«Т. Де Витт Талмейдж: Каким я его знал»

Когда я только начинал проповедовать, я был очень осторожен, опасаясь быть истолкованным неверно, и подстраховывал тему со всех сторон. Позже я перерос этот этап. Я обнаружил, что у меня лучше получается, когда я, не задумываясь о последствиях, целиком полагаюсь на сердца и совесть своих слушателей.

В те ранние годы пасторского опыта я воочию видел, как люди доводят себя до скептицизма собственными умозаключениями. Я знал, каково это — когда сотня ночей вмещается в один час.

Я помню одну еретическую книгу, бывшую у моего товарища по учебе. Он сказал: «ДеВитт, не хочешь почитать эту книгу?» — «Ну, — ответил я, — взглянуть бы хотелось». Я почитал ее немного. И сказал ему: «Я не смею читать эту книгу; тебе лучше уничтожить ее. Послушай моего совета, лучше уничтожь ее. Я не смею читать эту книгу. Я прочитал ее достаточно». — «О, — возразил он, — разве у тебя не более крепкий ум? Разве ты не можешь почитать книгу, с которой не совсем согласен, и не поддаться ее влиянию?» Я ответил: «Лучше уничтожь ее». Он оставил ее у себя. Он читал ее до тех пор, пока не отрекся от Библии, от веры в существование Бога, от своей нравственности; пока его тело, разум и душа не оказались разрушены — и он попал в психиатрическую больницу. Я прочел из нее слишком много. Я осилил страниц пятнадцать-двадцать. Лучше бы я ее не читал. Ничего хорошего она мне не принесла, лишь вред. Мне часто приходилось бороться с тем, что я вынес из этой книги. Я отвергал ее, я клеймил ее, я отбрасывал ее с бесконечным презрением, я ненавидел ее; и все же порой ее карикатуры на добро и хвалебные оды злу отравляли мне душу.

Поэтому с глубочайшей благодарностью я вспоминаю то удивительное впечатление, какое произвело на меня в юности присутствие на амвоне освященного человека.

Это был весенний воскресный вечер в Троицкой методистской церкви Джерси-Сити. Преподобный Уильям П. Корбит, пастор той церкви, в знак уважения к моим родственникам, посещавшим его богослужения, пригласил меня проповедовать у него. Прошло всего несколько месяцев с тех пор, как я вступил на путь евангельского служения, приехав из своего сельского прихода, чтобы занять место на кафедре великого методистского оратора. Испытывая сильнейший трепет, я вошел в храм вместе с мистером Корбитом и с дрожью в коленях уселся в углу «священного амвона», ожидая момента начала службы. Послушать пастора этой церкви собралась огромная толпа, и разочарование, которое я должен был принести своим выступлением, лишь усиливало мое смущение.

Служба началась, и пришло время для молитвы перед проповедью. Я повернулся к мистеру Корбиту и сказал: «Я хотел бы, чтобы вы начали молитву». Он ответил: «Нет уж! Точи свой собственный нож!» Весь этот день остался в моей памяти благодаря пережитым волнениям. Но именно тогда завязалось знакомство, которое по мере прохождения лет становилось все более теплым и страстным. Когда из-за наступивших возрастных недугов он перестал служить на собственной кафедре, он стал завсегдатаем моей церкви по воскресеньям и наших молитвенных собраний среди недели. Он был самым сильным проповедником из всех, кого я когда-либо слышал. Какой бы ни была степень накала страстей на богослужении пробуждения, он мог усилить ее своей десятиминутной речью. Я слышал его проповеди лишь дважды, и оба раза в детские годы, но они произвели на меня неизгладимое впечатление. Я не помню ни текстов, ни мыслей, но они продемонстрировали страшную реальность духовного и вечного миров и открыли такие грани религиозного слова, о которых я никогда не знал и не помышлял.

Он был настолько уникален в манерах, в ораторском искусстве проповедника и в самом своем складе характера, что никто и никогда не сможет описать, каким он был. Те, кто видел и слышал его в последние десять-пятнадцать лет его заката, не могут составить ни малейшего представления о его прежней силе проповедника Евангелия.

Вот он — таким, каким я увидел его впервые! Глаз как у ястреба. Волосы длинные и прямые, как у индейца чиппева. Он не был прямым как стрела, ибо это намекает на что-то хрупкое и короткое, а скорее напоминал колонну — не просто прямую, но высокую и величественную, способную выдержать любой вес без усталости и напряжения. Когда он ставил ногу — в буквальном или переносном смысле, — он ставил ее намертво. Колебания, страх, неуверенность или нерешительность были незнакомцами, с которыми он никогда бы не пожелал познакомиться. Когда он входил в комнату, вы, говоря новозаветным языком, «исполнялись чрезвычайно его присутствием».

Он был ласков, как женщина, с теми, кто ему нравился, и холоден как Гренландия к тем, чьи принципы вызывали у него отвращение. Он был не только могучим оратором, но и могучим слушателем. Я не представляю, как кто-либо мог произносить речь на любую важную тему в его присутствии и не воспламениться от его живого сочувствия.

Но он исчез из смертных очей. Что воскресение уготовило для него, сказать не берусь. Если те, кто обладает лишь обычным ростом и невыразительной внешностью в этом мире, в конце концов обретут тела светлые и обладающие сверхъестественной силой, то чем станет необычная телесность Уильяма П. Корбита? В его случае у воскресения будет необычный материал для старта. Если скульптор может изваять прекрасную форму из глины, то чего он не сможет сотворить из паросского мрамора? Если трубный глас, будящий мертвецов, превращает пожизненную немощь и изможденность в атлетическое небесное великолепие, то каково же будет преображение, когда звук финального пробуждения коснется слуха этих спящих гигантов среди деревьев и фонтанов Гринвуда?

Прощай, великая, добрая и прекрасная душа! Прощай до нашей новой встречи! Я буду озираться в поисках тебя, как только прибуду, если по прощающей благодати Христа окажусь столь счастлив, чтобы достичь места твоего назначения. Встреть меня у городских ворот; или под деревом жизни на берегу реки; или прямо за дверью Дома со Множеством Обителей; или в чертоге Храма, не нуждающемся в свете звезд, луны или солнца, «ибо Светильник его — Агнец».

После трех благодатных и счастливых лет в Беллевилле я принял приглашение в церковь Сиракуз. Мое пасторство там, в самом разгаре его духовного подъема, было прервано, как я верю, по Божественному повелению. Испытание принятием любого важного решения в моей жизни всегда оборачивалось периодом отчаянной тревоги. Я никогда не принимал решений самостоятельно. Бог указывал мне, как поступить. Первый крупный кризис подобного рода настиг меня в Сиракузах. Живя там, я получил пасторский призыв от Второй Реформатской церкви Филадельфии. За этим последовало шесть недель мучений.

Мне было около 30 лет. Густая шевелюра, которой я был наделeн от природы, за те шесть недель поредела до нынешнего скудного состояния. Моя церковь в Сиракузах состояла из замечательнейших людей, каких только доводилось встречать; однако я чувствовал, что климат Филадельфии лучше подойдет для моего здоровья, а потому очень хотел уехать. Но недавнее пробуждение в Сиракузной церкви и затеявшаяся тогда масштабная реконструкция нашего здания делали вопрос моего отъезда в другой приход крайне сомнительным. Последовали шесть недель бессонницы. Каждое утро я вычесывал целые пригоршни волос в результате нервного потрясения. В конце концов я решил остаться и уже не рассчитывал покинуть тех добрых сиракузских прихожан.

Год спустя призыв из Филадельфии повторился, и поскольку все обстоятельства изменились, я уехал. Но за те шесть недель неопределенности с переездом из Сиракуз в Филадельфийский приход я усвоил урок, который не забуду никогда и который может оказаться полезным другим в аналогичных кризисах: а именно, что долг каждого — оставаться там, где ты есть, пока Бог не сделает очевидной необходимость твоего ухода.

За всю свою жизнь мне не выпало ни единой полосы удачи. Зато за мной присматривал и направлял меня добрый Бог.

Проживая в Сиракузах, я прочел свою первую лекцию. Это была литературная лекция. Мои представления о литературной лекции нынче сильно отличаются от прежних. Раньше я думал, что лекция должна быть чем-то крайне глубокомысленным. В моем арсенале имелось три или четыре лекции подобного рода. Моя первая аудитория собралась в терпеливой общине городка Хадсон, штат Нью-Йорк. До этого все мои выступления носили литературный характер. Я произносил речи о литературе и патриотизме, а порой затыкал бреши, когда заявленные ораторы лекционных циклов не приезжали.

Но первая платная лекция состоялась в Хадсоне. Пятьдесят долларов, полученные за нее, казались мне огромной суммой. Пожалуй, это была предельная плата, которую кто-либо получал в те дни. На лекционную ниву я вышел несколько позже. Впрочем, это всегда оставалось второстепенным по отношению к моему главному труду — проповеди Евангелия.

Сиракузы в 1859 году были Диким Западом. Я ощущал там все те веяния, которые ныне считаются западными. Теперь же Запада не осталось. Его загнали прямо в Тихий океан.

В 1862 году я принял приглашение во Вторую Реформатскую церковь Филадельфии.

Какие воспоминания охватывают меня при взгляде на этот период нашего жуткого национального плотского безумия! Я никогда не забуду свою первую встречу с Авраамом Линкольном. Мы вошли вслед за делегацией в его кабинет в Белом доме; эти люди прибыли в Вашингтон, чтобы поучать президента, как вести войну. Самым печальным человеком из всех, кого я видел в жизни, был Авраам Линкольн. Пока один из членов делегации обращался к нему с речью, он стоял с отрешенным взглядом, будто видел далеко-далеко поля сражений, госпитали и пожарища национальной скорби. Один из наших спутников попросил у него автограф; президент охотно расписался, поинтересовавшись: «Это всё, чем я могу вам помочь?» В ту пору он был самым третируемым человеком в Америке.

Я помню панику в Филадельфии, когда армия генерала Ли вторглась в Пенсильванию. Торговцы тайком отправляли свои товары в Нью-Йорк. Жители прятали ценности. Из арсеналов затребовали оружие, началось формирование воинских рот. Священники взывали к мужчинам в своих общинах, сколачивали отряды, нанимали инструкторов по строевой подготовке и проводили ежедневные тренировки на лужайках возле храмов.

В полку, куда я ненадолго записался, состояло множество священников. Это был самый нескладный отряд воинов, когда-либо собиравшихся вместе. Мы отмаршировали с неделю-другую, после чего разошлись по домам. Уж не знаю, дошли ли до генерала Ли слухи о формировании нашего полка, но он незамедлительно отступил за Потомак.

В Филадельфии и ее окрестностях располагалось множество лагерей военнопленных и госпиталей для больных и раненых. По улицам непрерывно двигались обозы со снабжением для солдат. Мне довелось оказать посильную помощь на полевой службе Христианской комиссии. Вместе с доктором Брейнердом и Сэмюэлем Б. Фолсом я часто дежурил в Купер-шопе; а с Джорджем Х. Стюартом и Джорджем Т. Меридженсом призывал другие города обратиться за сбором средств на поддержку масштабной работы Секретариата и Христианской комиссии. В церквях мы безостановочно организовывали благотворительные вечера и ярмарки в помощь тем, кто остался без средств к существованию из-за гибели отцов и братьев на фронте.

Перед самой битвой при Геттисберге длинная процессия священнослужителей во главе с доктором Брейнердом направилась в Фэрмаунт-парк с лопатами наперевес для возведения окопов. Победа федеральных войск под Виксбергом и Геттисбергом сделала эти земляные укрепления излишними.

Один видный деятель времен Гражданской войны рассказал мне, что Авраам Линкольн предлагал предотвратить наш междоусобный конфликт путем выкупа южных рабов с последующим дарованием им свободы. Он подсчитал, какова будет разумная цена за них, и когда было объявлено, сколько миллионов долларов потребуется на эти цели, предложение было высмеяно: Север не стал бы делать подобного предложения, а Юг не принял бы его, даже будь оно сделано.

«Но, — добавил мой знакомый военный, — война продолжалась, и ровно столько миллионов долларов, сколько высчитал мистер Линкольн для разумного выкупа всех раборов, было спущено на ветер в ходе боевых действий, не говоря уж о тех драгоценных жизнях, что былиброшены на алтарь в двухстах пятидесяти сражениях».

Должен же существовать какой-то иной способ разрешения споров между людьми без массовой бойни.

Отчасти из-за общего мрачного настроения, царившего в народе во время Гражданской войны, я активно занялся лекторской деятельностью. Я полностью погрузился в евангельскую ниву выступлений после переезда в Филадельфию, где ДеВитт Мур, член церковного совета моей общины и мой ближайший друг, попросил меня прочесть лекцию в пользу бейсбольного клуба, в котором состоял. То выступление в зале на Локаст-стрит в Филадельфии открыло мне путь к нагрузкам, с которыми я едва справлялся как лектор.

Я всегда ставил подобные выступления на второе место по отношению к своему главному делу — проповеди Евангелия. За исключением двух долгих поездок в год, каждая из которых требовала отсутствия в течение двух воскресений, я не брал никаких лекторских обязательств, кроме одного в неделю, как правило, по четвергам. Лекции спасли мне жизнь и продлили служение. Они спасали меня от бесконечно звонящего дверного звонка и освежали для работы, поскольку поездки в поездах служили для меня источником восстановления сил.

Я читал лекции почти во всех городах Соединенных Штатов, Канады, Англии, Ирландии и Шотландии, причем в большинстве из них — неоднократно. Выплачиваемые мне гонорары казались чрезмерными, но мои выступления обычно организовывались через бюро, и почти неизменно местные комитеты оставались в выигрыше. Лекционная трибуна казалась мне мощным инструментом для принесения пользы. То, о чем нельзя сказать с амвона, но что должно быть высказано, можно провозгласить с трибуны лектория. А тогда было столько всего, что требовалось высказать, чтобы ободрить, утешить, озарить, просветить боль и утраты. С самого начала я воспринимал свои лекционные поездки как придел моей церкви. Лекционная трибуна стала для меня пасторским обходом. Она давала мне возможность встречаться с сотнями тысяч людей, которым я годами нес Слово Божие через прессу.

Люди часто спрашивали меня, сколько денег я получаю за свои лекции. Сами суммы зачастую становились для меня огромным сюрпризом.

Многие годы мне платили от 400 до 1000 долларов за лекцию. Чем длиннее поездка, тем выше обычно гонорар. Среднее вознаграждение составляло около 500 долларов за выступление. В Кливленде и Цинциннати я получал 750. В Чикаго — 1000. Позже мне предлагали 6000 за шесть лекций в Чикаго, по одной в месяц во время Всемирной выставки, но я отказался.

Мои расходы по самым разным направлениям были колоссальны, и без крупных доходов от лекций я не смог бы осуществить многое из того, что считал важным. Я всегда был в долгу перед прессой. Порой она вовсе не стремилась мне помочь, но все равно выручала, испытывая острый дефицит новостей.

Во время Гражданской войны, когда новостей хватало для самых амбициозных журналистов, репортеры захаживали в мою церковь за текстом проповедей. Новости в те дни отличались точностью, но порой давали сбой.

Как-то в воскресный вечер по окончании богослужения в Филадельфии в мой кабинет рядом с амвоном зашел корреспондент одной из ведущих газет и попросил набросок только что прозвучавшей проповеди, поскольку его направили записать ее, но он неизбежно опоздал. Мысли его казались несколько туманными, однако я продиктовал ему примерно колонку текста моей проповеди. Во второй половине дня или вечером он посещал заседание Христианской комиссии по сбору средств для госпиталей, где выступал экс-губернатор Поллок. Речь экс-губернатора Пенсильвании репортер держал в руке, а набросок моей проповеди лежал в той же стопке репортерских записок. Открыв дверь, чтобы уйти, он произнес: «Добрый вечер», на что я ответил: «Добрый вечер». Путь из моего кабинета на улицу пролегал через темный переулок, где из стены неприемлемо далеко торчала ручка водяной колонки. «Осторожнее с этой колонкой, — предупредил я, — а то покалечитесь». Но предостережение подоспело слишком поздно. Я услышал глухой удар, затем сильное падение, шуршание бумаг, возню и ругательства по поводу внезапного падения.

У меня не было переносного фонаря, чтобы броситься ему на помощь. К тому же меня самого душил такой неукротимый смех, какого репортер явно не ожидал от столкновения с колонкой. В этом беспомощном состоянии я закрыл дверь. Но утренняя газета наглядно продемонстрировала всю глубину краха и дезориентации моего журналистского приятеля. Он поместил мою проповедь под именем экс-губернатора Поллока на заседании Христианской комиссии, а свое выступление я начал со слов: «Когда я был губернатором Пенсильвании».

Со времен изобретения печатного станка Иоганном Гутенбергом еще не было такого разгула наборного шрифта и такой путаницы в событиях. Филадельфия погрузилась в глубокий затяжной ступор, пытаясь понять, что всё это значит, и чем больше люди читали речь экс-губернатора Поллока и мою вчерашнюю проповедь, тем сильнее их оглушал удар той самой колонки.

Впрочем, это быстро забылось — как и всё на свете. Человеческая память коротка. Все разговоры о том, что страна никогда не забудет сражавшихся за нее, — ложь. Очень даже забывает. Только представьте, как ветеранам войны порой приходилось крутить шарманки на улицах Филадельфии, чтобы добыть пропитание своим семьям! Как безжалостно многих из них вышвыркивали с должностей, чтобы их места заняли какие-нибудь политические борисы! Факт остается фактом: нет ни одного мужчины или женщины моложе тридцати лет, рожденных до войны, которые имели бы хоть малейшее представление о четырехлетнем мученичестве 1861–1865 годов. Я едва припоминаю это сам, но все еще ощущаю тяготы домашних бедствий, нависших тогда над всей нацией.

Поскольку люди очерствели — точно так же, как тот гвардеец времен Крымской войны, который бессердечно написал матери на родину: «Не присылай мне больше слезливых писем в Крым. Все полученные от тебя я засыпал в винтовку при заряжании и выпалил по русским, поскольку ты, судя по всему, питаешь к ним сильную неприязнь. Если бы ты увидела столько же убитых, сколько я, у тебя бы поубавилось глупых идей».

После войны наступил период великого национального ликования. Я никогда не забуду, как летом 1869 года в Бостоне проходил грандиозный национальный праздник мира, и ДеВитт Мур, старейшина моей церкви, удостоился чести исполнить часть своей музыки на том торжестве. Я сопровождал его на этот праздник. Сорок тысяч человек сидели и стояли в огромном Колизее, возведенном специально для этого случая. Тысячи духовых и струнных инструментов; двенадцать тысяч обученных голосов! Шедевры всех эпох звучали час за часом, день за днем — «Иуда Маккавей» Генделя, «Страшный суд» Шпора, «Елеонская гора» Бетховена, «Сотворение мира» Гайдна, «Илия» Мендельсона, «Коронационный марш» Мейербера, — нарастая и поднимаясь волнами, бившимися о небеса! Мощные каденции внутри здания сопровождались звоном городских колоколов на улице, а пушки на площади, точно в такт музыке и приводимые в действие электричеством, оглашали окрестности грохотом грандиозных аккордов, изумивших все народы. Порой я склонял голову и плакал. Порой я замирал от восторга, а временами воздействие музыки становилось столь сокрушительным, что казалось — вынести это невозможно.

Когда все голоса сливались в единый хор, все дирижерские палочки взмывали вверх, весь оркестр торжествовал, а сотня наковален под ударами тяжелых молотов гремела во всю мощь, когда все церковные башни города изливали свое величественное благозвучие и все здание содрогалось от грохота тридцати пушек, Парепа Роза голосом, подобного которому земля больше не услышит до тех пор, пока архангельская труба не возвестит об окончании времен, вознеслась над всеми звуками, исполнив наш национальный гимн «Знамя, усыпанное звездами». Для смертного это было слишком тяжело, а для бессмертного — в самый раз; и пока некоторые падали в обморок, одна женская душа, освобожденная этой мощью, устремилась к Богу. Это было чудо человеческих эмоций в состоянии патриотического экстаза.

Сразу после Гражданской войны страну захлестнула огромная волна пьянства и взяточничества. Соблазны выпивки в общественных местах становились все страшнее. Из видных политических деятелей лишь немногие умерли достойно. Большинство из них скончалось от белой горячки. Доктора обычно преподносили это для газет как подагру, ревматизм, закупорку печени или истощение от патриотического служения — но все мы знали, что это был виски. То же самое, что сражало мерзавца в темном переулке, повергало великого оратора и великого законодателя. Первого заворачивали в грубую тряпицу, швыряли в неказистый гроб, везли на телеге и опускали в могилу для нищих без молитвы и благословения. Вокруг второго собиралось всё великосветское общество; знатные мужи с непокрытыми головами шествовали за катафалком с покачивающимися перьями по пути к могиле, украшенной беломраморным обелиском, на всех четырех сторонах которого пестрели панегирики. Одного убивало сивушное похмелье по два цента за стакан, другого — напиток по три доллара за бутылку. Я пишу эпитафии обоим. Одну эпитафию я царапаю карандашом на дощечке над могилой нищего; другую высекаю резцом по белому мрамору сенатора: «Пал жертвой крепкого спиртного». Настало время, когда распутство перестало служить помехой для занятия постов в этой стране. Разве не случалось нам видеть госсекретаря США, которого принесли домой мертвецки пьяным? Разве не приводили к присяге вице-президента столь пьяным, что вся страна прятала лицо от стыда? Судьи, присяжные и адвокаты порой судили важные дела днем, а ночи напролет предавались беззаконному разгулу.

Во время войны виски внесло свою лепту в опозорение человеческого достоинства. Что порой губило армии в недавней войне? Пьянство в седле! Что означают эти могилы на высотах Фредериксберга? На пути к Ричмонду их можно увидеть повсюду. Пьянство в седле. На смену кровавой войне пришли уродства нравов и распущенность!

Снова и снова доказывалось, что порок расхаживает под хрустальными люстрами особняков и почивает на дамасской обивке. В Олбани, в Гаррисберге, в Трентоне, в Вашингтоне пьянство процветало в общественных местах.

Обе политические партии хранили молчание по этому вопросу. Рук об руку с пьянством шествовало преступление подкупа деньгами — через посулы должностей.

Многие годы спустя после того, как война почти стерлась из памяти, во многих законодательных собраниях было невозможно провести ни один законопроект без финансовой подоплеки.

Насчет того или иного законопроекта тихонько, порой совсем тихонько спрашивали: «Здесь есть деньги?» А кулуары законодательных собраний и Капитолия кишели железнодорожниками, промышленниками и подрядчиками. Беззаконие достигло таких масштабов, что порой реформаторов и филантропов просто высмеивали и выпроваживали из Гаррисберга, Олбани, Трентона и Вашингтона за то, что они приходили с пустыми руками. «Вы голосуете за этот законопроект, а я проголосую за тот». — «Вы поддерживаете монополию этого денежного мешка, а я поддержу другую монополию другого института». И вот намечается законопроект, который будет крайне сложно протащить через легислатуру, и несколько приятелей собираются на полуночный банкет, где в подпитии обещают голосовать одинаково. Вот 5000 долларов для разумного распределения в этом направлении, а вот 1000 долларов для распределения в том. Ну вот, нам не хватает всего четырех голосов. 5000 тому смышленому конгрессмену из Уэстчестера, 2000 вон тому тупому конгрессмену из Ольстера, и теперь не хватает всего двух голосов. Дайте 500 вон тому члену палаты, который притворится больным и останется дома, а 300 тому, кто отправится навестить свою дряхлеющую двоюродную бабушку в предсмертном часу. Наступает день голосования по законопроекту. Удар молотка спикера. «Сенаторы, готовы ли вы к голосованию? Все, кто выступает за выделение этих тысяч миллионов долларов, говорят: „За“». — «За! За! За! За!» — «За победили». Большое счастье, что вся эта коррупция процветала при республиканской форме правления. Любой другой строй давно бы сгнил от нее дотла. После войны — да даже тридцать лет спустя — в этой стране провернули столько государственных афер, которых с лихвой хватило бы на крушение трех монархий.

Демократическая партия исчерпала чашу своих беззаконий, когда уходила от власти перед войной. Затем подоспела Республиканская партия — и она исчерпала свою чашу беззаконий куда быстрее; и вот они лежат бок о бок, Демократическая и Республиканская партии, два омерзительных гниющих трупа нечестия, каждый из которых хуже другого.

Это воспоминания более чем тридцатилетней давности, и все же мне кажется, будто я по сей день продолжаю бороться с точно такими же людскими искушениями и слабостями.

ЧЕТВЕРТЫЙ РУБЕЖ ToC

1862-1877

Я провел семь самых восхитительных лет своей жизни в Филадельфии. Какие удивительные евангельские мужи окружали меня в Городе Братской Любви в те дни — такие люди, как преподобный Альфред Барнс, преподобный доктор Бордман, преподобный доктор Берг, преподобный Чарльз Уодсворт и многие другие, не менее выдающиеся. Я, вероятно, никогда бы не уехал из Филадельфии, если бы не страх слишком сильно облениться. Будучи по природе человеком ленивым, я хотел забраться туда, где меня заставили бы работать. Порой мне кажется, что от рождения я был ленивейшим человеком на свете. Я боюсь праздности — боюсь праздности так же, как исцеленный пьяница боится винной чаши. Он знает: стоит сделать хоть глоток, как его снова швырнет в пучину пьянства. Я боюсь, что если позволю себе хоть раз хорошенько расслабиться и ничего не делать, то остановлюсь навсегда.

Моя филадельфийская церковь была большой, и в ней собиралось множество прекрасных людей. Всё, что община могла сделать для счастья пастора, они делали и делали всегда.

Возможно, нам, священникам, жившим в ту пору в Филадельфии, действительно требовалось бороться с ленью, ибо у нас существовал пасторский бейсбольный клуб, и дважды в неделю клирики всех конфессий выезжали в пригороды города играть в бейсбол. Мы возвращались на свои кафедры с просветленным духом, окрепшим богословием и способностью служить делу Божьему лучше, чем это было возможно без такой целительной встряски.

Причина, по которой столь многие пасторы считают, что всё катится к чертям, заключается в вялом кровообращении или в легких, нуждающихся в вентиляции посредством физических упражнений на свежем воздухе. С тех пор я неоднократно желал, чтобы эту замечательную затею филадельфийских пасторов подхватили и в других местах. В каждом крупном городе должен быть свой пасторский бейсбольный клуб. Мы хотим вырвать эту славную игру из рук хулиганов и передать тем, кто послужит ее оздоровлению.

Моя жизнь в Филадельфии была настолько насыщена, что у меня, должно быть, оставалось совсем мало времени для ведения дневников или записных книжек. Тем не менее большинство моих самых теплых и пожизненных дружеских связей завязалось именно в Филадельфии, и, оглядываясь назад на годы после отъезда оттуда, я порой дивился, откуда у меня вообще взялось мужество сказать прощай.

Однажды я был потрясен и обрадован получением предложений от четырех самых видных в то время церквей Америки: Кальвинистской церкви Чикаго, Объединенной церкви Бостона, Первой пресвитерианской церкви Сан-Франциско и Центральной церкви Бруклина. Все эти приглашения пришли одновременно в феврале 1869 года. Делегации из этих церквей навестили меня дома в Филадельфии. То был период тревожной неопределенности. Я помню, как однажды утром делегация из Чикаго сидела в одной комнате, делегация из Бруклина — в другой комнате моего дома, а делегация из филадельфийской церкви — в третьей. Моя жена [B] курсировала из комнаты в комнату, развлекая их, чтобы три делегации не столкнулись друг с другом. Подобная встреча была бы крайне неприятной.

В этот момент во мне ожили сиракузские воспоминания о душевных терзаниях, и я решил остаться в Филадельфии, если только Господь не укажет мне совершенно очевидно, что и куда я должен идти. Назначение выступить с речью тем же вечером в Гаррисберге, штат Пенсильвания, заставило меня отправиться на вокзал. Я сел в поезд, погруженный в мысли об аргументах трех комитетов, пребывая в полном смятении. Я вытянулся на сиденьях, надеясь крепко уснуть, и повторял: «Господи, что Ты велишь мне делать? Сделай это ясным для меня, когда я проснусь». Когда я проснулся, мы въезжали в Гаррисберг, и так отчетливо, будто звучал реальный голос, Господь сказал мне: «Иди в Бруклин». Я пошел и никогда не сомневался, что поступил правильно, отправившись туда. Всегда лучше оставаться на своем месте до тех пор, пока Господь не отдаст приказ выступать в поход, а затем двигаться дальше.

Я сменил преподобного Дж. Э. Роквелла в Бруклинской церкви, который подал в отставку всего за месяц с небольшим до того, как я принял призыв. Мистер Чарльз Крават Конверс, доктор права, старейшина церкви, передал мне призыв, будучи назначен на это дело Советом попечителей и сессией после того, как я был единогласно избран общиной на специальном собрании, созванном для этой цели 16 февраля 1869 года. Жалование было установлено в размере 7 000 долларов с выплатой ежемесячно.

Просматривая старую записную книжку, которую я носил с собой в том году, я нахожу под датой 22 марта 1869 года слово «инсталлирован», написанное моей собственной рукой. Оно было записано карандашом после богослужения по случаю инсталляции, состоявшегося в церкви тем понедельником вечером. Это событие записано в протоколах регулярных собраний церкви следующим образом:

«В понедельник вечером, 22 марта, преподобный Т. ДеВитт Талмейдж, будучи принятым в члены пресвитерии Нассау, был этим вечером инсталлирован пастором этой церкви. Преподобный К. С. Померой произнес проповедь и предложил вопросы, касающиеся вероустава. Преподобный мистер Оукли обратился с напутственным словом к пастору, а преподобный Генри Ван Дайк, доктор богословия, — с напутственным словом к прихожанам; богослужение завершилось благословением пастора и сердечным рукопожатием прихожан с их новым пастором».

Старая церковь стояла на Скимерхорн-стрит, между Невинс-стрит и Пауэр-стрит. Это была гораздо меньшая церковная община, чем та, которую я оставил в Филадельфии, но в ней открывались великолепные возможности для труда. Я помню, как служитель небольшого прихода жаловался служителю крупного прихода на редкую посещаемость в своей церкви. «О, — сказал тот, у кого была большая аудитория, — сын мой, в день суда ты обнаружишь, что у тебя было вполне достаточно людей, за которых придется дать ответ».

Моя церковь в Бруклине процветала. Примерно через три месяца после даты моей инсталляции она стала слишком тесной, чтобы вместить людей, приходивших туда на богослужения. Это произошло вовсе не из-за какой-то особой демонстрации моих собственных выдающихся тапант... способностей, а благодаря помощи Божией и гонениям со стороны других.

Во время моего пасторства в Бруклине некая группа проповедников принялась клеветать на меня и распространять обо мне всякую ложь; полагаю, из-за зависти к моему успеху. Эти измышления публиковались в каждой крупной газете страны. В результате нью-йоркские корреспонденты ведущих газет главных городов Соединенных Штатов приходили в мою церковь по воскресеньям в ожидании, что я стану отвечать нападками, что стало бы хорошей новостью. Я не сказал в ответ ни единого слова, за исключением одного-единственного абзаца.

Корреспонденты охотились за сенсациями и, не дождавшись скандальных обвинений, записывали проповеди и отправляли их в газеты.

Много раз меня очерняли и искажали результаты моего труда; но вся эта ложь и преследования в конечном счете обернулись мне на пользу и расширили мое служение.

Кто же этого избежал?

Одно лето я провел на кафедре Джона Уэсли в Лондоне — на той самой кафедре, где он однажды стоял и произнес: «Меня обвиняли во всех преступлениях по календарю, кроме одного — в пьянстве», а его жена встала среди слушателей и сказала: «Ты же знаешь, что вчера ты был пьян».

Я видел в зарубежном журнале отчет об одной из проповедей Джорджа Уайтфилда — проповеди, произнесенной сто двадцать или тридцать лет назад. Похоже, репортер присутствовал при записи проповеди, и главной его целью было высмеять ее. Вот некоторые из репортерских ремарок между строк проповеди Джорджа Уайтфилда. Назвав его прозвищем, указывающим на дефект зрения, текст продолжает: «Здесь проповедник упирается подбородком в подушечку кафедры. Здесь он возвышает голос. Здесь он понижает голос. Держит руки распростертыми. Громко орет. Стоит дрожа. Корчит страшную рожу. Закатывает глаза. Сводит руки за спиной. Обхватывает себя руками и сам себя обнимает. Ревет во весь голос. Вопит. Подпрыгивает. Плачет. Перестает плакать. Снова вопит и подпрыгивает».

Можно было бы подумать, что уж кто-кто, а Джордж Уайтфилд должен был быть свободен от преследований — он приводил огромные массы людей в Царство Божие, истощал свои силы ради Христа; и тем не менее ученый доктор Джонсон назвал его шарлатаном. Роберт Холл проповедовал о небесной славе так, как никогда не проповедовал ни один не вдохновленный свыше человек, и говорили, что во время его проповедей о небесах его лицо сияло, как у ангела, однако добрый христианин Джон Фостер пишет о Роберте Холле следующее: «Роберт Холл — обыкновенный актер, и когда он рассуждает о небесах, улыбка на его лице есть отражение его собственного тщеславия». Джон Уэсли потряс всю Англию реформами, и тем не менее над ним издевались все мелкие острословы его эпохи. История говорит, что его изображения появлялись на заборах Лондона, повсюду он становился мишенью для карикатуристов; и все же Джон Уэсли сегодня предстоит перед всем христианским миром, и имя его величественно. Я проповедовал Евангелие, которое пригодно не только для семейного круга, но и для Уолл-стрит, для Бродвея, для Фултон-стрит, для Монтегю-стрит, для Атлантик-стрит, для любой улицы — религию, которая хороша не только в половине одиннадцатого в воскресенье утром, но и в половине одиннадцатого в любое другое утро. Это было одним из соображений в моей работе проповедника Евангелия, которое расширило его полезность. Практическая религия — вот в чем мы все нуждаемся. В своей прежней работе в Беллевилле, штат Нью-Джерси, и в Сиракузах я усвоил и другие необходимые соображения в деле соединения человеческого характера с характером церковным.

Хотя Центральная пресвитерианская церковь в Бруклине, пастором которой я был, являлась тогда одним из крупнейших зданий в этом городе, она не отражала моего идеала церкви.

В своих деревенских приходах я усвоил, что Церковь должна быть великим семейным кругом отцов, матерей, братьев и сестер. Странным был бы такой семейный круг, где братья и сестры не знают друг друга, а родители отличаются холодностью и бездушием. Церковь должна быть большой семейной группой: кафедра — это очаг, а люди собраны вокруг него. Я думаю, порой мы отталкиваем людей своей церковной архитектурой. Люди заходят, видят все угловатым, холодным и чопорным и уходят, чтобы больше никогда не возвращаться; между тем церковь должна быть великим семейным кругом.

Я знал религиозного служителя, у которого это было уже четвертое место служения. Его первые две церкви прекратили свое существование в результате его деятельности, третья церковь оказалась безнадежно покалеченной, а четвертая была спасена лишь тем фактом, что он отошел в мир иной. С другой стороны, я видел пасторства, которые продолжались год за годом, неизменно укрепляясь, и я слышал о примерах, когда пасторские отношения длились двадцать, тридцать, сорок лет, и все это время доверие и любовь только возрастали. Так было при пасторстве старого доктора Спенсера, так было при пасторстве старого доктора Гардинера Спринга, так было при пасторстве очень многих из тех старых служителей Иисуса Христа, которых не был достоин весь мир.

Я увидел возможность основать в Бруклине именно такую церковь, какая стояла перед моим мысленным взором, — скинию, куда все желающие услышать проповедь Евангелия могли бы прийти и чувствовать себя удобно. Я спроектировал, разработал дизайн и успешно основал Бруклинскую скинию чуть больше чем через год после произнесения своей первой проповеди в Бруклине. Церковь вмещала 3 500 человек, и тем не менее мы были вынуждены использовать старую церковь, чтобы разместить всю нашу активную христианскую деятельность.

Первая Бруклинская скиния была, пожалуй, самым жизнерадостным выражением моего труда из всех, что мне довелось испытать. Она задействовала все мои силы и ресурсы, и по мере того как священные стены росли ввысь к небесам, я молил Бога о том, чтобы у меня хватило сил и духовной энергии расти вместе с ней.

Молитва всегда отвечает на любые нужды, какими бы трудными они ни казались.

В этом и заключалась надежная опора первой Бруклинской скинии — молитва. Молитва давала средства, а также веру, которая за ними стояла. Я был лишь организатором, агентом компании, учрежденной на Небесах для распространения Евангелия Христа. Это считалось великим достижением, и мирские, завистливые и ортодоксальные люди шептались о самых разных причинах ее успеха. Некоторые говорили, что дело в магнетизме.

Подобно тому как бечевка или веревка может связывать тела, существует и невидимая нить, связывающая души. Магнетический человек набрасывает ее на других подобно тому, как охотник бросает лассо. Некоторые люди переполнены этим влиянием и используют его во имя патриотизма, христианства и возвышенных целей.

Большинство людей всегда удивляется тому, как строятся церкви, как удается добывать деньги на строительство церквей, когда у мира так много других нужд для средств. Стоит мне назвать имена некоторых мужчин и женщин, как они тут же вызывают ассоциации не только с огромным богатством, но и с верой, щедростью, филантропией; таковы Амос Лоренс, Джеймс Ленокс, Питер Купер, Уильям Юарт Додж, мисс Вульф, миссис Уильям Астор. Добрый нрав вполне может сочетаться с состоятельностью.

В 1870-х и 1880-х годах в Бруклине и Нью-Йорке были купцы, которые преуспели, но христианскими методами — купцы, которые привносили свою веру в повседневную жизнь. Я привык воскресенье за воскресеньем стоять перед аудиторией людей, занятых заключением сделок. Люди самых разных профессий — хотя подавляющее большинство из них, я прекрасно это осознаю, с утра понедельника до вечера субботы были заняты в лавке. Во многих семьях моих прихожан за утренним и вечерним чаем обсуждались вопросы убытков и прибылей. «Какова ценность этого? Какова ценность того?» Им и в голову бы не пришло отдать что-то большей ценности за то, что ценности меньшие. Им и в голову бы не пришло продавать за пять долларов то, что стоило десять. Если у них было имущество стоимостью 15 000 долларов, они не стали бы продавать его за 4 000. Все они были сведущи в вопросах совершения сделок.

Но это были вовсе не те люди, которые делали щедрые вложения в Дом Божий. Однако среди моих ранних воспоминаний нашелся один человек именно такого склада — Артур Таппан. Существовало множество разногласий по поводу его политики, но никто, кто знал Артура Таппана близко, не сомневался в том, что он был ревностным христианином. В свое время Артура Таппана высмеивали за то, что он учредил систему, с помощью которой мы теперь определяем коммерческую репутацию деловых людей. Он положил начало всей этой системе и тогда подвергался насмешкам; я хорошо знал его, его нравственные качества были безупречны. По понедельникам утром он приглашал в комнату на верхнем этаже своего складского помещения в Нью-Йорке клерков своего предприятия. Он расспрашивал их об их мирских делах и духовных интересах, затем, объявив гимн и возглавив молитву, давал им несколько слов доброго совета, интересуясь, какую церковь они посещали в субботу, каков был текст проповеди, не было ли у них каких-то особых личных забот.

Артур Таппан — я никогда не слышал, чтобы ему произносили надгробную речь. Я произношу ее сейчас. Были и другие купцы, ничуть не хуже: Уильям Юарт Додж в железорудном бизнесе, Мозес Гриннелл в судоходном деле, Питер Купер в производстве клея и десятки людей, ничуть не уступавших им.

Я приступил к работе по расширению и благоустройству Бруклинской церкви едва ли не на той же неделе, что последовала за моей инсталляцией. Мой первый отпуск продолжительностью в месяц начался 25 июня 1869 года, после того как попечители церкви на состоявшемся в тот день собрании объявили и постановили произвести ремонт, перепланировку и улучшения, а также приостановить воскресные богослужения на четыре недели. Часть отпуска я провел в Ист-Хэмптоне, Лонг-Айленд, откуда отправлялся в две или три короткие лекционные поездки. Я обнаружил, что никогда не могу отдыхать дольше двух недель. Большее утомляет меня. Из всех мест, которые я когда-либо знал, Ист-Хэмптон — лучшее место для тишины и восстановления сил.

Я познакомился с ним благодаря моему зятю, преподобному С. Л. Мершону. Его первое пасторство проходило в Пресвитерианской церкви в Ист-Хэмптоне, где в молодые годы я произнес некоторые из своих первых проповедей. Ист-Хэмптон всегда служит для меня домом. Когда я был мальчиком в гимназии и колледже, я часто навещал своего зятя и его жену, мою сестру Мэри. Позже в жизни я сам обзавелся там летним домом. Я особенно вспоминаю один случай из этого месячного отпуска, который повлиял на всю мою жизнь. Однажды, отдыхая в Шарон-Спрингс, штат Нью-Йорк, гуляя по тамошнему парку, я поймал себя на мысли: «Интересно, есть ли для меня какая-то особая миссия на этом свете? Если да, то пусть Бог укажет ее мне!»

Вскоре меня охватило сильное желание проповедовать Евангелие с помощью светской печати. Я осознал, что подавляющее большинство людей, даже в христианских странах, никогда не переступают порог церкви и что открытие этой издательской двери станет бесконечной возможностью для служения. И тогда я записал эту молитву в блокноте и возносил ее день за днем, пока не пришел ответ — хоть и отличный от того, какого я ожидал, ибо он пришел через клевету и гонения со стороны врагов; и я должен засвидетельствовать это для ободрения всех служителей Евангелия, которых очерняют: если клевета достаточно яростна, горька и непрерывна, ничто так не расширяет поле твоего служения, как враждебная атака, если ты действительно совершаешь дело Господне. Чем чудовищнее ложь, которую сочиняют обо мне, тем выше спрос на то, чтобы увидеть и услышать, чем я занимаюсь на самом деле. Эта работа продолжалась от одного этапа публикации проповедей к другому, пока неделя за неделей, на протяжении примерно двадцати трех лет, весь мир не стал моей аудиторией, какой не было ни у кого другого. Синдикаты сообщают мне, что теперь мои проповеди доходят примерно до двадцати пяти миллионов человек во всех странах. Я упоминаю об этом не из суетного хвастовства, а как свидетельство того факта, что Бог отвечает на молитвы. О, если бы я лучше возделывал это поле и был более предан делу!

Следующим летом, вернее ранней весной, я попросил продлить мой отпуск, чтобы осуществить план поездки в «Старый Свет». Поскольку попечители церкви сочли, что эта поездка может принести пользу как самой церкви, так и мне, мне предоставили «отпуск от пасторских обязанностей» сроком на три месяца начиная с 18 июня 1870 года. Все, что зависело от меня в планах по строительству новой Скинии, было сделано. Оставаясь дома, я ничем не мог помочь.

Я пересекал Атлантику так часто, что воспоминания об этой первой поездке в Европу на данный момент носят лишь самый общий характер. Полагаю, самое мощное впечатление на меня произвел первый взгляд на океан на следующее утро после нашего отплытия, а самыми поучительными оказались руины церквей, аббатств и дворцов. Я ходил туда-сюда по лестницам дворца Холируд, некогда считавшегося одним из чудес света, и удивлялся тому, как мало осталось от столь удивительного места. Руины должны быть восстановлены.

Самое сильное духовное впечатление я получил от музыки церковных органов в старом свете.

В один из вечеров я остановился во Фрайбурге, Швейцария, чтобы послушать всемирно известный орган этого города. Я зашел в собор с наступлением сумерек. Все сопутствующие обстоятельства были благоприятны. Во всем соборе горел лишь один огонек — тусклая лампада на алтаре. Я взглянул вверх на почтенные своды и увидел тени веков; и когда орган пробудился, пробудился весь собор, и казалось, что своды приподнимаются и трепещут под звуками музыки. Этот инструмент казался созданным не из дерева и металла, а из человеческих сердец, так удивительно он пульсировал каждой эмоцией: то смеясь, как ребёнок, то рыдая, как буря. В одно мгновение музыка замирала так тихо, что можно было услышать стрекот сверчка за стеной, а затем она нарастала с такой силой, казалось, будто морской прибой и грохот лавины обрушились на органные трубы одновременно. В какой-то момент той ночи казалось, будто эскадрон скорбящих душ, поднимающихся с земли, встретил эскадрон нисходящих ангелов, чье сияние отбросило назад их горе.

В Эдинбурге я встретился с доктором Джоном Брауном, автором знаменитой повести «Раб и его друзья». Этот единственный труд принес ему бессмертие и славу, и тем не менее по собственной просьбе он был помещен в лечебницу для душевнобольных и умер умалишенным.

— Что вы пишете сейчас, доктор Браун? — спросил я его в его кабинете в Эдинбурге.

— О, ничего, — ответил он. — Я никогда не умел писать. Больше я не стану пытаться.

Я увидел на его лице и услышал в его голосе ту меланхолию, которая столь часто выбивала его из седла.

Я впервые приехал в Париж летом 1870 года. Это было во время франко-германской войны. Я стоял и изучал изысканную резьбу ворот Тюильри. Поглощенный восхищением перед удивительным искусством этих ворот, я не подозревал, что вызываю подозрения. Опустив глаза на толпу людей, я обнаружил, что за мной пристально наблюдают правительстные чиновники, которые по моей внешности сочли меня немцем и решили, что я осматриваю дворцовые ворота с какими-то враждебными намерениями. Мои объяснения на очень плохом французском их не удовлетворили, и они следовали за мной на большом расстоянии до самого отеля, успокоившись лишь тогда, когда от хозяина гостиницы узнали, что я всего лишь безобидный американец. Безобидные американцы были столь же желанны в Европе в 1870 году, как и теперь. Меня не интересовали попадавшиеся повсюду признаки аристократического величия, почтения к происхождению и древним фамильным именам. Я знаю, что в Америке некоторые люди оглядываются на свое генеалогическое древо и гордятся тем, что происходят от пуритан или гугенотов, радуясь этому так, будто их предки совершили великий подвиг, отвергнув католическую аристократию.

Я оглядываюсь на свое семейное древо и вижу там такое смешение крови всех национальностей, что чувствую себя родным всему миру. Я вернулся из своей первой поездки в Европу с еще большей благодарностью за милость родиться в Америке. Эта поездка принесла мне неоценимую пользу. Она укрепила мою веру в широту и простоту широкомыслящей религии. Мы должны заботиться о том, чтобы наше приглашение в Церковь было понятно каждому. Людям не нужен научный подход к религии.

В воскресенье утром, 25 сентября 1870 года, новая Скиния, возведенная на Скимерхорн-стрит, была посвящена служению Всемогущему Богу. По моему разумению, это была церковь здравого смысла, какой я ее и планировал. Во многих наших храмах нам не хватает света, простора, вентиляции, удобств. Огромные суммы денег тратятся на церковные здания, и когда люди усаживаются в них, а потом вы спрашиваете кого-нибудь, нравится ли ему церковь, он отвечает: «Мне она очень нравится, но я ничего не слышу». Голос проповедника разбивается о колонны. Мужчины сидят под сенью готических сводов, дрожат от холода и чувствуют, что им непременно нужно обрести веру или что-то в этом роде, до того им неуютно.

Нам нужно больше здравого смысла при возведении церквей. Нет оправдания нехватке света, когда небеса полны им, нет оправдания нехватке свежего воздуха, когда весь мир купается в нем. Когда мы говорим: «Как вожделенны жилища Твои, Господи Сил! Лучше день во дворах Твоих, нежели тысячи», это должно быть выражением не только нашего духовного блаженства, но и нашего физического комфорта.

Моя проповедь по случаю освящения была основана на тексте из Евангелия от Луки 14:23: «И сказал господин рабу: пойди по дорогам и изгородям и убеди прийти, чтобы наполнился дом мой». Преподобный Т. Г. Баттер, доктор богословия, вознес молитву освящения. Другие священнослужители, чьих имен я не припомню, присутствовали и помогали в проведении богослужения. Собралось очень много народу, и по окончании службы были собраны пожертвования и по подписке получено 13 000 долларов на покрытие расходов и стоимости церкви.

Меньше чем год спустя община настолько выросла, а наплыв незнакомых людей стал столь велик, что новую церковь снова расширили, и 10 сентября 1871 года Скиния была переосвящена во время впечатляющего богослужения. Проповедь произнес мой друг, преподобный Стивен Х. Тинг, доктор богословия. Он был великим тружеником и страдал, как и многие из нас на кафедре, от бессонницы. Он являлся преданным поборником всего доброго, постоянно страдая от ударов напряженного труда. Он часто говорил мне, что единственным утешением, внушающим ему надежду уснуть ночью, было то, что он не спал ночь накануне. Бессонница может быть лишь громким словом для тех, кто не понимает ее последствий. Она стимулировала работу ума и истощала его. У одного из величайших английских священнослужителей по обе стороны кровати были устроены газовые рожки, чтобы он мог читать по ночам, когда не мог уснуть. Хорас Грили говорил мне, что не спал крепким сном уже пятнадцать лет. Чарльз Диккенс знал ночной Лондон лучше любого другого писателя, потому что, не имея возможности уснуть, он тратил это время на исследование города.

На вечернем богослужении я проповедовал по тексту из Евангелия от Луки 16:5: «Сколько ты должен господину моему?» Это был удивительный день для всех нас. Во время утреннего и вечернего богослужений в виде пожертвований и подписок было собрано достаточно денег, чтобы погасить текущий долг церкви. В тот день мы получили 21 000 долларов.

Я цитирую следующую резолюцию, принятую на собрании сессии в моем кабинете в следующий четверг вечером, из протоколов Скинии:

«В отношении погашения текущего долга этой церкви и общины сессия приняла следующую резолюцию, а именно:»

«Принимая во внимание явное свидетельство того, что Бог услышал моления этого народа относительно текущего долга Церкви и так направил их сердца, чтобы исполнить задуманное, постановлено назначить на вечер следующей среды особое время для религиозного благодарения Богу за Его великую благость к нам как к Церкви, проявившуюся в даровании нам этого избавления».

Я с благоговением и торжественно верю, что новая Скиния была построена молитвой.

Моя община с величайшей щедростью обеспечивала все мои нужды, и поэтому я могу говорить на эту тему без всякого смущения, в то время как я осуждаю скупость многих церквей Иисуса Христа, обрекающих некоторых людей, которые являются истинными апостолами благочестия и самоотверженности, на положение, при котором они вечно оправдываются и лишены той уверенности, какая была бы у них, стань они перед людьми, в которых они знают исполнителей их финансовых обязанностей перед христианской Церковью. Увы, этим людям, которых не был достоин весь мир! Сегодня в Соединенных Штатах жалованье пасторов в среднем составляет менее шестисот долларов, и если учесть, что некоторые оклады очень велики, то представьте, в какие стесненные обстоятельства приведены сегодня многие из благороднейших слуг Божиих! Живая церковь будет заботиться обо всех своих финансовых интересах и выполнять эти обязательства столь же пунктуально, как любой банк в любом городе.

Моя церковь в Бруклине процветала, потому что это была церковь, спасающая души. Стремление быть церковью, спасающей души, всегда было главной амбицией моей собственной церкви. Прощение всякого греха! Утешение всякой скорби! Вечная жизнь для всех умерших!

Нравственные условия в городах Нью-Йорке и Бруклине в первые годы моего служения там были плачевно скверными. Наблюдался натиск скверной литературы и сценической безнравственности. Например, появилась некая дама, выступавшая как писательница под псевдонимом Жорж Санд. Она курила сигары. Она одевалась как мужчина. Она писала в страстном и красноречивом стиле, мощном в своем мраке, ужасном в своей нечистоте, ярком в описаниях, пагубном по своему влиянию, породившем зло, которое ничуть не ослабло и имеет сотни подражателей. И тем не менее многие французские книги, попадавшие в Америку, были настолько хуже всего, что когда-либо писала Жорж Санд, что будь она жива сейчас, ее сочли бы едва ли не реформатором. Какой поток нечистой театральной дряни обрушился на наши берега в то время! И все же приверженцы религии покровительствовали подобным вещам. Я особенно помню прибытие зарубежной актрисы с низкими моральными устоями. Она приехала с намерением совершить турне по Штатам, но остатки нравственности в наших городах восстали, аннулировали ее контракты и выгнали обратно с американской сцены — женщину, не годную ни для одного континента. Надеюсь, я в какой-то мере способствовал ее изгнанию. Тогда наши нравы были грубыми. Надеюсь, сегодня мы не просто цивилизованны в них. Надеюсь, мы умеем жить лучше, чем тогда.

Едва ли год спустя после окончательного освящения нашей Скинии в 1871 году она полностью сгорела — прямо перед утренним воскресным богослужением в декабре 1872 года.

Я помню то воскресное утро. Я подходил к церкви, когда увидел дым на фоне неба. Я жил в отдаленном районе города. Меня не было дома три недели, и, увидев этот дым, я сказал жене: «Не удивлюсь, если это горит Скиния»; впрочем, сказано это было в шутку, а не всерьез. Подойдя ближе к тому месту, где стояла церковь, я сказал вполне серьезно: «Не удивлюсь, если это действительно Скиния».

Когда я подошел на расстояние нескольких кварталов и увидел множество встревоженных людей, бегущих через дорогу, я произнес: «Это Скиния»; и когда мы стояли вместе перед горящим домом Божиим, это было невероятно грустное время. Нам довелось вместе пройти через все кризисы страданий, и вот теперь нам предстояло строить церковь в самые трудные времена.

Возведение здания в те дни — да еще столь крупного и прочного здания, какое нам было нужно, — предъявляло огромные требования к нашим силам. Тот факт, что нам пришлось вести эту борьбу в самый разгар финансового кризиса, усложнял задачу вдвойне.