«Т. Де Витт Талмейдж: Каким я его знал»

Наши местные выборы привели к улучшению местного самоуправления. За исключением безуспешной попытки Избирательной комиссии лишить Фредерика А. Шредера его места в Сенате из-за того, что некоторые избиратели пропустили среднюю инициалу в его имени в своих бюллетенях, в политическом плане у нас все стало лучше, чем прежде. К чести нашей местной прессы, два политических соперника, Brooklyn Eagle и Times, объединили усилия в поддержке претензий сенатора Шредера.

Был в Бруклине в то время один человек, которого сильно ругали и высмеивали за великое дело — профессор Берг, избавитель бессловесных животных. Он постоянно судился в защиту хромой лошади или бродячей кошки. Я поддерживал его и поощрял. Я всегда надеялся, что он добьется принятия законов, которые обеспечат бедным бруклинским лошадям больше овса и меньшее количество пассажиров для перевозки в одном вагоне. Он был одним из первых людей, кто решительно боролся против вивисекции, — и это было великое дело.

Едва мы успокоились в более комфортном и надежном состоянии духа, как мистер Томас Кинселла, один из наших видных граждан, ошеломил нас, показав в опубликованном интервью, как мало у нас оснований так себя чувствовать. Он сообщил нам, что наш бруклинский долг составляет 17 000 000 долларов при налоговой базе всего в три с половиной миллиона акров. Это тревожило. Но у нас были перспективы, была энергия. В этой ситуации нам приходилось рассчитывать на возросшее благосостояние наших домовладельцев, на будущих добросовестных проверяющих на избирательных участках, на рост нашего населения, который помог бы нести наши тяготы, и на доходы от нашего великого моста. Все это были местные дела, интересные нам всем, но в декабре 1879 года перед нами встала более серьезная задача. Она касалась будущего новой Скинии.

Вследствие постоянных и долгих бесчинств со стороны соседних священнослужителей против мира в нашей церкви Совет попечителей Скинии обратился к прихожанам с письмом, предлагая нам выйти из деноминации. Я сожалел об этом, поскольку чувствовал, что скоро настанет время, когда все деноминации будут помогать друг другу. В Бруклине, я был уверен, найдется столько людей, что все церкви смогут заполниться до отказа. Я наотрез отказывался верить в то, что говорили обо мне мои собратья-пасторы, или обращать на это внимание. Я был полностью удовлетворен христианскими перспективами нашей церкви. Я призывал к такому же спокойствию и своих соседей по церкви личным примером и наставлениями. Прошло немало времени, прежде чем они осознали ценность этого совета. Весной 1879 года мой друг доктор Кросби, пастор Второй пресвитерианской церкви на углу Клинтон-стрит и Фултон-стрит, проходил через церковный суд, и предприимчивый разносчик газет вторгся на паперть церкви, сочтя ее самым выгодным рынком для продажи последних новостей о судебном процессе. Церковные служители с позором сгнали его с церковных ступеней. Я возмутился этим (я видел это издалека, когда шел по улице). Впрочем, я подумал, что это склока между бруклинскими священниками, и свернул за угол, чтобы избежать столь шокирующего зрелища. Мои подозрения были небезпочвенны, ибо даже тогда между некоторыми тамошними церквами царило все что угодно, но только не братская любовь.

Синодальный суд под председательством Синода Лонг-Айленда в конце концов состоялся в Ямайке (Л.И.), чтобы выяснить, нельзя ли каким-то образом добиться церковного согласия в Бруклине. После нескольких дней заседаний в Ямайке, во время которых пасторы Лонг-Айленда усадили нас, бруклинских пасторов, к себе на колени и отходили церковной туфлей, нас отправили домой с благословением. Многие из нас приехали туда голодными, а обратно нас отправили накормленными до отвала. Даже некоторые церковные старейшины испытывали голод, а вернулись в Бруклин окрепшими.

Некоторое время после этого казалось, что все разногласия среди духовенства в Бруклине уйдут в прошлое. Я даже предвидел времена, когда братья Спир, Ван Дайк, Кросби и Талмейдж будут вместе петь гимны Муди и Сэнки по одному и тому же песеннику.

1880 год начался с волнений в штате Мэн — этакого миниатюрного переворота, вызванного политическим назначением моего друга губернатора Гарселона вопреки мнениям жителей его штата. Гарселона я знал лично и считал его человеком чести и чистых политических побуждений, исполнял ли он свой долг или нет; все, что он ни делал, он считал правильным и совестливым поступком. Выборы обернулись против демократов. В изящной речи демократ мистер Линкольн Робинсон передал ключи от штата Нью-Йорк мистеру Кэрроллу, губернатору-республиканцу. Какими бы противниками они ни были у избирательных урн, эта передача власти прошла с таким достоинством, которое, я надеюсь, всегда будет окружать кресло губернатора штата Нью-Йорк, некогда украшенное такими людьми, как ДеВитт Клинтон, Сайлас Райт, Уильям Сьюард и Джон Дикс.

В январе 1880 года скончался Фрэнк Лесли, пионер иллюстрированной журналистики в Америке. Я встречался с ним лишь единожды, когда он провел меня по своему огромному предприятию. Тогда он произвел на меня впечатление человека исключительной элегантности манер и мягкости в общении. Подчиненные очень любили его, что в те дни раздора между капиталом и трудом было большой редкостью.

Прибытие мистера Парнелла в Нью-Йорк стало событием того времени. Мы знали, что он оратор, и горели желанием его услышать. Существовала некоторая неопределенность относительно того, приехал ли он в Америку за штыками, чтобы колоть ими англичан, или же за хлебом для голодающих в Ирландии. Мы не так хорошо понимали политическую проблему между Англией и Ирландией, но мы понимали значение буханки хлеба. Мистер Парнелл был желанным гостем.

Неурожай в Европе сделал главным вопросом начала 1880 года хлеб. Появился зерновой спекулянт со своей жадной паутиной, опутавшей весь мир. В Европе не хватало двухсот миллионов бушелей пшеницы. Американский спекулянт скупил весь рынок, заполнил склады до отказа и заломил цену в пятьдесят центов за бушель. Европа была вынуждена ответить на это закупкой зерна в России, Британской Индии, Новой Зеландии, Южной Америке и Австралии. За одну неделю рынки американского Северо-Запада приобрели более пятнадцати миллионов бушелей, из которых на экспорт ушло лишь четыре миллиона. Между тем крики о голоде по всему миру становились все громче, а задвижки на зернохранилищах запирались крепче прежнего. Американские финансы можно было бы поправить за счет одного этого продукта, если бы не американский спекулянт, который требовал за него больше, чем он стоил. В 1880 году Соединенные Штаты располагали избытком зерна для экспорта в размере восемнадцати миллионов бушелей. Но короли пшеничного рынка сказали Европе: «Падите ниц перед нами и голодайте».

Внезапно мы в Америке с удивлением узнали, что мука в Лондоне стоит на два доллара дешевле за баррель, чем в Нью-Йорке. Наша зерновая блокада мира ударила по нам самим. У причалов Нью-Йорка и Бруклина простаивали 102 корабля, 439 барков, 87 бригов, 178 шхун и 47 пароходов. Шесть или семь сотен этих судов ждали грузов. Ворота нашей гавани были заперты в тисках зернового игрока. Предприимчивость спекулянта стала угрозой нашему национальному благополучию. Осьминог спекулятивного безобразия набирал полную силу и грозил задушить нас окончательно. Спекулировали всем подряд.

Мы были заняты попытками выбрать нашего следующего Президента. Вокруг республиканских кандидатов — Гранта, Блейна, Кэмерона, Конклинга, Шермана — кипели нешуточные страсти. Величие человека порой становится помехой на пути к президентству. Так было с Дэниелом Уэбстером, Генри Клеем, Томасом Бентоном и Уильямом Престоном. Мы стояли лишь на пороге водоворота президентских выборов. В Англии избирательная буря только начиналась. Первым громовым ударом стал внезапный роспуск парламента лордом Биконсфилдом. Двумя самыми могущественными людьми в Англии тогда были противники — Дизраэли и Гладстон.

Что за великолепный состав людей — эти члены Парламента. Они собираются и передвигаются без того напыщенного величия, какое свойственно некоторым нашим конгрессменам. Люди высокого положения в Англии рождаются с ним; они не так боятся потерять его, как наши знаменитые республиканцы и демократы. Даже человек из низов, добившийся в Англии политической власти, с гораздо большей вероятностью удержит свое положение, чем если бы он одержал победу в американской политике.

Весной и летом 1880 года я совершил долгую и исчерпывающую поездку через весь наш континент и окончательно избавился от того всеобщего страха перед переселением народов, о котором тогда столько говорили. Между Омахой и Шайенном было достаточно места для пятидесяти новых наций, и еще больше — между Шайенном и Огденом, от Солт-Лейк-Сити до Сакраменто.

Непритязательный юноша по фамилии Кэри, которого я знал в Филадельфии, уехал на Запад в шестьдесят седьмом году. Я встретил его в Шайенне уже видным гражданином. Он успел побывать окружным прокурором, затем судьей одного из судов, владел целым городским кварталом, скотоводческим ранчо, а его состояние оценивалось примерно в 500 000 долларов. В Филадельфии ему было тесно. Сенатор Хилл из Колорадо рассказывал мне в Денвере об одном человеке, который приехал туда с Востока, чтобы стать шахтером. Он начал копать прямо под деревом, потому что там была тень. Проходившие мимо люди смеялись над ним. А он продолжал копать. Спустя некоторое время он отправил на анализ телегу с этой рудой, и в ней оказалось металла на 9 000 долларов. Он отошел от дел богачом.

Человек с тремя тысячами долларов и крепким здоровьем мог в 1880 году отправиться на Запад, вложить их в скот и сделать состояние. Сан-Франциско тогда было всего сорок пять лет, Денверу — тридцать пять, Лидвиллю — шестнадцать, Канзас-Сити — тридцать пять. Выглядели они по меньшей мере на сто. Лидвилль представлял собой тогда город с шикарными отелями, элегантными церквями, бульварами и улицами. Запад так и рвался показать, как быстро он умеет строить города. Больше всего вранья ходило именно про Лидвилль. Сообщалось, будто я исследовал Лидвилль далеко за полночь, изучая его пороки. Ничего подобного я не делал. Все исследование Лидвилля заняло у меня около шести минут — через распахнутые двери игорных домов на двух главных улицах; но на следующий день об этом телеграфировали по всем Соединенным Штатам. В 1880 году телефонов на душу населения в Лидвилле было больше, чем в любом другом городе Соединенных Штатов. Там жило немало лучших людей из Бруклина и Нью-Йорка. Газетные корреспонденты проигрывали там деньги в игорных заведениях, поэтому Лидвилль им не нравился, и они рассказывали всему миру, что это скверное место, что было чистой ложью. Общеизвестный закон человеческой природы гласит, что человек обычно ненавидит место, где он вел себя не лучшим образом. К своему удивлению, я обнаружил там идеальный порядок. В Лидвилле существовал комитет бдительности, состоявший из банкиров и торговцев. В их обязанности входило подстегивать слишком громоздкие законы. За неделю до моего приезда в Лидвилль этот комитет повесил двух человек. На следующий день восемьдесят негодяев учли намек и покинули Лидвилль. Комитет бдительности тех ранних западных лет был великим институтом. Они спасли Сан-Франциско, Шайенн и Лидвилль. Хотелось бы мне, чтобы такой комитет был в Бруклине, когда я там жил. Запад тоже не медлил перенимать изящества жизни. В Омахе, Денвере, Сакраменто и Сан-Франциско работали прекрасные картинные галереи. В 1880 году на Западе уделяли одежде больше внимания и продвинулись в этом деле дальше, чем на Востоке. Шейные платки молодых людей в Шайенне поражали воображение, а молодые леди в Шайенне расхаживали по улице с тем покачиванием локтей, которое было тогда модно в Нью-Йорке. Сан-Франциско был усиленным Чикаго, и в то время он оставался еще сущим мальчишкой среди городов, обитавшим в земном раю под названием Калифорния. По моему возвращении состоялись выборы мистера Гарфилда. Они прошли тихо и мирно, но за ними последовало разоблачение политических махинаций, связанных с его выборами, — фальшивок Морри. Я надеялся тогда, что это злодеяние расколет Республиканскую и Демократическую партии по новым направлениям, что оно разделит Север и Юг новыми настроениями. Я надеялся, что в результате произойдет полный переворот, обновление и очищение политической системы. Но реформаторское движение всегда идет медленнее прочих.

Я помню те резкие слова, что звучали в нашей деноминации в адрес Лукреции Мотт — квакерши, реформаторки, всемирно известной женщины-проповедницы той эпохи. К моменту смерти ей было восемьдесят восемь лет — почти столько же, сколько самой нации. Ее голос никогда не умолкал в простых молитвенных домах этой страны и Англии. Не знаю, всегда ли она была права, но она всегда стремилась к правоте. В Филадельфии, где она проповедовала, я годами жил среди людей, которые не могли произнести ее имя без слез благодарности за то, что она для них сделала. Ей чинили жестокие препятствия, поскольку она была первой женщиной-проповедницей, но все, кто слушал ее выступления, знали, что она обладает божественным правом на гласность.

В ноябре 1880 года великий роман Дизраэли «Эндимион» был опубликован американской фирмой Appleton & Co., причем лондонский издатель выплатил автору самую крупную сумму наличными из всех, что когда-либо платились за рукопись до того времени, — 50 000 долларов. Ноа Уэбстер заработал столько же на роялти от своего учебника правописания, но куда меньше — на одном из величайших трудов, подаренных человечеству, своем словаре. В американской жизни наблюдался огромный литературный подъем, вдохновленный такими издательскими домами, как Appleton's, Harper Bros., Dodds, Randolphs и Scribners. Это был самый яркий момент в американской литературе; куда более яркий, чем тот день, когда юный Виктор Гюго, долго рвавшийся во Французскую академию, обратился к Каллару за голосом. Тот сделал вид, будто никогда о нем не слышал. «Не согласитесь ли вы принять экземпляр моих книг?» — спросил Виктор Гюго. «Нет, спасибо, — ответил другой, — я никогда не читаю новых книг». Райли предлагал купить его «Универсальную философию» за 500 долларов. Ему отказали. Великие и мудрые авторы нередко оставались без еды и крыши над головой. Порой им помогали правительства: так, президент Пирс предоставил Натаниэлю Готорну государственную должность, а британское правительство сделало Локка комиссаром по апелляциям, а Стила — государственным комиссаром по гербовым сборам. Оливер Голдсмит говорил: «Годами я боюсь за жалкое существование, со всем тем презрением, что несет с собой нищета, со всеми теми сильными страстями, которые делают презрение невыносимым». Мистер Пейн, автор песни «Дом, милый дом», не имел собственного дома, и на создание своей бессмертной песни его вдохновила прогулка по улицам в слякотную ночь, когда он услышал музыку и смех внутри уютного жилища. Всемирно известный Шеридан говорил: «Мы с миссис Шеридан часто были вынуждены писать ради нашей ежедневной бараньей лопатки; иначе у нас не было бы обеда». Митфорд, пока писал свою самую знаменитую книгу, жил в полях, устраивая себе постель из травы и крапивы, а его ежедневной пищей были кусок хлеба с сыром стоимостью в два пенса да луковица. Я не знаю чтения более освежающего, чем книги Уильяма Хэзлитта. Я снимаю с полки один из его многочисленных томов и не знаю, когда остановиться. Так свежо и вместе с тем так старо! Но сквозь все томы пробивается меланхолия, объяснимая тем, что ему выпала страшная борьба за кусок хлеба. На смертном одре он попросил друга надиктовать от его имени следующее письмо Фрэнсису Джеффри:

«Дорогой сэр! Я при последнем издыхании. Пожалуйста, пришлите мне сто фунтов. — Искренне ваш,

Уильям Хэзлитт».

Деньги пришли на следующий день после его смерти. Бедняга! Как жаль, что при жизни ему не досталось и малой доли тех десятков тысяч долларов, которые впоследствии были выплачены за покупку его книг. Как-то раз он сказал другу: «Я протаскал вулкан в груди туда и обратно по Патерностер-Роу добрых два часа с половиной. Не одолжишь шиллинг? Я уже два дня без во рту ни крошки». Читатели мои, сегодня борьба множества литераторов продолжается. Быть редактором газеты, как был им я, и видеть массу непригодных рукописей, которые приходят к тебе с мольбой о пяти долларах или любой подачке, чтобы утолить голод, заплатить за квартиру и купить дров! О, это разрывает сердце! Отдав все деньги, которые можешь оторвать от себя, выходишь из редакции со слезами на глазах.

Дизраэли было семьдесят пять, когда вышел «Эндимион». «Эндимион» Дизраэли появился в пору, когда книги в Америке значили больше, чем когда-либо до или после. Позже хлынул поток журналов и затопил их. Прежде новые книги издавались редко. Богатые люди начали их спонсировать. Это был славный способ тратить деньги. Люди порой расстаются с деньгами просто потому, что все равно придется их отдавать. Такие люди редко жертвуют их на книгоиздание.

В январе 1881 года мистер Джордж Севи, видный в то время бруклинский деятель, пожертвовал 50 000 долларов библиотеке Исторического общества Нью-Йорка. Побывав однажды вечером на приеме в Бруклине, я видел его чек, выписанный на эту сумму. Это был великий дар — один из первых вкладов в интеллектуальную пищу будущих книжных червей.

Большинство богачей того времени тратили свои средства на создание сенаторов. Законодательные собрания штамповали новую породу и выпускали их готовыми по заказу. Многих из нас удивляло, сколь малогодный материал и какого низкого качества требовался для изготовления сенатора в 1881 году. Раньше нация лепила их из крепких, высоких дубов. Многие из тех новых были сделаны из ивы, а иные — из кривых палок. В большинстве случаев сильные люди вытесняли друг друга, и на их место ставили слабых марионеток. Предстоящий Конгресс обещал состоять из заурядных людей. Сильным мужам пришлось остаться дома, а их места в правительстве заняли случайные фигуры. И все же лидеры оставались — и на Севере, и на Юге.

Мой старый друг сенатор Браун из Джорджии был одним из лидеров Юга. Он страстно выступал в Конгрессе в поддержку образования. Всего за несколько месяцев до того он пожертвовал из собственного кармана сорок тысяч долларов баптистскому колледжу. Он был человеком, который говорил о необходимости и добивался искреннего единения чувств между Севером и Югом. Он всегда надеялся покончить с межрегиональной рознью одним грандиозным шагом ради финансового, образовательного и нравственного благополучия Нации. Я горячо желал, чтобы президент Гарфилд предложил сенатору Брауну место в своем кабинете, хотя сенатор, вероятно, отклонил бы эту честь, ибо лучшего места для служения американскому народу, чем американский Сенат, сыскать было нельзя.

В первую неделю февраля 1881 года весь мир замер у смертного одра Томаса Карлейля. Он был великим врагом всяческого ханжества — философского или религиозного. На протяжении полувека он оставался главным литературным иконоборцем. Ежедневные бюллетени о состоянии его здоровья публиковались по всему миру. В его кабинете не было ни удобного кресла, ни мягких диванов. Это было место исключительно для работы, и только для работы. Мне довелось увидеть личное письмо Карлейля, адресованное Томасу Чалмерсу. Первая его часть была посвящена хвалебной речи в адрес Чалмерса, а последняя описывала его собственные религиозные сомнения. Ничего более прекрасного он никогда не писал. Это было прекрасно, грандиозно, славно, меланхолично.

Томас Карлейль исходил из того, что интеллект — это все, а тело — лишь придаток, добавление. Он подстегивал рассудок ради затратных свершений, а тело отправлял спать на голодный желудок. После долгих лет сомнений и страхов я узнал, что под конец жизни он вернулся к первоосновам Евангелия.

В то время как этот великий мыслитель всей человеческой жизни погружался в свой последний земной сон, члены парламента его страны грызлись из-за будущих амбиций. Тридцать пять ирландских депутатов были насильно выдворены. Ни Биконсфилд, ни Гладстон не смогли разрешить ирландский вопрос. И я не верю, что он когда-либо будет разрешен к удовлетворению Ирландии. Но куда большая беда постигла нас: летом этого года в Вашингтоне был убит президент Гарфилд.

СЕДЬМАЯ ВЕХА ToC

1881-1884

2 июля 1881 года было совершено покушение на президента Гарфилда на Пенсильванском вокзале в Вашингтоне, где он собирался сесть на поезд. Я впервые услышал об этом по радио в поезде возле Уильямстауна, шт. Массачусетс, куда президента ждали через три-четыре дня.

«Абсурд, невозможно», — подумал я. Зачем кому-то хотеть его убить? У него не было ничего, кроме того, что он заработал собственными умом и руками. Он пробил себе дорогу из деревенского дома в залы колледжа, из залов колледжа — в Палату представителей, из Палаты представителей — в Сенат, а из Сената — в президентское кресло. Зачем кому-то хотеть его убить? Он не был деспотом, попиравшим права народа. В нем не было ничего от Нерона или Робеспьера. Он никого не обидел. Он сам был свободен и счастлив и хотел, чтобы весь мир был свободен и счастлив. Зачем кому-то хотеть его убить? У него была семья, которую нужно было опекать и растить, благородная жена и горстка малых детей, цеплявшихся за его руки и нуждавшихся в нем еще долгие годы.

Всего за несколько дней до этого я навещал его. Он был ярым противником мормонизма, и я разделял его христианские устремления в этом вопросе. Никогда еще я не видел лица более тревожного и взволнованного, чем у Джеймса А. Гарфилда во время нашей последней встречи. Казалось, для него огромное облегчение — перевести разговор на моего ребенка, который был со мной. Он вытерпел в ходе своей избирательной кампании столько оскорблений, что хватило бы на целую жизнь. И вот теперь ему предстояло столкнуться с тремя-четырьмя годами таких унижений и насмешек, каких не выпадало ни одному из его предшественников. Он предложил масштабные реформы, и за это ему грозило перенести еще более тяжкие издевательства. Срок его полномочий составил всего полгода, но он совершил то, чего не удавалось его предшественникам за сорок лет, — полное и вечное примирение Севера и Юга. На Юге в то время прошло больше публичных митингов сочувствия ему, чем на Севере. Его смертное ложе за восемь недель сделало для содружества штатов больше, чем если бы он прожил восемь лет — два президентских срока. Его кабинет министров последовал духу реформ его лидерства. Генеральный почтмейстер Джеймс прославил свое ведомство тем, что посеял панику среди негодяев со Звездных маршрутов, сберегнув стране миллионы долларов. Министр Уиндом совершил то, что банкиры и торговцы назвали финансовым чудом. Роберт Линкольн, сын другого президента-мученика, занимал пост военного министра.

Гито был ничуть не безумнее тысяч других охотников за должностями. Ему отказали в месте, и он пылал чистой, жгучей местью. Ничего другого с ним не было. Все сводилось к простому: «Ты не дал мне то, чего я хотел; теперь я тебя убьют». Месяцами после каждой президентской инаугурации вашингтонские отели служат насестами для этих стервятников. Это ползающие паразиты нашей нации. Гито не был исключением. В Вашингтоне после инаугурации толклись сотни таких гито, разве что у них не хватало смелости стрелять. Я видел их примерно через два месяца или шесть недель после случившегося. Они были достаточно безумны, чтобы сделать это. Я видел это в их глазах.

Они свели в могилу двух других президентов — Уильяма Генри Гаррисона и Закари Тейлора. Я знаю, врачи называли болезнь застойным явлением в легких или печени, но простая правда заключалась в том, что их уморили до смерти; их затоптали охотники за должностями. Трех президентов, принесенных в жертву этому единственному демону, вполне достаточно. Я призывал Конгресс на следующей сессии начать дело президентского освобождения. Четыре президента рекомендовали реформу государственной службы, но толку от этого вышло мало. Однако я надеялся, что это убийство заставит действовать быстро и решительно.

Джеймс А. Гарфилд был готов к вечности. Он часто проповедовал Евангелие. «Я слышал его проповеди, он проповедовал с моей кафедры», — рассказывал мне один священник. Однажды он проповедовал на Уолл-стрит перед возбужденной толпой после убийства Линкольна. Он проповедовал раненым солдатам при Чикамоге. Он проповедовал в Сенате Соединенных Штатов в речах исключительного благородства. Когда он был студентом колледжа и разбивал лагерь в горах, он читал товарищам Писание вслух. После ранения он заявил, что предает все в руки Господа — готов жить или умереть.

«Если президент умрет, что будет с его преемником?» — этот вопрос волновал всех больше всего. Я не был знаком с мистером Артуром в то время, но предсказал, что политический курс Гарфилда будет продолжен его преемником.

Я считаю президента Гарфилда человеком с самым блестящим умом из всех, кто когда-либо занимал Белый дом. У него было крепкое здоровье, великолепное телосложение, тонкий интеллект. Если бы пуля Гито убила президента мгновенно, в этой стране разразилась бы революция.

Он угасал под молитвы всей нации, окруженный семью лучшими хирургами и врачами того времени. Затем его не стало. Его сын готовил альбом со всеми добрыми словами, сказанными об отце, чтобы показать их ему, когда он поправится. Это было трогательное проявление заботы со стороны того, кто знал, как несправедливо отец страдал от клеветы врагов. Много говорилось о президентской недееспособности, и посреди этих общественных дрязг Честер А. Артур стал президентом. Он вступил в должность под шквалом жесткой критики. Я настаивал на назначении Фредерика Т. Фрелингхайзена в кабинет президента, чувствуя, что у мистера Артура в лице этого выдающегося уроженца Нью-Джерси появится преданный, евангельский христианский советник. В октябре я навестил дом Гарфилда в Менторе, штат Огайо. На вешалке в прихожей висела его шляпа — там, где он оставил ее, когда в марте прошлого года уехал на инаугурацию в Вашингтон. Я покинул это осиротевшее семейство с чувством, что исчерпывающее объяснение этого события придется отложить до следующей ступени моего бытия.

Новый президент постепенно становился со всех сторон светлой надеждой нашего национального будущего. С годами я узнал его и научился им восхищаться.

В переходный период, последовавший за убийством президента, мы лишились и других достойных людей.

Мы потеряли сенатора Бернсайда из Род-Айленда, некогда командовавшего Потомакской армией и трижды занимавшего пост губернатора своего штата. Я встретил его на приеме в доме моего друга судьи Хилтона в Вудлауне, в Саратога-Спрингс. Его величественная осанка сочеталась с простотой речи ребенка. Сенатор выступал за чистоту в политике. Никто и никогда не покупал его и даже не пытался. У него не было акций «Креди мобилье». Он не участвовал ни в каких аферах, обращавшихся в Конгресс с целью обобрать народ. Он скончался в конце 1881 года.

Человек еще более знаменитый и совершенно иного склада, чей земной путь подошел к концу, примерно в то же время удостоился памятника в Вестминстерском аббатстве — декан Стэнли. Я до сих пор отчетливо помню тот день, когда встретился с ним в Динэри по соседству с аббатством. Во внешности его было мало от физического начала. Казалось, разум и душа занимали в его теле куда большую долю, чем положено. Плоти у него было ровно столько, сколько требовалось, чтобы удерживать душу на земле.

А затем мы потеряли Сэмюэла С. Стюарта. Большая часть Бруклина знала его — лучшая часть Бруклина знала его. Я знал его задолго до того, как приехал в Бруклин. Он учил меня читать в деревенской школе. Его родители и мои были похоронены в одном месте. Несколько недель спустя ушел преподобный д-р Беллоуз из Нью-Йорка. Не думаю, чтобы великий труд, совершенный этим добрым человеком, был когда-либо описан на бумаге. Это было в те долгие мучительные дни, когда военные госпитали были переполнены больными, ранеными и умирающими. Он отдал свой голос, свое перо и свое состояние на облегчение их страданий. Я провел на поле боя в качестве капеллана совсем недолго, а также немного ухаживал за больными в Филадельфии, и заметил, что Санитарная комиссия, душой которой был д-р Беллоуз, беспрестанно хлопотала с каретами скорой помощи, укрепляющими средствами, сиделками, предметами первой необходимости и припасами. Милосердная энергия этого доброго человека помогла многим умирающим солдатам, и немало прощальных весточек было отправлено на родину. Гражданские лица, служившие гуманитарным целям войны, подобные д-ру Беллоузу, не получили того признания, которого заслуживали. Почестей и государственных должностей удостоились лишь военные.

Главной угрозой первого года президентства Артура была опасность вмешательства во внешнюю политику и опасность расточительства в Вашингтоне из-за бесчисленных законопроектов о выделении ассигнований. Шла война между Чили и Перу, и правительство Соединенных Штатов предложило Чили свои посреднические услуги. Это было жалкое вмешательство в частные дела, и я сожалел о таком проявлении ненужной внешней политики нашей страны. Вдобавок к этому в Вашингтоне скопилось столько законопроектов об ассигнованиях, что они могли финансово потопить нацию. Я столько лет пробыл на местах, где воочию видел нечестивые дела политической жизни собственной страны, что политика казалась мне делом безнадежным.

Политические назначения 1882 года не затрагивали никаких великих принципов. В штате Нью-Йорк это имело особое значение, поскольку вывело на национальную арену мистера Гровера Кливленда в качестве кандидата на пост губернатора против мистера Фолгера. Общее мнение непредубежденной публики об этих двух людях было превосходным. Это были люди талантливые и честные. Они не были пешками в политической игре. Мне доводилось хоронить профессиональных политиков, и большинство из них удостаивались столь скверных похорон, что христианскому пастору было трудно сказать надгробную речь. В такие моменты мне всегда хотелось иметь под рукой епископальный молитвослов, который составлен на все случаи жизни и не может быть воспринят ни как предвзятый, ни как излишне обнадеживающий.

Был и другой спор — неполитический, взволновавший нацию в 1882 году. Это был боксерский поединок между Салливаном и Райаном. У меня не было к нему столь серьезных претензий, какие высказывали многие другие священники. Он представлял собой гораздо лучший символ арбитража между двумя расходящимися во мнениях сторонами, чем война. Если бы мистер Дизраэли вышел против видного зулуса на поле британского сражения и разрешил их национальные проблемы так, как это сделали Салливан и Райан, какое это было бы сбережение жизней и денег! Сколько жизней удалось бы спасти, если бы Наполеон и Веллингтон или Мольтке и Мак-Магон подражали духу поединка Салливана и Райана! Я не видел никаких разумных причин для того, чтобы закон вмешивался в дела двух людей, пожелавших поколачивать друг друга на глазах у публики; среди моих братьев по вере я почти в одиночестве пришел к такому выводу.

Преследования евреев в России, дошедшие до нас тогда со всеми подробностями жестокости и ужаса, стали началом важной главы в американской истории. Доктор Адлер в Лондоне призывал собрать миллион фунтов стерлингов на переселение изгнанных из России евреев в Соединенные Штаты. Казалось бы, цивилизации важнее объединить усилия ради обеспечения им защиты в собственных домах, чем заставлять их подчиняться воле России. Это было нехристианское лекарство. С тем же успехом мы могли бы притеснять евреев в Америке, а затем объявлять сбор средств на отправку их в Англию или Австралию. Евреи имели право на собственность, личную свободу и религию, где бы они ни жили — в Нью-Йорке, Бруклине, Лондоне, Париже, Варшаве, Москве или Санкт-Петербурге. И тем не менее мы постоянно слышали о дружественных чувствах между Россией и Соединенными Штатами.

Спустя годы я удостоился чести лично обратиться к царю и его семье на частной аудиенции, где обсуждались вопросы российской проблемы; но евреи стекались в Америку, мы приветствовали их, и они очень быстро учились быть американцами. Их иммиграция в эту страну была вопросом религиозной совести, до которого России не было дела.

Религиозные убеждения человека имеют важнейшее значение. Я помню, сколь много критики и брани обрушилось в октябре 1882 года на моего друга Генри Уорда Бичера, когда он решил выйти из религиозных ассоциаций, членом которых состоял. Представители прессы просили меня высказать свое мнение, но меня не было на месте, когда они звонили. Мистер Бичер был прав. Он был человеком мужественным и сердечным. Я никогда не забуду ту поддержку и благожелательность, которые он проявил ко мне, когда я впервые приехал в Бруклин в 1869 году и принял расстроенный приход. Мистер Бичер поступил бы точно так же, как и я в тех же обстоятельствах. Я не мог и не стал бы оставаться в деноминации, к которой принадлежал, дольше, чем требуется для написания заявления об уходе, если бы перестал верить ее догматам. Богословие мистера Бичера сильно отличалось от моего, но в христианской жизни он расходился со мной не больше, чем я с ним. Он никогда не мешал мне, а я — ему. Время от времени некоторых американских священников охватывало нечто вроде бичерофобии, и они исходили пеной от ярости по поводу любого высказывания пастора Плимутской церкви. Люди, собирающие малочисленные паствы, склонны недолюбливать проповедников с полными храмами. Тринадцать с лишним лет наши с Бичером церкви никогда не пересекались. У него было больше людей, чем он знал куда девать, и у меня тоже. Я принадлежал к числу православных, но если бы я подумал, что ортодоксия требует от меня идти и разбивать головы другим людям, я бы не остался православным и пяти минут. Бруклин называли городом церквей, но его можно было назвать и городом коротких пасторатов. Многие церкви за пятнадцать лет моего служения сменили по два, три и четыре пастора. Приходили и уходили доктор Скаддер, доктор Паттен, доктор Фрейзер, доктор Бакли, доктор Митчелл, доктор Рид, доктор Стил, доктор Галлахер и еще добрый десяток других. Методистская церковь некогда славилась тем, что держала пастора лишь три-четыре года, но теперь она не уникальна в этом отношении. Мистер Бичер прослужил пастором в Бруклине тридцать шесть лет, когда летом 1883 года отметил семидесятилетний юбилей.

То тут, то там на протяжении многих лет в Бруклине проводились различного рода расследования. Наш мост был излюбленной мишенью для проверок. «Куда ушли деньги, выделенные на это великое предприятие?» — был самый частый вопрос. Я защищал попечителей, поскольку люди не осознавали тех непредвиденных трудностей, которые возникали по мере продвижения работ и влекли за собой большие расходы. Первоначально, при проектировании, он должен был стоить 7 000 000 долларов, причем планировалась всего одна дорога для повозок. Позже было решено расширить сооружение и построить две дороги для повозок, а также пути для поездов, товарных и пассажирских вагонов. Все эти расширенные планы в конечном счете шли на пользу развитию Бруклина. Сначала подходы к мосту задумывались в виде эстакад, затем планы изменились, и их возвели из гранита. Трос, который изначально планировалось сделать железным, заменили на стальной. В течение трех лет эти тросы были излюбленной темой для шуток о мошенничестве и политических взятках, которыми обменивались пассажиры паромов. Никакие расследования не смогли поколебать моего уважения к честности мистера Странахана, одного из попечителей моста. Он сделал для Бруклина столько, сколько не сделал ни один другой человек. Он был инициатором создания Проспект-парка, спроектированного и задуманного им умом и сердцем. Всеми имеющимися у меня силами я защищал попечителя моста.

В Нью-Йорке ближе к концу 1882 года была предпринята попытка поставить Страсти Христовы на сцене театра. Было подано заявление на получение лицензии. Артист, каким бы выдающимся профессионалом он ни был, который осмелился бы предстать в образе Божественного Лица, заслуживал разве что тюрьмы Томс или Синг-Синг. Я не имел ничего против того, чтобы кто-то попытался примерить роль Иуды Искариота. Это вполне укладывалось в рамки сценического искусства. Сет Лоу был мерумом Бруклина, а мистер Грейс — мэром Нью-Йорка (протестант и католик), и тем не менее они сошлись во мнении относительно этого предполагаемого богохульства.

Думаю, каждый в Америке понимал, что победа демократа Гровера Кливленда на выборах губернатора Нью-Йорка с перевесом в 190 000 голосов была предзнаменованием президентства. Борьба за пост президента всерьез развернулась весной 1883 года, и те же заголовки запестрели на партийных собраниях. Среди кандидатов был Бенджамин Ф. Батлер, губернатор Массачусетса. Я верил тогда, что в Соединенных Штатах нет человека лучше для президентства, чем Честер А. Артур. Я считал, что его честность и достоинство на посту должны быть отмечены партийной номинацией. Некоторое удивление вызвало то, что Гарвард отказался присвоить губернатору Батлеру степень почетного доктора права — выговор, которого не терпел ни один предыдущий губернатор Массачусетса. В конце концов, главное, что поразило страну в этом событии, заключалось в том, что звание доктора права, доктора богословия или члена Королевского общества не делает человека Человеком. Американцы становились очень хорошими знатоками человеческих характеров; они с первого взгляда видели разницу между добром и злом, но относились к обоим терпимо. Гораздо более терпимо, чем я. Была в американском характере одна великая черта, которой восхищался весь мир: наша любовь к героизации. Великим человеком считался тот, кто совершал великие дела, независимо от того, что этот человек отстаивал в религии или морали.

Был Гамбетта, чья дружба с Америкой завоевала восхищение нашей страны. Я сам восхищался его красноречием, патриотизмом, мужеством на посту премьер-министра Франции; но его предсмертные слова прокатились зимним штормом по всем странам: «Я потерян!» Гамбетта был атеистом, человеком, чье публичное неуважение к женскому полу демонстрировалось от Парижа до Берлина. Патриотизм Гамбетты по отношению к Франции никогда не мог искупить его атеизма и низости по отношению к женщинам. Его смерть на заре 1883 года стала заломленной на уголок страницей мировой истории.

Каким же важным годом он должен был стать для нас! Весной 1883 года открылся Бруклинский мост, и наша церковь оказалась в пятнадцати-двадцати минутах езды от отельного центра Нью-Йорка. Тогда я говорил, что многие из нас застанут утроение и ушестерение населения Бруклина. Во многих отношениях до этого времени Бруклин воспринимался как пригород Нью-Йорка, спальный район для уставших дельцов с Уолл-стрит. С завершением строительства моста появились новые планы скоростного транспорта, расширения улиц, развития наших городских интересов. Тогда же обсуждалось объединение Бруклина и Нью-Йорка. Для чиновников это сулило мало хорошего, но для налогоплательщиков — вполне. По крайней мере, таковы были перспективы, хотя я никогда не находил особого повода для оптимизма в американской политике.

Успех Гровера Кливленда и его внушительное большинство на посту губернатора заставили оба крыла Демократической партии пообещать нам тысячелетнее царство. Даже республиканцы пылали национальным оптимизмом, переходя к демократам ради поддержки праздника реформ. Четыре месяца спустя, хотя нам и говорили, что мистер Кливленд станет президентом, он не смог добиться от собственного законодательного собрания ратификации своего назначения. Его руки были связаны, а его обожатели ждали лишь окончания срока его полномочий. Политики лгали о нем. Поскольку он, будучи губернатором Нью-Йорка, не мог раздать должности всем просителям, спустя несколько месяцев он был казнен своими же политическими друзьями, а тысячелетнее царство отложили, чтобы у политики было время найти кого-то другого, кого можно вознести — и в свое время повергнуть в небытие.

Чтобы политика нашей страны служила более широким целям, развернулась мощная шумиха в газетах. Цены на крупные ежедневные издания упали с четырех до трех центов, а с трех — до двух. За неделю казалось, что они вот-вот скатятся до одного цента. Я ждал, когда их начнут доставлять бесплатно, да еще доплачивать премию за то, что их вообще соизволили взять. Перспектива эта — этот потолок печатной продукции, удешевленной во всех смыслах за счет более дешевого труда, более дешевой бумаги и более дешевой грамматики — не радовала. Это был план, расширявший сферу влияния на то, что заносчиво именовалось редакционной территорией — общественное мнение. Общественное мнение вполне здраво до тех пор, пока к нему не начинают относиться в газетах слишком серьезно.

Разница между человеком в изображении его противников и тем, каков он на самом деле по своему характеру, может быть широкой, как океан. Этот факт особенно поразил меня, когда я встретился с преподобным д-ром Эвером из Нью-Йорка, которого обвиняли в сварливости и высокомерии. По правде говоря, он был мастером религиозной защиты, владевшим остро отточенной саблей. Я никогда не встречал человека с большим запасом детской простоты, дружелюбия и самоотверженности, чем д-р Эвер.

Он был честным человеком в высшем смысле этого слова, с неизменной чистотой помыслов. Доктор Эвер скончался осенью 1883 года.

Я начал чувствовать подъем в местном управлении нашим большим городом, когда на пост окружного прокурора были выдвинуты две столь отборные молодые кандидатуры, как Джеймс В. Риджевей и Джозеф С. Хендрикс. Формально они были соперниками, но объединились ради реформ и честного управления в борьбе с нашими криминальными элементами. Нам посчастливилось иметь столь многообещающий выбор из столь компетентных кандидатов. Впрочем, эта осень 1883 года была периодом исторического торжества для нашей страны.

Мы повсюду праздновали юбилеи, даже в Гарварде. Казалось, прошло ровно сто лет с тех пор, как в Америке произошло хоть что-то стоящее. Начиная с 1870 года череда юбилеев не прекращалась. В разгар суетного прославления блестящего настоящего и славного будущего было полезно вспомнить те борьбу и лишения, через которые мы пришли к этому великому наследию благословения и процветания.

«Правительство Соединенных Штатов — это нация лопающихся мыльных пузырей», — говорил лорд Джон Рассел, но каждый последующий год опровергал точность этой насмешки. Даже наши выборы опровергали ее. Кандидаты в президенты оказываются сметены внезапной волной разделенного голосования. На выборах 1883 года в Огайо сошли со сцены десять кандидатов; в Пенсильвании пять были преданы забвению и пятнадцать воскрешены. В Индиане летопись имен в зыбучих песках американской политики слишком длинна для рассмотрения, а число новых кандидатов оказалось еще больше. И все же лишь шесть человек в любом поколении становятся президентами. Из пяти тысяч людей, считающих себя способными быть капитанами, лишь шестеро увенчаны своей мечтой. И эти шестеро, как правило, вовсе не те, у кого были хоть какие-то шансы стать избранниками народа. Когда два партийных лидера на съезде не могут добиться выдвижения на тридцатом голосовании, в качестве компромисса выбирают какого-нибудь менее заметного человека. Политическая амбиция кажется мне сомнительным занятием. Есть люди, более достойные национальной славы, чем преуспевающие политики; такие люди, как Айзек Халл — чьи щедрые дары и христианская жизнь увековечивают великие замыслы нашего бытия. Айзек Халл был квакером — одним из лучших в этом течении. Я прожил среди квакеров семь лет в Филадельфии и полюбил их. Мистер Халл воплотил в своей жизни принципы своей секты, отличавшиеся финансовой и духовной честностью. Он поднялся в первый ряд людей, радеющих за общественное благо, от скромных обязанностей деревенского мальчика. Он был одним из самых видных членов Религиозного общества Друзей, и я ценил привилегию дружбы с ним выше, чем знакомство с любой известной персоной. Он жил ради пользы нравственных устоев, а не ради богатства, и отошел в более широкий круг друзей по ту сторону бытия.

У меня есть небольшой список людей, которые примерно в то же время ушли из жизни посреди многочисленных распрей — людей, которых не понимали при жизни. Я знал им цену. Был такой Джон Маккин, окружной прокурор Нью-Йорка, скончавшийся в 1883 году, когда критика в его адрес со стороны адвокатов и судей была особенно острой и жестокой. Блестящий юрист, он был обвинен в неисполнении служебных обязанностей; но он умер, не ведая о тех задержках, на которые жаловались. Его винили в том, чего он не мог предотвратить. Какой-нибудь удар нездоровья, неблагоприятные жизненные обстоятельства или неурядицы в семье часто лишают человека возможности трудиться; и все же его обвиняют в ленности, в обладании богатством при стесненных финансах, в скверном характере при расстроенных нервах, в мизантропии, когда у него накопилось достаточно причин навсегда возненавидеть человеческий род. После того как весь запас наших оскорблений исчерпан, такие люди умирают, и исправить уже ничего нельзя. Несмотря на всю обрушившуюся на Джона Маккина ругань, суды прервали заседание в знак уважения к его памяти — но это было запоздалое уважение. Маккин был одним из добрейших людей; он был милосерден и отважен.

Был Генри Виллард, которого погубил крах его состояния. Он был вынужден оставить пост президента компании Northern Pacific Railroad, расстаться с состоянием, отказаться от всего, кроме своей честности. Ее он сохранил, хотя до последнего цента лишился всего. Всего за два года до своего финансового краха он стоил 30 000 000 долларов. Прокладывая великую железную дорогу Северную Тихоокеанскую, он пустил по ветру все, что имел. По всей Миннесоте и Северо-Западу я слышал хвалу в его адрес. Он был человеком с огромным сердцем и беспредельной щедростью, которой питались бесчисленные человеческие пиявки — их хватило бы, чтобы высосать до дна любое когда-либо сколоченное состояние. В роскошном поезде он однажды бесплатно прокатил до Йеллоустонского парка компанию людей, которые предали его анафеме за то, что при всем обилии предоставленных им роскошеств каждый из них не получил по отдельному спальному вагону. Не думаю, чтобы сотворения мира по нашей стране путешествовало столько титулованных пустышек, колесивших тогда за счет щедрых подачек мистера Вилларрда. Большинство этих людей вернулись к себе за море и писали журнальные статьи об условиях американского общества, в то время как мистер Виллард шел по миру банкротом. Это была последняя капля, сломавшая хребет верблюду. Было бы еще полбеды, если бы богатство имело лишь крылья, чтобы улетать; но у него есть когти, которыми оно напоследок цепляет так, что человек иной раз лишается рассудка или надрывает сердце. Именно когтей богатства нам следует остерегаться.

А был еще Уэнделл Филлипс! Пожалуй, ни одного человека в этой стране так не превозносили и не ненавидели одновременно. Выступая перед огромной аудиторией, он нередко разделял ее на две части: тех, кто с возмущением поднимался и уходил, и тех, кто оставался с хмурым видом. Во время лекций в него то и дело швыряли кирпичи и тухлые яйца. Но ему это нравилось. В слушателях он мог стерпеть всё, кроме тишины, и у него всегда было надежное ядро преданных поклонников.

Как-то раз он признался мне, что в некоторых глухих провинциальных городках Пенсильвании читать лекции было для него настоящей мукой. «Я вещаю целый час, — рассказывал он, — не слыша в ответ ни единого звука, и у меня нет никакой возможности узнать, усвоили люди материал, остались ли довольны или возмущены».

Ему нравилась эта бурная жизнь. Другой его жизнью был дом. Он занимал главное место в его системе ценностей. Своим мужеством он во многом был обязан этому дому. Читая лекции в Бостоне в один из самых тревожных периодов, он получил от жены такую записку: «Никаких уступок и колебаний, Уэнделл, перед лицом этого великого общественного беззакония». Множество общественных деятелей обязаны своей силой этому домашнему источнику энергии.

Последние пятнадцать лет его жизни были посвящены уходу за больной супругой в стенах родного дома. Кому-то это казалось неоправданным. Но сколько же сил домашнего очага было отдано ради создания его общественной карьеры! В Бостоне начался сбор средств по общественной подписке на возведение памятника Уэнделлу Филлипсу. Я предложил установить его в поле зрения монумента, воздвигнутого в честь Дэниела Уэбстера. Если и были на свете два человека, между которыми при жизни существовал пугающий антагонизм, так это Дэниел Уэбстер и Уэнделл Филлипс. Тогда я надеялся, что их статуи будут стоять лицом друг к другу. Уэнделл Филлипс был счастлив своей домашней цитаделью силы; тем не менее, я знал людей, чья семейная жизнь была до крайности тяжелой, и всё же они возвышались над этим изъяном, добиваясь выдающегося личного авторитета.

Что хорошо для одного человека, то не годится для другого. С правами штатов дело обстоит точно так же, как и с частными правами. В 1883–1884 годах всю страну будоражили вопросы реформы тарифов и свободной торговли. Тарифная реформа для Пенсильвании, свободная торговля для Кентукки. У Новой Англии и Северо-Запада были интересы, которые всегда расходились. Было абсурдно пытаться убедить американский народ в том, что полезное для одного штата хорошо и для другого. Здравый смысл наглядно показывал всю лживость этой теории. Пока в результате каких-то масштабных перемен производственные интересы страны не стали бы общенациональными, в межштатной торговле требовались сотрудничество и компромисс. Ни один отдельный регион страны не мог гнуть исключительно свою линию. Самым успешным кандидатом в президенты в тот момент казался тот, кто сумел бы сильнее всего запутать общественное мнение по этим вопросам. Блажен в политике политический туман!

Самым отрадным и обнадеживающим фактом для меня было то, что три главных кандидата на пост спикера в конце 1883 года — мистер Карлайл, мистер Рэндалл и мистер Кокс — никогда не держали вина на своих столах. Более того, мы отходили от прежнего порядка, когда сенаторы были завсегдатаями игорных домов. Мир продвигался вперед в своем духовном переходе к финалу времен. Пора было уступить место чему-то еще более совершенному. Этот мир обошелся со мной великолепно, и мне не на что было жаловаться, но я видел столько миллионов голодающих, страдающих, несчастных и измученных людей, что чувствовал: этот мир нужно либо исправить, либо уничтожить.

Миру пришлось тяжко на протяжении шести тысяч лет, и по мере приближения нового, 1884 года появлялись признаки того, что наша планета теряет покой. Происходили землетрясения, бушевали великие бури, стояла сильная засуха. Возможно, это продлится до тех пор, пока кто-нибудь из моих потомков не станет ставить на своих письмах дату: 1 января 15 000 года от Рождества Христова; но я в этом сомневаюсь.

ВОСЬМАЯ ВЕХА ToC

1884–1885

В декабре 1883 года мне исполнилось пятьдесят лет. За время долгого проживания в Бруклине я убедился, что это самый здоровый город в мире. Здесь всегда было хорошо жить: свежий ветер дул со стороны моря, в наших водохранилищах плескалась чистая вода, а субботы стояли настолько тихие, что хулиганам здесь делать было нечего.

Из всех людей, которых я видел, о ком слышал и кого знал, было лишь несколько глубоких дружеских связей, на которые я полагался. В феврале 1884 года я лишился одной из них в связи с кончиной Томаса Кинселлы, бруклинского общественного деятеля, отличавшегося исключительным патриотизмом и местным патриотизмом.

Много лет назад, когда на меня ожесточенно набросились церковные недоброжелатели, он сделал один размашистый взмах своей редакционной сабли, что весьма помогло их окончательному разгрому. Мое знакомство с ним тогда было поверхностным, и я не просил его о помощи. Мне легче забыть причиненное мне зло, чем забыть проявленную доброту. Он помогал многим нуждающимся, которые об этом даже не догадывались. В силу моей профессии до меня доходило множество историй о бедствиях и нужде, и рука мистера Кинселлы всегда была открыта для помощи страждущим. Беспощадный в своих редакционных нападках, он был щедр в благотворительности. Не нужно было обивать пороги многих железных дверей, чтобы достучаться до его сочувствия.

Мистер Кинселла умер от переутомления, от многолетнего труда, подорвавшего его силы. Лишь те, кто побывал за кулисами, способны оценить энергию, необходимую для создания крупной ежедневной газеты. Требования предоставить материал для печати поступают с поразительной регулярностью. Газетные авторы обязаны выдавать строго определенный объем текста, независимо от самочувствия. У работников прессы не бывает отпусков. Поэтому главные редакторы крупных ежедневных изданий часто умирают от переутомления. Так умер Генри Дж. Рэймонд, Сэмюэл Боулз, Хорас Грили. Время от времени доживают свой век такие ветераны, как Терлоу Вид, Эрастус Брукс или Джеймс Уотсон Уэбб, но они по мере старения перекладывали большую часть бремени на плечи других. Успех в любой профессии означает каторжный труд, самопожертвование, напор и борьбу, но в особенности это касается рядовых бойцов газетных армий.

Однако многие из нас примерно в то время избежали худшей участи, хотя каким образом — до сих пор остается загадкой той эпохи. Весной 1884 года мы обнаружили, что питались продуктами, о которых и упоминать-то не следует. Честное старомодное сливочное масло растаяло и исчезло с лица земли. Вместо него нам подавали трихинеллез на все лады — и по утрам, и вечерами; всевозможные порождения пищевой промышленности представали перед нами в сыром виде или в составе пудингов, пирогов и подлив. Обычное ресторанное рагу было безобидной шуткой по сравнению с нашим фальсифицированным маслом. Конфеты, которые мы покупали детям, при химическом анализе оказывались кристаллизованной болезнью. Леденцы содержали свинцовый сурик. Кофе и чай подделывались до такой степени, что мы чувствовали себя как Чарльз Лэм, который в схожем положении изрек: «Если это кофе, то дайте мне чаю; а если это чай, то дайте мне кофе». Даже наши лекарства подделывали столь искусно, что они гарантированно убивали. В нашем хлебе был квасцы, в молоке — мел, в сахаре — толченое стекло, в какао — венецианская киноварь, а в сиропе — бог весть что.

Избыток политики в нашей пище грозил развратить наши крупные города. То же самое произошло в Лондоне в 1868 году. Мы пережили это, продолжали обличать зло с амвона и жертвовать деньги на преследование виновных. Это была эпоха преследований: министры преследовали министров, юристы — юристов, врачи, торговцы и даже полярные исследователи преследовали друг друга, а Северный полюс служил центром ревнивого соперничества. В арктическом регионе замерзло всё, кроме амбиций полярных исследователей. Даже покорители Северного полюса ничем не отличались от остальных. В этом мы убедились в 1884 году, когда в Вашингтоне шло посмертное разбирательство дела Делонга и его людей. Из этого спора нельзя было извлечь никакой пользы. Никаких лавров это расследование не сулило, поскольку люди, чья репутация пострадала сильнее всего, были мертвы. Это была свара, а «Жанетта» стала могилой, в которой она разыгралась. Это было позорно.

Ревность — это ярость мужчины, а также женщины.

В ходе этого одностороннего разбирательства стало очевидно, что коридоры, лестницы и помещения нашего законодательного собрания нуждаются в очищении от лоббистов.

В одно прекрасное весеннее утро того же года в легислатуре штата в Олбани поднялся шум, сержант по оружию получил указание выдворить шайку лоббистов из здания. Он справился с этим настолько успешно, что тем едва хватило времени подхватить свои трости и шляпы. Среди них были самые презренные личности из Нью-Йорка и Бруклина. Это была генеральная уборка, стоявшая затраченных усилий. Но это был лишь маленький уголок политической арены, требовавший очищения.

Я помню, с каким нетерпением репортеры во время моей поездки в Канаду в апреле допытывались у меня, кто станет следующим президентом. Ответить было бы проще простого, если бы я сам знал этого человека. Столкнувшись с такой дилеммой, я назвал в качестве подходящих кандидатур несколько видных политиков из Бруклина. Это были генерал Слокам, генерал Вудфорд, генерал Трейси, мэр Лоу, судья Пратт, судья Тирни, мистер Странахан и судья Нилсон. Некоторые из этих людей всерьез рассматривались на этот пост. Впрочем, всё, чего они добились, — это почетное упоминание. Они были слишком скромны для этой роли. Так начиналась грязная предвыборная кампания. Нью-Йорк против Нью-Йорка — Бруклин против Бруклина.