядшие в возрасте, когда большинство людей начинают сбрасывать со плеч свои ноши. Поэтому я с энтузиазмом взялась за новые обязанности по облегчению напряжения, которого он сам не осознавал.

Его жизнь была полной и насыщенной, посвященной евангелию жизнерадостности; и мне, пожалуй, досталась ее лучшая часть — осень. Когда я познакомилась с ним, он уже поразил широкий мир своих слушателей поразительной оригинальностью мысли и стиля. Он уже утвердил форму проповеди, получившую название по его имени — талмеджика. Ее сутью был сам этот человек: широкий, блестящий, живописный, проницательный в отношении божественных и человеческих реалий, излагаемых просто, всегда с возвышением духовной красоты.

В марте 1898 года доктора Талмейджа вызвали на Запад для выступлений с лекциями, и я поехала с ним. Какие странные и восхитительные события привнесло в мою жизнь то весеннее турне! Доктор читал лекции каждый вечер в какой-нибудь новой и неведомой для меня стране. Мы постоянно ехали: то в гостиницу, то на поезд, то в оперный театр, то в другую гостиницу, на другой поезд, в другой оперный театр. Наши приключения были не менее захватывающими, чем испытания гастролей с выступлениями на один вечер. Раньше я никогда не путешествовала без цивилизованного количества чемоданов; но Доктора они бы только обременяли в спешке ради соблюдения расписания лекций. Так что нам приходилось довольствоваться саквояжами. Когда мы не изучали расписания поездов, Доктор шагал по земле с Библией под мышкой, а я с замиранием сердца и в спешке семенила рядом. Какие первобытные гостиницы нам встречались; какие старомодные поезда нам приходилось брать! Зачастую почтовый поезд с перевозкой молока был единственным средством добраться до места назначения, а увы, такой поезд всегда отправляется в мучительный час — в 4 часа утра. Однажды нам пришлось ехать на специальном паровозе; а нередко в качестве нашего отчаянного транспортного средства выступал тормозной вагон товарного поезда. В подобных испытаниях я начала понимать, до чего же одинокой была жизнь Доктора.

Я неизменно настаивала на том, чтобы сидеть в первом ряду на каждой лекции доктора Талмейджа, которые вскоре выучила наизусть. Он бывало смеялся, когда я повторяла ему отдельные их части.

Затем он умолял меня остаться дома, чтобы мне не было скучно слушать одно и то же снова. Я бы ни за что на свете не пропустила ни единой его лекции. То были величайшие моменты его жизни; все грани его характера выходили на поверхность всякий раз, когда он поднимался на кафедру или на сцену. Именно эти моменты вдохновляли его жизнь, наделяя ее все возрастающей силой человеческого и божественного восприятия. Энтузиазм, с которым толпы в этих залах встречали его, заряжал меня энергией, так что каждая новая аудитория становилась новой радостью. Его лекции не предполагали никаких прелюдий. Нередко у него было времени лишь на то, чтобы бросить шляпу и шагнуть на сцену прямо с поезда. После каждой лекции он по традиции пожимал руки сотням людей, подходивших к сцене. Это было очень утомительно, но для него такие моменты были плодами трудов — духовным урожаем христианских семян, которые он рассеял по земле. То были удивительные сцены, драматичные в своей искренности и поразительные по тем свидетельствам, которые они являли — свидетельствам его всеобщего влияния на сердца мужчин и женщин. Повсюду звучали одни и те же слова:

«Вы спасли моего отца, да благословит вас Бог!» «Вы спасли моего брата, слава Богу!» «Вы сделали из меня хорошую женщину!» «Вы дали мне путевку в жизнь!» В таких словах они выражали ему свою благодарность, пожимая ему руку.

В такие моменты лицо Доктора было удивительно видеть, когда он, отвечая безмолвным пожатием руки, заглядывал в глаза, наполненные слезами. Иногда люди подходили ко мне и шептали те же самые слова о нем, и когда я передавала их ему, его ответ был в его стиле: «Элеонора, вот что дает мне силы. Ради того, чтобы слышать от людей такие слова, стоит жить».

Инстинкты доктора Талмейджа были широкими евангельскими порывами. Я часто уговаривала его оставить пасторское служение; но он отвечал, что Церковь в конце концов остается его подсвечником; что у него должно быть место, где он может держать свою свещу, проповедуя миру всех наций. И все же он нередко говорил, что предпочел бы быть свободным евангелистом, нацеленным на спасение мира, нежели пастором какого-то одного стада или церкви. Проповедовать людям было смыслом его жизни. Именно неуемная энергия его души поддерживала в нем вечную молодость. Он вкладывал все свои силы в каждую проповедь и каждую прочитанную лекцию.

Доктор Талмейдж был начисто лишен личного тщеславия. Это был человек, поглощенный идеями и равнодушный к внешности. Он жил возможностями своего сердца и ума помогать другим; хотя он и принадлежал к числу наиболее гонимых людей, он никогда не щадил себя ради помощи ближним. Он никогда не терял веры в людей. Находилось немало тех, кто достаточно проницательно улавливал эту его черту, чтобы прикоснуться к его сердцу и вытянуть из него всё, что он мог дать.

Однажды мы путешествовали по Айове, когда из-за сильной метели стало очевидно, что мы не успеем на пересадку, чтобы вовремя попасть на запланированную им на тот вечер лекцию в Мариетте, штат Огайо. Он только что сказал мне, что в конце концов даже рад этому, поскольку сильно устал и нуждается в отдыхе. Уилл Карлтон ехал в том же поезде в Зейнсвилл, штат Огайо, чтобы прочитать там вечером лекцию. Он очень боялся, что тоже опоздает на выступление. Он попросил Доктора телеграфировать железнодорожным чиновникам, чтобы те задержали экспресс «Лимитед» на Чикаго-Джанкшен, что Доктор и сделал. В результате нас на экипаже домчали через Чикаго и пересадили в специальный вагон до узловой станции, где ради нас задержали экспресс, к великому неудовольствию остальных пассажиров.

Он видел милость Божью в любом бедствии, красоту веры в Него — в любом настроении земли или неба. Весенним днем мы сидели в комнате в доме друга. В комнате стояли цветы, а доктор Талмейдж нежно любил этих детей природы. Он всегда говорил, что цветы уместны при любых обстоятельствах. Кто-то сказал ему: «Доктор, как вам удается сохранять веру в людей, ваше благостное толкование человеческой природы вопреки несправедливости, с которой вам порой доводилось сталкиваться?» Глядя на большой букет душистого горошка на столе, он ответил: «Много лет назад я научился не обращать внимания на то, что говорит обо мне мир, пока я сам знаю, что поступаю правильно и честно; а как можно не верить, когда добрый Бог над нами создает такие прекрасные творения, как эти цветы?»

Его вероучение, насколько я успела его узнать, состояло в безупречной вере и всеобщих требованиях человеческой природы жить и давать жить другим. Хотя мне суждено было разделить с ним менее пяти лет его жизни, в ней не было ни единой главы или происшествия, с которыми бы он не познакомил меня. Он не был теоретиком. Никто не мог находиться рядом с ним, не испытывая благоговения перед его гением.

После этого весеннего лекционного турне мы вернулись в Вашингтон, где Доктор возобновил свои воскресные двукратные проповеди и среду лекций вплоть до июня. Затем, по заведенному доктором Талмейджем обычаю, мы отправились в Саратогу на несколько недель до того, как туда хлынут толпы сезонных отдыхающих. Доктор находил источники Саратоги целебными и взял за правило проводить там какое-то время каждое лето. 3 июля 1898 года мы отправились на тихоокеанское побережье в то путешествие, которое доктор Талмейдж назвал летним отпуском. На его письменном столе всегда ждали своего ответа или отказа великое множество приглашений выступить с проповедями и лекциями. Главной проблемой последних лет его жизни было найти время для всего, о чем его просили и что он сам хотел сделать. Напрасно я пыталась заставить его следовать привычным планам летнего отдыха. Он спросил меня, разрешу ли я ему взять «несколько лекций» по пути в Калифорнию, и действительно взял, но неизменно умудрялся протащить еще несколько дополнительных без моего ведома. Когда я протестовала против этих лишних выступлений, он отвечал, что люди хотят его услышать, что это новые люди, которых он никогда не видел, а это для него важнее всего; тогда мне, конечно, приходилось уступать.

Первоначально доктор Талмейдж планировал отправиться в Европу в течение этого первого лета нашей семейной жизни, но начало испанской войны заставило его опасаться, что он не сможет вернуться вовремя к церковным делам в октябре. Хотя номинально это была поездка в отпуск, таковой она являлась лишь по духу и беззаботности настроения Доктора. Трижды в неделю доктор Талмейдж читал лекции и проповедовал раз, а то и дважды каждое воскресенье. От Цинциннати на запад до Денвера мы зигзагами колесили по стране, неотступно следуя за запланированными выступлениями Доктора. Никакие наши доводы не могли изменить эти рабочие планы, составленные моим мужем еще до отъезда из Вашингтона. Однако он был так счастлив в разгар своей деятельности, что мы забывали об изнурительности его трудов.

Тремя местами, где благодаря приятным передышкам доктор Талмейдж действительно наслаждался отдыхом, были Колорадо-Спрингс, Йеллоустонский парк и Коронадо-Бич в Калифорнии. Помимо этих пунктов, мы непрерывно путешествовали в лучах отраженной славы Доктора, что было отпуском для нас, но отнюдь не для него. Находясь в Колорадо-Спрингс, где мы пробыли две недели, доктор Талмейдж проповедовал один раз, и один раз в Денвере, но лекций не читал.

В Солт-Лейк-Сити Доктор проповедовал в Скинии — тронном зале многоженства, на который он столь часто нападал в предыдущие годы. Удивительной особенностью этих последних вех его жизни было то, что любые прежние конфликты забывались перед лицом всеобщего признания его евангельского служения. Его понимание любого предмета всегда затрагивало сокровенные струны чужих сердец, причем делалось это интуитивно, без предварительной подготовки.

Во время нашего визита на Запад он много рассуждал о последствиях испанской войны, рассматривая нашу победу на Кубе и Филиппинах как шаг вперед для цивилизации.

Мы въехали в Йеллоустонский парк через Минадо и проехали через край гейзеров. Перед самым въездом в парк мы остановились у Дуэлли — в маленьком бревенчатом домике, известном всем путешественникам. При выезде оттуда нам говорили, что на путешествующих в частных экипажах, как мы, иногда совершаются нападения с целью грабежа. На следующий день, проезжая по уединенной дороге, из кустов внезапно выскочил человек и схватил лошадей под уздцы. Доктор казался ужасно испуганным, и мы все сильно переполошились, увидев, что кучер промахнулся, выстрелив в бандита. Грабитель выглядел в точности как персонаж копеечных романов: на голове у него был мешок с прорезанными для глаз отверстиями, сквозь которые он мог смотреть, и во всех остальных отношениях он походил на презренного головореза. Как раз когда мы уже собирались отдать наши драгоценности и деньги, доктор Талмейдж признался, что сам подстроил это нападение ради нас и что это его первоапрельская шутка. Он всегда был полон озорства и получал удовольствие от того, что удивлял людей.

В воскресенье доктор Талмейдж проповедовал в гостиных «Фонтейн-Хотел». Комнаты были заполнены солдатами, расквартированными в парке. Проповедь Доктора была посвящена гарнизонной службе; позже он говорил, что ему было чрезвычайно трудно выступать там, поскольку помещения оказались маленькими, а люди находились слишком близко к нему. Мы нанесли визит мистеру Хендерсону, который в то время был чиновником Йеллоустонского парка, а его брат являлся спикером Палаты представителей в Вашингтоне. Он умолял доктора Талмейджа воспользоваться своим влиянием на членов Конгресса, чтобы воспрепятствовать возникшему проекту прокладки трамвайной линии через Йеллоустонский парк. Доктор пообещал это сделать, и, кажется, трамвайную линию так и не построили. Мы покинули Йеллоустонский парк через Синабар и направились прямо в Сиэтл. Во время нашего пребывания в Сиэтле весь город был взбудоражен одним утром прибытием корабля из Клондайка — края золотой романтики и суровой реальности. Мы с Доктором отправились на пристань посмотреть, как этот великий корабль высаживает золотоискателей; однако в течение нескольких часов четыреста пассажиров были задержаны на борту, поскольку у двух шахтеров было похищено золотого песка на 24 000 долларов; и хотя были начаты поиски, которым пришлось подчиниться каждому, никаких зацепок в поисках вора обнаружить не удалось. Доктор Талмейдж был глубоко потрясен несчастьем этих двух людей, которые после месяцев лишений и усталости теперь были вынуждены сойти на берег без гроша в кармане. Многие из этих четырех, сот пассажиров привезли из Клондайка в общей сложности около 4 000 000 долларов; но многие привезли с собой лишь разочарование, и смотреть на их изможденные лица было больно; поистине, Доктор говорил мне, что из тысяч отправившихся на поиски удачи на Аляску лишь около 3 процентов вернулись богаче, чем когда они уезжали.

В начале сентября доктор Талмейдж прочитал в Сан-Франциско лекцию на тему международной политики. Его восхищение манифестом царя о разорении наций не знало границ, и он подчеркивал это всякий раз, когда появлялся на публике. Он пророчествовал о тысячелетнем царстве так, словно с нетерпением ожидал личного участия в нем; это происходило от его удивительной уверенности в жизненных силах, дарованных ему природой. В Коронадо-Бич мы решили отдохнуть в течение двух недель; однако Доктора никоим образом нельзя было уговорить отказаться от лекции в Сан-Диего. За приятным визитом в Лос-Анджелес последовало восхитительное пребывание в течение нескольких дней в Санта-Барбаре, цветочном раю Золотого побережья; здесь Доктора встретили на вокзале экипажи, и нас буквально засыпали цветами; даже наши комнаты в гостинице были завалены розами до самого потолка. Во второй половине дня мы приняли приглашение прокатиться по Санта-Барбаре в надежде — вопреки всякой надежде, — что нам удастся сделать это незаметно. Но за нами приехали те же утопающие в цветах экипажи, и нас провезли по городу словно на миниатюрном параде цветов. К великому огорчению Доктора, за ним повсюду следовали как за цирком; но его учтивость никогда не изменяла ему.

На обратном пути на Восток мы снова остановились в Сан-Франциско. Было объявлено, что доктор Талмейдж выступит с проповедью на вечернем богослужении в Пресвитерианской церкви Голгофы на углу Пауэлл-стрит и Гири-стрит. Никогда прежде я не видела такого скопления народа. Пробираясь к церкви, мы обнаружили, что прилегающие улицы забиты людьми столь плотно, что нам пришлось позвать полицейского, чтобы он проложил нам путь. Оказавшись внутри, мы увидели, что церковь быстро заполняется, пока наконец в целях безопасности двери не заперли перед лицом хлынувшей толпы. Но доктор Талмейдж едва успел начать проповедь, как двери были буквально взломаны толпой снаружи. Быстро сообразив, в чем опасность, Доктор передал наружу весть, что будет говорить в Юнион-сквер сразу после церковной службы. Это возымело желаемый эффект, и огромная толпа терпеливо ждала его на расстоянии квартала до девяти часов. Вечер выдался довольно сырым из-за тумана, поднявшегося с моря, и по этой причине Доктор попросил разрешения не снимать шляпу во время выступления с эстрады для оркестра. Это был первый раз, когда я услышала его выступление на открытом воздухе, и я была поражена тем, как отчетливо долетало каждое слово и с какой точностью его голос передавал нужный эффект. Было забавным совпадением, что темой его проповеди стали слова: «На Небесах места предостаточно».

Колоссальный энтузиазм, почти благоговейный интерес, с которым его встречали, с легкостью могли испортить любого человека, но с доктором Талмейджем подобная овация, свидетелями которой мы стали, казалось, лишь усиливала простоту его характера. Он растворял свою индивидуальность в стихии вдохновения, и, закончив проповедь, приписывал всю заслугу своего влияния не себе самому, а той силе, что была ему дарована. Он всегда оставался простым, прямым, лишенным всякой претенциозности.

Во время краткого пребывания в Чикаго доктор Талмейдж проповедовал в церкви своего сына, а затем поспешил домой, чтобы приступить к обязанностям в собственной церкви. Долг был главным ключом Доктора; им он запирал себя от посредственности и открывал путь к абсолютной свободе религиозного порыва. Долгое время у него вошло в привычку проповедовать безвозмездно, как он хотел бы поступать всю свою жизнь, ибо он чувствовал, что сила проповеди — это дар Божий, доверие, которое следует передавать людям бесплатно. Он никогда не пропускал воскресных проповедей, оплачивая собственные поездки на любые кафедры, куда его приглашали. Приглашений было так много, что обычно он мог выбирать. Именно это убеждение привело к его окончательному уходу из церкви в Вашингтоне, дабы он обрел свободу изъяснять Священное Писание везде, где бы ни находился.

Он всегда был так счастлив, что трудно было поверить, будто он переутомляется; тем не менее я опасалась, что его труд любви закончится истощением и возможной болезнью. Всё в мире казалось ему прекрасным, и притом красота не сводилась для него к внешним проявлениям. Она исходила от него самого, даже когда ее не было вокруг. Особенно заметно это было во время наших совместных поездок куда-нибудь на короткие лекции. В такие моменты мы оставались совершенно одни, и тогда, без каких-либо помех, в уединенном владении какой-нибудь загородной гостиницы он посвящал меня в сказочный мир своих сокровенных надежд, планов на будущее, своих взглядов на жизнь, людей и счастье. Однажды мы остановились в такой загородной гостинице — явно претенциозной, но очень некомфортной, из тех, где стены комнаты угнетают, мебель поражает воображение, а индивидуальные ванные отсутствуют. Он уселся в самое большое кресло, буквально лучась от восторга.

— Разве это не прекрасно? — сказал он. — Теперь я ношу свой дом с собой; раньше я был так одинок. Теперь у меня есть с кем поговорить.

В его счастье не было ничего сносного или относительного; всё казалось ему совершенным благодаря простоте его восприятия. Я бывало с нетерпением ждала этих поездок, как можно ждать вылазки в какой-то новый и неожиданный восторг бытия, ибо в этих укромных уголках, которые мы исследовали вместе, он всегда открывал новые чудеса сердца и ума. Все они пролетали слишком быстро и в то же время были слишком насыщены событиями, чтобы уместить их в дневнике. То были часы, которые складывают в потаенную сокровищницу записанных и невысказанных чувств. Я вновь обращаюсь к страницам нашего альбома вырезок, как обращаются к словарю за запасом слов.

В ноябре 1898 года я нахожу там вырезку, которая напоминает мне о дне, проведенном доктором Талмейджем и мной в доме сенатора Фолкнера в Мартинсберге, штат Запада Виргиния. Англо-американская комиссия заседала тогда в Вашингтоне, продолжая работу и следующей зимой. Официально она называлась Совместной высшей комиссией, и сенатор Фолкнер пригласил нас вместе с этими людьми прикоснуться к тому редкому явлению американской жизни, которое во всем мире известного как южное гостеприимство. Иностранными членами комиссии были лорд Гершелл, сэр Уилфрид Лорье, сэр Луис Дэвис и сэр Ричард Картрайт. Наш хозяин был одним из американских членов комиссии.

Мы выехали из Вашингтона около полудня, пообедали в поезде и добрались до старинного родового гнезда во время метели. Тем не менее все имевшиеся в наличии экипажи и крытые повозки были к нашим услугам, и нас быстро доставили к теплому очагу истинного южанина, который как никто другой умеет высечь слово «Дом» в вашей памяти. Мы обедали с истинно южной роскошью. Никогда не забуду смиренное и уютное выражение того маленького жареного поросенка, когда его подали к столу. Для англичан это была редкая возможность прочувствовать сердечные отношения между Англией и Америкой в атмосфере колониального великолепия. Сам дом не претерпел никаких изменений с момента постройки; он представляет собой завершенный образец старинного родового имения. Когда мы уезжали, хозяин настаивал на том, чтобы ни один гость не покидал его дом, не отведав лучшего эгг-нога из всех, что когда-либо готовили в Виргинии. Мы с доктором поехали на вокзал в экипаже с лордом Гершеллом. Это был человек огромной сдержанности и высоких манер. По дороге он показал нам письмо, только что полученное от дочери, маленькой девочки из Англии, которая просила его обязательно вернуться домой на рождественские каникулы и не позволять этим богатым американцам удерживать его.

Это положило начало серии обедов, дававшихся членами Совместной высшей комиссии в Вашингтоне в течение зимы, куда нас часто приглашали. Несколько месяцев спустя лорд Гершелл скончался в Вашингтоне. Доктор Талмейдж был едва ли не последним человеком, видевшим его живым. Он заходил к нему в гостиницу, чтобы пригласить остановиться у него дома, но тот был уже слишком болен, чтобы его можно было перевозить.

Ранней осенью 1898 года Доктор читал лекции в Аннаполисе. Это был его первый визит в этот старый исторический город, и его встретили со всеми почестями, подобающими этому месту. Мы были гостями губернатора Лаундза в особняке главы штата, где вечером нас угощали обедом. Незадолго до рождественских каникул доктор Талмейдж совершил короткую лекционную поездку в Канаду, и я сопровождала его; для меня было честью ездить с ним повсюду, даже в самые короткие однодневные поездки.

В Монреале, сидя в ложе с канадскими друзьями во время одной из лекций Доктора, они рассказывали мне, насколько глубоки любовь и уважение к нему в Англии.

— Погодите, вы еще увидите, как англичане принимают его, — говорили они. — Вы удивитесь тому авторитету, которым он пользуется там. В следующем году я поехала с ним в Англию и с гордостью и радостью убедилась в справедливости их слов.

Конец нашего первого совместного года казался лишь прелюдией к долгой жизни, полной товарищества и счастья — без старости, без печали, без разногласий.

ВТОРАЯ ВЕХА ToC

1899-1900

В его кабинет не проникали пустые часы. За исключением стенографистки и его близких, туда не допускался никто. Это была его насыщенная событиями лаборатория, где он задумывал величайшие проповеди своего времени. Я лишь цитирую мнения других людей, куда более авторитетных, чем мое собственное, когда говорю об этом. Сегодня это своего рода памятная комната, в которую я вхожу без всякого страха, но никогда не могу оставаться в ней долго. С ней не связано никаких призрачных ассоциаций — для этого в ней слишком много живых воспоминаний; но это комната, которая ставит меня в тупик и заставляет смолкнуть вовсе не из-за простых сожалений, ибо это печаль, а в этом месте для меня нет ничего грустного. Мне трудно передать это впечатление: кажется, будто я ожидаю, что в любую минуту он войдет в дверь и позовет меня по имени. Комната пуста, но возникает ощущение, будто он только что вышел ненадолго. Кабинет находится на верхнем этаже дома — длинное, широкое помещение с высокими потолками и множеством окон, из которых вершины деревьев колышутся на ветру на фоне неба, простирающегося выше и дальше. Я проводила с ним там очень много времени. Иногда он беседовал со мной о темах своих проповеди, которые всегда черпались из какой-нибудь нужды современной жизни.

Раскрыв перед собой Библию, он подыскивал текст.

— После сорока лет проповеди о всех чудесах этой великой Книги, — бывало говорил он, — я часто ломаю голову над тем, где выбрать текст, наиболее подходящий к моей проповеди.

Его привычки отличались предельной методичностью; его время было пунктуально расписано по строгой системе неизмеримой ценности. Его вдохновение было частью его вечного духа, но он жил лицом к лицу со временем, подчиняясь закону его точности. Я всегда думаю о нем как о человеке, чей собственный гений оставался для него самого загадкой.

Мы всегда могли определить время дня по привычкам Доктора. Они были точны, как часы, которые никогда не спешат и не отстают. Ровно в 7:30 до секунды он садился за завтрак. Ровно в час дня он садился обедать. В 6:30 перед ним стоял ужин. Кто-то из домашних предпочел бы ужинать вечером, но в таком случае Доктору пришлось бы ужинать в одиночестве, что исключалось.

Каждый день своей жизни, за исключением пятницы, субботы и воскресенья, Доктор проходил пешком пять миль. В дурную погоду он выходил на улицу в теплой одежде и высоких ботинках, как матрос на штормовом море. Его излюбленным маршрутом всегда была прогулка от нашего дома до Капитолия, вокруг Библиотеки Конгресса и обратно. Он никогда не менял этот путь, поскольку совершенно не обладал пространственной ориентацией и боялся заблудиться. Если он сбивался с проторенной дорожки в каком-нибудь из прекрасных вашингтонских скверов, ему неизменно приходилось спрашивать у полицейского, как пройти домой.

Пятницы и субботы доктор Талмейдж целиком проводил в своем кабинете, надиктовывая проповеди. Сколько миль он нахаживал в эти дни, он и сам не знал, но весь день напролет он шагал взад и вперед во всю длину своего кабинета, сочиняя и громогласно излагая проповедь на неделю. Его было слышно по всему дому. Однажды у нас появилась новая служанка, которая испуганно прибежала ко мне в комнату среди утра.

— Миссис Талмейдж, мэм, в той комнате на верхнем этаже сумасшедший! — воскликнула она. Она не видела и не слышала Доктора и не знала, что эта комната — его кабинет. В эти дни на исходе недели мы неизменно ездили на прогулку после наступления темноты. К 8 часам к крыльє подавали открытый экипаж, и какими бы ни были погодные условия, мы отправлялись в путь. В разгар зимы, закутавшись в меха и дорожные пледы, мы катались в открытой коляске точно так же, как летом. Обычно мы поднимались на Капитолийский холм, потому что Доктор любил открывающийся с этой высоты вид.

Моя роль в трудах Доктора сводилась к роли бдительной спутницы, которая ценила его гений, но не могла озарить его большим светом, чем сочувствие и восхищение. Время от времени он просил меня подобрать гимны для богослужений, и я справлялась с этим как могла. Воскресенье было великим днем недели для меня. С тех пор как Доктор умер, все стало иначе. Наши дружеские связи всегда были общими, и мы разделяли их с равным удовольствием. Дружба Доктора с президентом Маккинли была тесным обоюдным союзом, который оборвался лишь с великой национальной трагедией убийства президента. Мы очень часто ходили по утрам в Белый дом, чтобы нанести президенту визит для неформальной беседы. Маленькая школьная подруга, гостившая у моей дочери той зимой, призналась моему мужу, как сильно она хочет увидеть президента.

— Пойдем со мной, я покажу тебе настоящего президента, — сказал однажды утром доктор Талмейдж, и мы отправились в Белый дом. Пока мы беседовали с президентом, миссис Маккинли вернулась с прогулки и передала, что хочет нас видеть.

— Я хочу показать вам библиотеку и спальню президента, — сказала она, — чтобы вы увидели, как живет президент. Затем она отвела нас наверх и показала свои жилые комнаты.

Хотя мы не вели открытый дом, у нас постоянно кто-нибудь заглядывал на обед или ужин в неформальной обстановке, и я несколько удивилась, когда доктор Талмейдж однажды заявил, что нам следует устроить какой-нибудь прием в ответ на наши социальные обязательства. Было не совсем в его стиле помнить о подобных вещах или размышлять над ними. 23 января 1899 года мы устроили вечерний прием, на который пришли более 300 человек. Это было первое значительное светское мероприятие, устроенное Доктором в его вашингтонском доме.

Память моего мужа на имена была настолько ненадежной, что, представляя мне людей, он неизменно тактично бормотал что-то под нос. В этот раз сенатор Горман очень любезно встал рядом со мной, чтобы подсказывать мне имена людей. Я помню миниатюрного, чрезвычайно франтоватого мужчину во фраке, которого Доктор подвел ко мне со своим обычным невнятным представлением, и я как раз начала любезничать, как вдруг, указав на медаль на своем лацкане, этот маленький человечек произнес:

— Я — единственная женщина в Соединенных Штатах, удостоенная такой медали.

Я была совершенно озадачена и беспомощно посмотрела на сенатора Гормана, который тут же выручил меня, сказав: «Миссис Талмейдж, это знаменитый доктор Мэри Уокер, о которой вы так часто слышали».

Доктору Талмейджу было трудно совмещать общественные обязанности с более широкими задачами его жизненного призвания, которое, казалось, постоянно расширялось и возрастало по своему охмату, устремляясь в самые дальние уголки земного шара. Становилось все более очевидным, что светильник его религиозного учения больше нельзя удерживать в одной церкви или на одной кафедре. Необходимость отменять поездки за город, чтобы успевать в Вашингтон каждое воскресенье, начала его тяготить. Он чувствовал, что сможет принести больше пользы как проповедник, если будет нести свечу своего Евангелия в подсвечнике, который сможет повсюду носить с собой. Признаюсь, я не огорчилась, когда он принял это решение и подал прошение об отставке в Первую пресвитерианскую церковь весной 1899 года, после нашего возвращения из краткого отпуска во Флориде.

Помню, во время нашей поездки на Юг часть пути с нами в поезде ехал адмирал Шли. Адмирал рассказал Доктору всю историю победы при Сантьяго и прокомментировал официальное расследование этого дела. Мой муж очень тепло к нему относился, и его отзыв свелся к ободрительным словам, сказанным адмиралу: «Но ведь вы там были».

Именно во время нашего пребывания во Флориде доктор Талмейдж и актер Джозеф Джефферсон возобновили свое знакомство. Доктор никогда не видел его на сцене, поскольку еще в молодости, начав служение, взял за правило никогда не ходить в театр на спектакли. Пересекая океан, он часто выступал вместе со знаменитостями сцены на традиционных концертах, устраиваемых на борту корабля в пользу моряков, и таким образом завел немало друзей среди актеров. Он особенно любил мадам Моджевску, с которой познакомился на пароходе и чьим характером и душевными качествами искренне восхищался.

Джефферсон был страстным рыболовом, и большую часть дня проводил на воде или на пирсе. Там мы обычно и встречались с ним, и они с доктором Талмейджем обменивались воспоминаниями — как серьезными, так и забавными. Одной из любимых историй Доктора был рассказ о жестокой схватке между мангустом и коброй, которую он видел в Индии. У мистера Джефферсона тоже была своя история, представлявшая собой нечто вроде пародийного описания того, как человек в белой горячке в воображаемом ужасе наблюдает за подобной схваткой. За несколько лет до этого, когда Доктор произнес в Бруклине свою знаменитую проповедь против театра, Джефферсон оказался среди актеров, которые пришли послушать его. Вспоминая этот случай, мистер Джефферсон сказал:

«Когда я вошел в ту церковь, чтобы послушать вашу проповедь, Доктор, я ненавидел вас. Когда я вышел из церкви, я любил вас». Он очень мало говорил о театре и, казалось, придавал своей сценической карьере меньшее значение, чем своей страсти к живописи. Эта тема никогда ему не надоедала.

Уезжая из Палм-Бич, мистер Джефферсон сказал мне: «Я знаю, что доктор Талмейдж не придет посмотреть на мою игру, но когда я буду в Вашингтоне, я пришлю вам ложу, и я надеюсь, Доктор разрешит вам прийти».

Отставка доктора Талмейджа из его церкви в Вашингтоне состоялась в марте 1899 года. Я привожу его обращение к пресвитерии, поскольку это было эпохальное событие, происшедшее в сумерках того периода, который тогда казался нам всем расцветом его сил:

«3 марта 1899 г.

Членам церковного совета Первой пресвитерианской церкви Вашингтона.

Дорогие друзья!

Возрастающие требования ко мне со стороны религиозной периодики и постоянные призывы к более широкой деятельности в городах в последние годы приводили к частым перерынам в моей пасторской работе. Неправильно, чтобы такое положение дел продолжалось и дальше. Кроме того, желательно иметь больше возможностей для личных встреч в религиозных собраниях с теми людьми в нашей стране и за рубежом, кому благодаря благосклонности печатного станка я имел возможность проповедовать неделю за неделей и без единого исключения на протяжении примерно тридцати лет. Поэтому, хотя и с величайшим сожалением, прослужив вам в качестве пастора около четырех лет, я пришел к решению направить это заявление об отставке...

Т. ДеВитт Талмейдж».

Я втайне надеялась, что освобождение Доктора от обязанностей настоятеля церкви возымеет желаемый эффект и сократит его труд, однако он никогда не выполнял объем работы меньше предельных возможностей своих сил. Открытие способа отдыха было задачей, которую он так и не решил, и он просто не знал, что это значит. Мою жизнь никак нельзя было назвать праздной, но мне казалось, что у Доктора рабочие часы не кончаются никогда. Когда я говорила ему об этом, он обычно отвечал:

«Ну что ты, Элеонора, я сейчас вовсе не перетруждаюсь. Это просто пустяки по сравнению с тем, что я делал в былые годы».

Свою еженедельную проповедь он всегда отправлял по почте в субботу вечером, как и свои еженедельные передовицы. В воскресенье проповедь произносилась, а в понедельник утром синдикат газет нашей страны публиковал ее. Он всегда делал два экземпляра своей проповеди. Один он отправлял в свои редакции в Нью-Йорк, а другой передавался в «Вашингтон пост». Некоторое время назад мне рассказали, что один видный проповедник зашел к редактору этой газеты и попросил опубликовать одну из его собственных проповедей. Ему отказали, даже несмотря на то, что вышеупомянутый проповедник предлагал заплатить за эту привилегию.

«Но проповеди Талмейджа вы печатаете!» — возразил проповедник.

«Печатаем, — ответил редактор, — потому что наши читатели требуют их. Мы пытались обходиться без них, но не смогли».

Знакомство доктора Талмейджа с людьми общенационального масштаба было очень широким, но он никогда не ставил их дружбу выше остальных. Он сам был большим поклонником выдающихся людей и всегда испытывал восхищение перед тем, кто чего-то добился в этом мире. В то время много хвалили библиотечные дары мистера Карнеги. Доктор Талмейдж безмерно восхищался этим шотландцем по происхождению, с которым познакомился во время пересечения океана. Пять или шесть лет спустя, зимой 1899 года, Доктор встретился с ним в одной из комнат Белого дома. Он рассказывает об этом случае своими собственными словами: