«Исследования в иудаизме. Первая серия»

Другим преимуществом является факт, что эти ранние издания избежали руки цензора, чья должность была введена лишь сравнительно поздно. То же преимущество имеют и еврейские книги, опубликованные в Константинополе, Салониках и других магометанских городах. Только христианские страны предавались варварскому удовольствию сжигать и уродовать еврейские книги. Это один из самых трогательных моментов в жизни р. Давида Оппенгейма из Праги, который потратил всю свою жизнь и состояние на коллекционирование еврейских работ и чья коллекция сейчас образует одно из величайших украшений Бодлианской библиотеки, что ему не было позволено цензором пользоваться своими сокровищами. Он должен был поместить их под защиту Липмана Коэна, своего тестя в Ганновере, за многие сотни миль от своего собственного дома. За исключением Библии, едва ли какие-либо еврейские книги избежали увечья. В некоторых христианских странах некоторые книги вообще не разрешалось публиковать; от других, опять же, целые главы должны были быть опущены, в то время как из других многие отрывки должны были быть вычеркнуты. Слова римский, греческий, языческий были строго запрещены и должны были быть изменены на турки, арабы, самаритяне или поклонники звезд и планет. Можно представить, какую путаницу вызывали такие глупые изменения. Представьте, какие ошибки были бы совершены в истории, если бы старые летописцы были вынуждены изменить Папу на Великого Турка или Шаха Персии, христианских правителей на столько же халифов и пашей, или Рим и Афины на Пекин и Мекку!

Может быть, интересно узнать, что евреи иногда подражали своим злейшим врагам в этой работе по увечью. Так, в более поздних изданиях «Книги Генеалогий» Авраама Закуто был опущен отрывок, воспроизводящий свидетельство, данное вдовой Моисея де Леона о том, что каббалистическая работа «Зогар» была подделкой, изготовленной ее бедным дорогим мужем. Другое упущение такого рода можно найти в Кодексе р. Иосифа Каро, упомянутом выше. Здесь самые ранние издания объявляют в заголовке раздела 605 «определенный религиозный обычай» «обычаем глупости». В переизданиях последние три слова были опущены. От таких бессмысленных упущений и изменений были свободны только самые ранние издания, которых в Музее в изобилии.

Примечательной особенностью книг этого еврейского собрания является также то, что многие из них снабжены на полях рукописными заметками их бывших владельцев. Часто это имена, весьма значимые в литературе. Упомяну здесь лишь р. Яакова Эмдена, Альманци, Михаэля, Герунди и Хайденхайма. Из работ, написанных р. Яаковом Эмденом, в Музее хранится почти полный авторский экземпляр с обильными исправлениями, заметками и правками, сделанными самим автором. Его труды до сих пор очень популярны среди польских и русских евреев, особенно его молитвенник и респонсы. Издателям в этих странах было бы целесообразно воспользоваться этим экземпляром при подготовке нового издания. Из христианских ученых я должен назвать здесь Исаака Казобона. В «Сокровищнице книг» Бен-Яакова в связи с этим именем встречается довольно забавная ошибка. Среди множества ценных экземпляров грамматического труда Кимхи «Совершенство», которыми располагает Музей, есть один, принадлежавший Казобону и испещренный его заметками. Автор «Сокровищницы» упоминает «Совершенство» с заметками раввина Ицхака Касубана. Сначала я был в недоумении, пытаясь угадать, что это за раввин Касубан. Изучив каталог Зеднера, я обнаружил, что это никто иной, как знаменитый христианский ученый Исаак Казобон. Неизвестно, чтобы Казобон стремился к подобной славе. Но если Филон считался отцом Церкви, а Ибн Габироль на протяжении многих веков цитировался как магометанский философ, почему бы Казобону хоть раз не удостоиться звания раввина?

Дав читателю некоторое представление о собрании печатных изданий, я хотел бы теперь пригласить его сопровождать меня по отделу рукописей Музея. Но боюсь, что из меня получится плохой проводник, ибо в Музее до сих пор нет описательного каталога еврейских рукописей, который является единственным средством, позволяющим исследователю получить общее представление о количестве и характере этих работ. Рукописный каталог Дьюкса доходит только до 1856 года. Как мы вскоре увидим, именно после этого времени Музей сделал свои самые крупные и, в известной степени, самые ценные приобретения еврейских рукописей. Поэтому следующие замечания не следует считать результатом систематического изучения этого собрания, что было бы совершенно невозможно без помощи каталога. Они основаны отчасти на описаниях определенного числа рукописей в каталоге Дьюкса, но по большей части — на случайных взглядах на ту или иную рукопись.

Что касается истории собрания, то оно, подобно собранию печатных книг, выросло из малых начал. Коллекция доктора Слоана, положившая начало библиотеке Музея, содержала всего девять еврейских рукописей. Более поздние приобретения, такие как коллекция Харли, коллекция Коттона, Королевская коллекция и многие другие небольшие собрания, обозначенные как «Дополнительные» (Additional) вплоть до 1854 года, увеличили число еврейских рукописей до 232. Гораздо более важной была коллекция Альманци, купленная попечителями Музея в 1865 году и состоящая из 335 рукописей. Из последующих приобретений я упомяну здесь только йеменские рукописи, привезенные в эту страну знаменитым Шапирой. Говорят, что число еврейских рукописей в настоящее время превышает тысячу. Но мы не должны забывать, что многие рукописи содержат более одного произведения; в некоторых случаях даже три или четыре, так что число еврейских работ еще значительно больше.

Теперь я расскажу о характере и важности этих рукописей. По своему содержанию они легко могут быть сгруппированы по следующим рубрикам: библейские рукописи, комментарии (к Библии) и суперкомментарии, части Талмуда и комментарии к ним, теология, философия и этика, Масора, грамматика и лексикография, Каббала, поэзия, математика, астрономия, астрология и магия, историческая и полемическая литература и т. д. Все эти отрасли теологического и светского знания и даже человеческого заблуждения достаточно полно представлены в собрании еврейских рукописей Музея, хотя часто лишь частью или фрагментом произведения.

Так, Вавилонский Талмуд представлен только в двух рукописях (Harl. 5508 и Add. 25,717), обе из которых включают 11 трактатов, что едва ли составляет третью часть всего труда. В самом деле, бедному «Раббинусу Талмуду» столько раз приходилось отправляться на аутодафе, что неудивительно, если в библиотеках от него остались лишь разрозненные части. Единственная полная рукописная копия, избежавшая этого вандализма, находится в Королевской библиотеке в Мюнхене, по которой г-н Рабинович подготовил свое монументальное издание «Variae Lectiones of the Talmud».

Все остальные библиотеки, включая Оксфордскую, вынуждены довольствоваться фрагментами. Еще хуже, как видно, обстояло дело с Иерусалимским Талмудом, и, за исключением известной копии в Лейдене, по которой было подготовлено венецианское издание, в большинстве библиотек не найти даже фрагментов этого Талмуда. Насколько мне известно, только Британский музей может похвастаться рукописью Иерусалимского Талмуда, охватывающей раздел «Зраим» и один трактат раздела «Моэд» (Or. 2122-24) с комментариями р. Шломо Сирилло, первые несколько страниц которых были изданы д-ром Леманом из Майнца. Музей также обладает значительной частью Тосефты, охватывающей 14 трактатов (Add. 27,296). Из Мидрашей мы находим в Музее две превосходные рукописи Берешит Рабба, одну Ваикра Рабба, а также Сифра и Сифре (Add. 27,169 и 16,406), помимо двух копий Мидраш Хаггадоль и других агадических сборников, привезенных из Йемена. Мидраш Махира бен Абба Мари к малым пророкам, включенный в коллекцию Харли (5704), является уникальным. Из литургических текстов, помимо большого количества рукописей, представляющих самые своеобразные обряды, я упомяну Махзор Витри (Add. 27,200-1), составленный учениками р. Шломо бен Ицхака и представляющий собой почти целую небольшую библиотеку. Ибо, помимо молитв на праздники и будни, давших ему название, он включает, кроме «Поучений отцов» с обширным комментарием, три малых трактата Талмуда, множество респонсов немецких и французских раввинов, целую серию религиозных гимнов немецких и испанских авторов и многие другие литературные произведения. Каббала представлена различными ценными сочинениями дозогарического периода (см., например, Add. 15,299) и работами р. Моше де Леона и р. Авраама Абулафии. Из поэзии я укажу здесь на «Таршиш» р. Моше ибн Эзры, макамы Иехуды аль-Харизи (Add. 27,122) и диван р. Авраама из Бедреса (Add. 27,188). Из работ, относящихся к грамматике и лексикографии, я могу сослаться на кодекс (Add. 27,214), содержащий лексикон р. Менахема бен Сарука, который считается старейшей еврейской рукописью в Музее, датируемой 1091 годом. Из исторических трудов я упомяну хронику р. Иосифа ха-Коэна (Add. 27,122) и послание р. Шериры Гаона (Arundel 51), старейшую из существующих копий этого труда (1189 г.), которая была издана д-ром Нойбауэром в его «Средневековых еврейских хрониках».

Этих примеров достаточно, чтобы показать значимость собрания рукописей этой библиотеки. И исследователь может быть уверен, что в какой бы области еврейской мысли он ни был заинтересован, он всегда найдет в Музее какую-нибудь еврейскую рукопись, полезную для его целей.

Теперь я должен сказать несколько слов о ценности этого собрания рукописей. Если произведение, содержащееся в рукописи, никогда не издавалось, как, например, Махзор Витри и многие другие, его ценность определяется самим фактом его существования. Ибо те, кто публиковал рукописи, не всегда руководствовались лучшими литературными побуждениями. И в то время как они публиковали и переиздавали множество книг, одного издания которых было бы более чем достаточно, многие другие работы величайшей важности для еврейской литературы и истории оставались в рукописях. В качестве примера достаточно упомянуть Зоар, который с XVI века выдержал двадцать четыре издания, в то время как древнейший еврейский Мидраш, «Песикта де-Раб Кахана», был вынужден томиться в библиотеках до 1868 года, когда он был издан г-ном Ш. Бубером. Таким образом, существует еще много жемчужин еврейской литературы, которые существуют только в рукописях. Точно так же большинство издателей были небрежны в выборе рукописи, по которой готовились наши издания. Почти всю еврейскую литературу придется переиздавать, прежде чем станет возможным ее научное изучение. Но такие критические издания могут быть получены только с помощью рукописей, которые еще не использовались и в которых можно найти лучшие чтения. В силу этого факта даже те рукописи, содержание которых неоднократно перепечатывалось, как, например, рукописи Мидраш Рабба, приобретают величайшее литературное значение. И чем больше рукописей имеется в распоряжении редактора, тем более он уверен в том, что сможет предоставить нам хороший текст.

Но даже когда вся еврейская литература предстанет перед исследователем в наилучших текстах, рукописи все равно сохранят свое особое очарование. Печатные книги, подобно огромной массе современного общества, для которого они предназначены, лишены какой-либо оригинальности. Они интересуют нас только как классы, и очень редко у них есть своя собственная история. Совсем иначе обстоит дело с рукописями, где сам факт их создания живым существом наделяет их своего рода индивидуальностью. Это особенно верно в отношении еврейских рукописей, которые копировались не людьми, запертыми в монастырях, а общительными людьми, живущими в миру и разделяющими его радости и печали. Даже женщины занимались этим искусством, и я помню, как читал в какой-то рукописи или каталоге постскриптум женщины-переписчицы, который, если я правильно помню, гласил: «Я умоляю читателя не судить меня слишком строго, когда он обнаружит, что в эту работу вкрались ошибки; ибо, когда я была занята ее переписыванием, Бог благословил меня сыном, и поэтому я не могла должным образом заниматься своим делом».

Конечно, некоторые из этих переписчиков были любопытными людьми. Их склад ума, как и склад ума окружающего их мира, должно быть, был своеобразным, едва ли постижимым для нас. Возьмем, к примеру, Беньямина, переписчика определенного Махзора в Музее (Add. 11,639). Этот Махзор был написан во времена жестоких преследований. Переписчик, который сам был ученым человеком, в одном месте упоминает о страданиях, которые пришлось пережить евреям в одном французском городе в 1276 году. Об одном из них, мученике р. Шимшоне, Беньямин-переписчик сочинил плач, написанный в самых скорбных тонах. Но за этим плачем следует застольная песня, одна из самых веселых и диких пародий на праздник Пурим.

Говоря об этом Махзоре, я хотел бы отметить, что он является одним из величайших украшений Музея. Помимо включения всего Пятикнижия, вышеупомянутого «Таршиша» р. Моше ибн Эзры и многих других небольших литературных произведений, для описания которых потребовался бы целый том, эта рукопись богато иллюминирована и содержит очень много иллюстраций. Сюжеты этих иллюстраций — библейские, иногда также апокрифические, такие как: Адам и Ева в раю, Ной в ковчеге, Авраам, встречающий ангелов, Сарра за дверью, слушающая разговор мужа с гостями, Моше с жезлом в руках, разделяющий Красное море, Шимшон, едущий на спине льва, Шломо на своем троне, Даниэль в львином рву, царь Ахашверош, протягивающий золотой скипетр Эстер, Иехудит, обращающаяся к Олоферну, Левиафан, мифическая птица Бар-Юхни и многие другие подобные сюжеты. Мимоходом я рекомендую эти иллюстрации и миниатюры вниманию художника как наиболее достойные образцы еврейского церковного искусства — если вообще существует такое понятие, как особое еврейское искусство. Художник найдет Музей наиболее подходящим для этой цели, так как его коллекция считается богатейшей в своем роде. Помимо этого Махзора, я должен также упомянуть иллюминированную Библию (Or. 2226-28), написанную в Лиссабоне для р. Иехуды Альхакина — говорят, что это один из лучших образцов таких работ, — и иллюминированную «Мишне Тора» Маймонида, выполненную для р. Иосифа из знаменитого рода Яхья, которая также считается высокохудожественной. Литургии для пасхального седера также предложат художнику богатую жатву, особенно кодекс Add. 27,210, который богатая госпожа Роза Галико подарила своему зятю в день его свадьбы, и кодекс Add. 14,762, даже переплет которого считается художественной диковинкой.

Оставляя теперь эти чудеса на оценку художнику, величайшее удивление, которое возникает у нас, заключается в том, как евреи могли сохранять такой культурный вкус в столь несчастливые времена и находить средства для его удовлетворения. Эти размышления о владельцах возникают в нашем уме тем сильнее, когда мы встречаем один из тех старых еврейских молитвенников, которые во многих случаях составляли все религиозное и литературное сокровище семьи. На их форзацах, где очень часто регистрировались рождения и смерти последующих поколений, кажется, до сих пор витает spiritus familiaris. Когда вы перелистываете их и видите порядок пасхального седера, разве вы не обязаны думать о той тревоге, с которой эти бедные существа совершали этот обряд, опасаясь, что на них внезапно нападет фанатичная толпа? Разве вы не должны спросить, как они могли выносить жизнь в таких обстоятельствах? И когда вы перелистываете еще несколько страниц и доходите до молитв за умерших, разве вы не должны спросить, как они умирали? Были ли они, возможно, сожжены заживо ad majorem Dei gloriam или разорваны на части «святой толпой»? Возьмите снова иллюминированные копии Библии и «Мишне Тора», обе из которых были закончены всего за несколько лет до великого изгнания евреев из Испании и Португалии, во времена, когда земля уже «горела у них под ногами, а небо также было к ним очень недобрым». И тем не менее евреи, как показывают нам эти рукописи, продолжали развивать науку и искусство. Еще один пример такой преданности науке, несмотря на неблагоприятные времена, можно увидеть в колофоне к кодексу Or. 39. Он содержит книгу «Ниссим», философский трактат об основах учения иудаизма, вместе с философским комментарием к Пятикнижию р. Ниссима из Марселя, современника р. Шломо бен Адерета в XIII веке. Копия Музея была написана р. Яаковом, сыном Давида, который также добавил к книге некоторые примечания. В конце он говорит: «Я переписал эту книгу “Ниссим” для собственного пользования, чтобы я мог изучать ее, я, мои дети и мои внуки... Я закончил ее сегодня, в воскресенье, 28 ава 5333 года (1573 г.), в Венеции, в год изгнания, которое постигло нас за наши грехи». Теперь просто посмотрите на этого бедного р. Яакова, которому приходится проходить через все эти ужасы, но который все еще занят переписыванием рукописей для собственного удовольствия и размышлениями над сложнейшими проблемами философии и религии.

Но не всегда рукописи рассказывают нам истории такого героического характера. Они также выдают многое из нестабильности человеческих дел и их слабости. Вы находите во многих копиях слова о том, что они не должны «быть проданы или отданы в залог». Но едва проходит поколение, как они уже находятся во владении нового владельца, который пишет то же самое предписание, чтобы оно снова было нарушено его детьми в свою очередь. В кодексе 27,122 мы находим рекомендательные письма для достойного бедняка, который настолько несчастен, что имеет двух взрослых дочерей и не имеет средств обеспечить их приданым. Действительно, он, должно быть, был очень беден, не имея в доме даже книги, иначе его беды не могли бы быть столь велики. Ибо в кодексе Harl. 5702 мы находим владельца, говорящего: «На вечную память о том, что я приобрел эту Третью книгу Авиценны из рук моего тестя, р. Йекутиэля, как часть моего приданого».

В качестве признака человеческой слабости я приведу следующие два примера. Передо мной лежит каббалистический кодекс (Add. 27,199), который приобрел некоторую известность благодаря тому, что был переписан знаменитым грамматиком р. Элией Левитой для своего ученика кардинала Эгидия. В конце этой рукописи мы читаем: «Я (Левита) закончил (переписывание) этой книги в среду, в день Ошана Раба 5277 года (1516 г.), в который я видел свою тень в тени луны. Слава Богу (за это), ибо теперь я уверен, что не умру в следующем году». Эти слова относятся к известному суеверию, согласно которому, если человеку суждено умереть в течение следующего года, его тень исчезает в предшествующий день Ошана Раба. Но разве не унизительно видеть, что великий Левита, который был выше многих предрассудков своего времени, учил христиан ивриту и отрицал древность огласовок в Библии, что считалось подавляющим большинством его современников смертной ересью, — разве не унизительно видеть этого просвещенного человека, дрожащего за свою жизнь в эту ночь и тревожно наблюдающего за своей тенью? Другой кодекс лежит передо мной (Add. 17,053), содержащий «Новеллы» к трем трактатам Талмуда. Его владелец, соответственно, должен был быть ученым человеком. Но на форзаце этой рукописи мы читаем следующие слова: «Памятная записка — четверг, 25 сивана 5295 года (1535 г.), я дал клятву в присутствии р. Давида ибн Шушана и р. Моше де Кастро и др. не играть (в карты) больше». Я мог бы, пожалуй, заметить по этому поводу, что в наши дни, когда циркулируют всевозможные виды иудаизма — кулинарный иудаизм, гоночный иудаизм, мускулистый иудаизм и многие другие виды иудаизма, — было бы интересно также затронуть тему игрового иудаизма и написать его историю.

В заключение я упомяну колофон к кодексу Harl. 5713, который может представлять некоторый интерес для английского читателя. Он гласит: «Я написал это в честь благородного и благочестивого и т. д. Хамфри Уонли, благородного библиотекаря моего лорда-казначея. Да умножится его слава. В 5474 году (1714 г.) в святой общине Лондона, под правлением благородной и счастливой королевы Анны. Да умножит Господь ее блеск и славу». Подпись переписчика: «Аарон, сын Моше, уроженец города Новогрудка в Польше». Кстати, из этой подписи мы узнаем, что иммиграция польских евреев в эту страну началась уже во времена королевы Анны, а возможно, и еще раньше.

Таким образом, все в рукописи — расположение материала, замечания владельцев, подпись переписчика — заставляет читателя задуматься и вносит немало дополнительных сведений в историю евреев.

[pg 270]

XI. Названия еврейских книг

Прошло уже более полувека с тех пор, как Исаак Реджио в своем издании «Исследования религии» Элии Дельмедиго сделал замечание, что эта книга к своим прочим достоинствам добавляет и то, что носит название, соответствующее ее содержанию, — достоинство, очень редкое для еврейских книг. Реджио приводит несколько примеров, подтверждающих его утверждение, и завершает свои замечания панегириком Дельмедиго, который и в этом отношении имел смелость отличаться от своих современников. Цунц также однажды написал статью о названиях книг. Но эта статья, к сожалению, появилась в каком-то немецком периодическом издании, которого нет в Британском музее, и мне даже не удалось установить, рассматривает ли Цунц вообще названия еврейских книг, и я не знаю, чтобы эта тема была затронута кем-либо другим из ученых, так как несколько заметок Исаака Дизраэли на эту тему в его «Любопытных фактах литературы» едва ли заслуживают упоминания. Мне, однако, это кажется достаточно интересным, чтобы заслужить некоторую иллюстрацию, хотя я ни в коем случае не надеюсь быть исчерпывающим.

Названия книг, содержащихся в Библии, здесь обсуждать не нужно; информация о них содержится в каждом критическом введении в Ветхий Завет. Раввинистические труды, датируемые древностью, также дают мало поводов для размышлений об их названиях. Талмуд как труд вообще не имеет названия; ибо Талмуд просто означает «учение» или «изучение». Иногда его называют ШАС, аббревиатура от «Шиша Сдарим», что означает Шесть порядков или разделов, содержащихся в Мишне. Это последнее слово означает, по мнению некоторых авторов, «повторение». Другие таннайские сборники законов или изложений Писания называются «Книга» (Сифра), «Книги» (Сифре) или «Дополнения» (Тосефта к Мишне). Слово «Барайта» означает внешнюю Мишну, которая пользовалась меньшим авторитетом, чем Мишна р. Иехуды ха-Наси. Некоторое приближение к названиям мы находим в именах, данных различным трактатам, включенным в Мишну, как «Брахот», потому что он трактует о благословениях, «Пеа» (Угол), который содержит подробности относительно закона в Лев. XIX, и так далее. Из немногих работ, цитируемых в Талмуде, достаточно упомянуть «Седер Олам», Порядок мира, название которого очень подходит к хронологическому содержанию книги. В целом я могу заметить, что до тех пор, пока действовал закон, запрещавший записывать устные учения, еврейских книг почти не существовало. Но там, где нет книг, нет и нужды в названиях. Немногие названия, однако, которые можно доказать как исторические, просты и точны. Только к началу Средневековья, когда этот запретительный закон был, по причинам, которые здесь не будут объясняться, отменен, мы можем говорить о еврейских книгах. Но здесь начинается и путаница с названиями.

Чтобы мы могли получить общее представление о тысячах названий, которые каталогизированы еврейскими библиографами, возможно, будет хорошо расположить их по следующим шести классам: [pg 272] I. Простые названия, которые не имеют иной цели, кроме указания на предмет книги. Это, как мы только что видели, единственный вид названий, известный древности. Немногие книги, которые оставили нам гаоны, носят такие простые названия, которые могли бы послужить моделями для последующих поколений. Среди них можно упомянуть «Галахот», или сборник законов, «Вероучения и мнения» р. Саадии Гаона, «Книгу о купле и продаже» р. Хая Гаона, содержащую законы, относящиеся к коммерческим сделкам. Можно заметить, что эта последняя книга является одной из наиболее хорошо организованных в еврейской литературе и демонстрирует больше систематизирующих способностей, чем даже Кодекс Маймонида. Большая часть литературной деятельности гаонов состоит из их респонсов, в которых они давали решения по ритуальным вопросам или объяснения трудных мест в Талмуде. Названия, которые носят различные сборники этих респонсов, относятся к периоду, более позднему, чем время автора. Большинство книг, созданных франко-немецкой школой, также могут быть включены в этот класс. Они называются «Комментарии», «Дополнения» или «Глоссы», «Новеллы» или «Подтверждающие доказательства» и тому подобными скромными названиями, которые показывают как их связь с другим, более старым авторитетом, так и зависимость от него. Самый большой сборник Мидрашей, которым мы обладаем, носит простое название «Мешок». Многие респонсы довольствуются словами «Вопросы к и ответы от».

II. Названия, взятые из первого слова, с которого начинается книга, или из первого слова библейского стиха, встречающегося в книге первым. Этот класс широко представлен Мидрашами. Так, Мидраш к Песни песней также цитируется как Мидраш «Хазита», «Мидраш, видишь ли ты» (первый текст, с которым имеет дело этот Мидраш, — Притчи XXII, 28). Мидраш к Псалмам называется Мидраш «Шохер Тов», «Мидраш, тот, кто усердно ищет добро» (Притчи XI, 37). Мидраш, содержащий легендарное повествование о войнах сыновей Яакова с хананеями, цитируется как Мидраш «Ваисау», «Мидраш, И они отправились», так как история начинается со стиха из Быт. XXXV, 5. И так обстоит дело с названиями многих других Мидрашей. Не берусь судить, не начиналась ли работа, цитируемая под странным названием «Мясо на углях», с этих слов, содержащих какой-то закон, относящийся к солению мяса. К этому классу мы можем также отнести те книги, которые названы по фразе, часто используемой в книге, например, Мидраш «Йеламдену» (Он может научить нас) или «Веизгир», «И Он заповедал нам», так как почти каждый параграф в этих книгах начинается с упомянутых фраз. Вероятно, все книги, принадлежащие к этому классу, вообще не получили названий от своих авторов или составителей. Исследователь, которому приходилось их цитировать, давал им имена по фразе или слову, которые первыми бросались ему в глаза. В последующие века этот класс почти полностью исчезает (см., однако, «Сокровищницу» Бен-Яакова, стр. 201, № 827).

III. Помпезные названия. Наибольший вклад в этот класс внесли мистические писатели. Книги, которые претендуют на знание того, что происходит на небесах вверху и на земле внизу, никак не могут довольствоваться скромными названиями. Так, у нас есть «Книга сияния» (Зоар), «сияющая книга» (Бахир), «Конфиденциальный пастырь» (Моше). Книги, которые цитирует Зоар, носят такие названия, как Книга Адама, Книга Еноха. Единственное оправдание для Зоара состоит в том, что создание таких книг с псевдоэпиграфическими названиями началось еще в древности. Однако только в гаонский период внезапно появляется целая апокрифическая литература, которая приводит в замешательство самих гаонов. Никого не щадят. Ангелы, патриархи и мученики призываются, чтобы одолжить свои имена этим книгам. Что больше всего возмущает, так это то, что история попала в сферу деятельности фальсификатора. Существует, например, «Иосиппон», который претендует на то, что написан Иосифом Флавием, известным еврейским историком I века. Но, несмотря на всю осторожность, проявленную автором, чтобы замаскироваться под старину, «Иосиппон» — это подделка IX или X века. Подобного рода является «Книга Яшара», содержащая легендарные истории, относящиеся к библейским персонажам. Она претендует на то, чтобы быть идентичной «Книге Праведного» (Яшар), цитируемой в Иисус Навин X, 13 и 2 Царств I, 18. Около шестидесяти лет назад некий г-н Сэмюэл из Ливерпуля имел несчастье выставить себя на посмешище, отстаивая претензии этой книги; ибо, действительно, не требуется много знаний агадической литературы, чтобы увидеть, что «Книга Яшара» — это лишь компиляция сравнительно поздних Мидрашей.

IV. Названия, подсказанные другими названиями. В качестве примера этого мы можем взять великий Кодекс законов Маймонида, который носит название «Мишне Тора». Важность книги сделала ее объектом изучения для сотен ученых, которые написали к ней свои комментарии и глоссы. Среди названий комментариев можно обнаружить такие генеалогии названий, как «Маггид Мишне», «Мишне ла-Мелех»; последнее слово снова подсказало такие названия, как «Эмек ха-Мелех», «Шаар ха-Мелех» и так далее.

Тот же процесс можно наблюдать и в других стандартных работах, важность которых сделала их предметом исследования и толкования, как «Шулхан Арух» («Подготовленный стол»), одна из глосс к которому называется «Мапа» («Скатерть»), в то время как другие снабдили его «Хлебами предложения» и «Новыми плодами».

V. Эвфемистические названия, такие как «Трактат о радостях», трактующий о похоронных обрядах и родственных темах. Не похоже, чтобы это название было известно древности, но несомненно, что уже более ранние авторитеты цитировали его под этим именем. «Книга жизни» (немецкое еврейское название которой — Alle Dinim, von Freuden) — это название очень популярной книги, содержащей молитвы, которые следует читать в доме скорби, а также на кладбище, которое также называют Домом жизни.

(a) Названия, взятые из Библии, но также выполняющие цель указания имени автора. Например, «Семя Авраама» (Пс. CV, 6) — это название девяти различных книг, авторов которых звали Авраам; «И молился Исаак» (Быт. XXV, 21) — работа Исаака Сатанова о молитвах; «И сеял Исаак» (там же, XXVI, 12), изданная р. Исааком Перлесом, содержит указатель к Зоару. «Яаков пустит корни» (Ис. XXVII, 6) — название книги по грамматике и Масоре р. Яакова Бассани. Р. Иосиф из Познани оставил два сборника проповедей и комментариев к Пятикнижию, один из которых называется «И питал Иосиф» (Быт. XLVII, 12), другой — «И собирал Иосиф» (там же, 14). Авторы по имени Иехуда представлены среди прочих такими названиями, как «И это Иехуде» (Втор. XXXIII, 7), трактат о законах, касающихся убоя животных; или «Иехуда взойдет» (Судьи I, 2), брошюра, содержащая сборник молитв, которые следует произносить в пути. «Моше начал» (Втор. I, 5) образует название трех различных книг по различным предметам, авторы которых носили имя Моше. «Моше возрадуется», фраза, встречающаяся в утренней молитве в субботу, также является названием двух книг, авторов которых звали Моше. «Жезл Аарона» пользовался, по-видимому, немалой популярностью; есть четыре книги с таким названием, не говоря уже о пятой, «Жезл Аарона процвел» (Исх. XVII, 23), что является названием сборника респонсов р. Аарона бен Хаима. Но и другие жезлы были в моде; существуют, помимо пяти жезлов Моше, также жезлы Эфраима, Дана, Иехуды, Иосифа, Нафтали и Менаше. У авторов по имени Давид мы находим книги с названием «И сказал Давид» или «Молитва Давида» и другие фразы, встречающиеся в Псалмах, относящиеся к Давиду; в то время как «Башня Давида» стала оплотом других писателей, а «Щит Давида» защитил еще девять книг. «Колесница Шломо» (Песнь песней III, 9) украшает титульные листы пяти книг авторов по имени Шломо. Караим Шломо Троки был настолько привязан к этому названию, что назвал свои два полемических трактата «Он сделал себе колесницу», в то время как сборник проповедей р. Шломо из Мира носит название «Это ложе Шломо» (Песнь песней III, 7). Что касается фамилий, то не многие авторы пользовались этой роскошью (особенно среди немецких евреев), но мы находим, что они указывают на тот факт, что они являются коэнами или левитами. Среди таких книг — сборник респонсов р. Рафаэля Коэна, который носит название «И придет коэн» (Лев. XIV, 39), и каббалистический трактат р. Авраама Коэна из Ласка с названием «И коэн сосчитает ему» (Лев. XXVII, 18). Вероятно, автор имеет дело с числами. Р. Гирш Хорвиц, левит, назвал свои «Новеллы» к Талмуду «Стан Леви». Название «Служение левита» (с аллюзией на Исход XXXVIII, 21) носят пять других книг авторов, которые были левитами. И можно найти сотни книг с названиями, указывающими на священническое или левитское происхождение их авторов. Больше всего стремится Иосиф ибн Каспи (Иосиф Серебряный, так названный в честь своего родного места Аржантьер на юге Франции) снабдить большинство своих многочисленных книг какими-нибудь библейскими названиями, связанными с серебром, как «Серебряная чаша» (Числ. VII, 13), или «Серебряные украшения» (Песнь песней I, 11), или «Серебряные изображения» (Притчи XXV, 10) и другие подобные фразы. С другой стороны, Азулай умудряется указать по крайней мере одно из своих трех еврейских имен, Хаим Иосиф Давид, в большинстве своих работ, число которых превышает семьдесят, как «Хаим Шааль», «Он просил жизни» (Пс. XXI, 4), или «Колени Иосифа» (аллюзия на Быт. XLVIII, 12) и «Истина Давиду» (Пс. CXXXII, 11).

(b) Скиния с ее утварью также была большим фаворитом у многих авторов. Существует не только шесть скиний (две по Каббале, две по грамматике и две по талмудическим предметам), но также три «Ковчега откровения», два «Золотых жертвенника», два «Стола хлебов предложения», четыре «Светильника», два «Серебряных основания» и два «Серебряных столба». Другие же предпочитали облачения священников, такие как «Нагрудник суда», «Верхняя риза эфода», «Митра Аарона», «Золотая пластина», «Колокольчик и гранатовое яблоко», «Витые цепочки» и «Золотые арки». Многие из этих книг были написаны авторами, претендующими на то, чтобы быть коэнами. (c) Но помимо канонических, были в моде и другие костюмы. Р. Мордехай Яфе составил десять книг, каждая из которых носит название какого-либо предмета одежды или убранства, как «Царское облачение», «Голубое облачение», «Белое облачение», и так далее — весь костюм, в котором Мордехай вышел от лица царя (Эстер VIII, 15). Эти десять работ варьируются от кодификаций закона и случайных проповедей до философии, астрономии и Каббалы. У других писателей мы имеем три «Разноцветные одежды» (Быт. XXXVII, 4), один «Свадебный наряд», и не хватает только «Алой нити». (d) Ингредиенты для благовоний, а также другие предметы, используемые в Скинии или в Храме, также нравились некоторым авторам, и у нас есть две книги с названием «Главные пряности», две «Чистая смирна», три «Искусства аптекаря», одна «Масло святого помазания», пять «Хлебных приношений, смешанных или сухих», три или четыре «Мука хлебного приношения», а также одна «Два молодых голубя» (Бене Йона) р. Ионы Зандзофера. Но аппетит авторов не остановился на этих святых вещах. Он распространился также на такие светские предметы, как «Пряное вино», «Гранатовый сок» (Песнь песней VIII, 2), «Леса меда», «Книга яблока» и «Семь видов напитков».

(e) Поле и стадо также подсказали еврейским писателям, как и г-ну Рёскину, такие названия, как «Плод руки», «Роза Шарона», «Лилия долин» или «Пастушьи шатры» и «На зеленых пастбищах» (Пс. XXIII, 2).

Примеры, приведенные для каждого класса, можно с очень небольшим трудом удвоить и утроить. Но в мои намерения не входит воспроизводить здесь целые каталоги. Реджио считает все такие названия, которые не соответствуют содержанию книги, абсурдными и запутанными. Он предполагает, что евреи следовали в этом отношении арабским писателям. Нет сомнения, что Реджио не совсем неправ в своей жалобе. Почти все названия, включенные в класс VI, как мог заметить читатель, никогда не указывают исследователю на предмет, о котором трактуют книги. Как можно догадаться, что респонсы «Танец Маханаим» (два стана) носят полемический характер против тенденций реформы? Этот список можно удлинить сотнями названий. Но даже эти непонятные названия лучше, чем «Хад Гадья Ло Исраэль» (Один козленок, не Израиль), нееврейское название брошюры, пытающейся доказать нееврейское происхождение известной народной песни, исполняемой на пасхальный седер. Но, с другой стороны, нельзя упускать из виду, что даже этот класс имеет, хотя и не всегда, что-то наводящее на размышления и даже практическое. «Выбор жемчужин», несомненно, более привлекателен, чем прозаический «Сборник пословиц и изречений», который и содержит книга. «Понимание времен» (1 Пар. XII, 32) звучит также лучше, чем простой «Сборник проповедей по разным поводам». «Уста спящих» рекомендует себя как очень выразительное название для каталога, особенно если вспомнить агадическое объяснение, данное к Песни песней VII, 10, согласно которому изучение книги умершего автора заставляет уста мертвеца говорить. Такие названия, как «Букет лилий» для сборника стихов, до сих пор обычны у нас. Такое название, как «Жертва ревности» или «Закон о ревности» в полемической литературе, очень подходит к своему предмету. Р. Яакову Эмдену, который назвал одну из своих брошюр «Жезл для спины глупца» (Притчи XXVI, 3), позавидует в выборе многие полемисты даже сегодня. Остроумно придумано название-каламбур «Город Сихона» для математической книги р. Иосифа Царфати, аллюзия на Числ. XXI, 27: «Ибо Хешбон (расчет) — это город Сихона».

Другие названия, вероятно, предназначались скорее как девизы, чем как названия. «Выйдите и посмотрите, дочери Сиона» (Песнь песней III, 11) помещено на титульном листе немецко-еврейского парафраза Пятикнижия р. Яакова, который был написан главным образом для использования женщинами. «Пусть хвалит тебя другой, а не твои уста, чужой, а не твой язык» (Притчи XXVII, 2) образует название книги, занимающей всего полторы страницы в четверть листа. Она содержит письма семи раввинов (среди них р. Лива из Праги), рекомендующих аскета р. Авраама Вангоса, у которого есть дочь на выданье и который также хочет совершить паломничество на Святую Землю, как заслуживающего поддержки своих братьев.

Есть также другое возражение против этих названий. Оно заключается в том, что они кажутся иногда не совсем согласующимися с нашими представлениями о скромности. Так, у нас есть «Желанный и сладкий» по астрономии, «Сладше меда» или «Он утешит нас» и многие другие в этом роде. Но не следует думать, что мы имеем право судить об авторе по названию. Действительно, существует анекдот, что три автора были слишком мало осторожны в выборе своих названий, а именно Маймонид, назвав свой Кодекс «Мишне Тора» (что является традиционным названием книги Второзаконие), р. Моше Альшех, назвав свои гомилетические комментарии «Тора Моше», и р. Исайя Хорвиц, назвав свою книгу «Шней Лухот ха-Брит» (Две скрижали Завета). Эти авторы, как гласит история, были наказаны тем, что их труды никогда не цитируются под названиями, которые они им дали, причем первые два обычно цитируются как Рамбам или Альшех, в то время как последний более известен под своим сокращенным названием ШЛа, чем по своему полному имени.

Я не помню, где я читал эту историю, но я совершенно уверен, что ее благочестивый автор был бы более осторожен в ее повторении, если бы знал, что это обвинение против Маймонида было любимой темой отступников, которые думали ударить по иудаизму в лице его представителя Маймонида. Но, как отмечает р. Шломо Дуран в своем полемическом труде, Маймонид был слишком по-настоящему великим человеком, чтобы найти какое-либо удовлетворение в такой мелочной суетности. И я не верю, что даже характер менее известных авторов может быть каким-либо образом опорочен кажущимися тщеславными названиями их книг; точно так же, как, с другой стороны, смирение автора не доказывается тем, что он называет свою книгу «Приношение бедняка» или другими скромными названиями. Причудливое название было в общем употреблении и поэтому было общим местом, не имеющим никакого значения. Реальный недостаток таких названий заключается в том, что, как уже указывалось, они скрывают от исследователя содержание книги, к которой он мог бы в противном случае обратиться в ходе своих исследований.

Предвидели ли эти авторы, возможно, что придет время, когда знание указателей будет выдаваться за глубокую ученость? И пытались ли они таким образом, используя эти неясные названия, поставить преграду дилетантам, которые тем больше говорят о книге, чем меньше они читали ее содержание? Если это так, мы можем только восхищаться их дальновидностью.

[pg 282]

XII. Ребенок в еврейской литературе

«Всего вчера я видел еврейскую женщину с ребенком на коленях, и от ее лица, обращенного к ребенку, исходила такая ангельская кротость, что, казалось, она создавала некое сияние вокруг них обоих. Клянусь, я был готов преклонить перед ней колени и поклониться в ней божественной благодати, наделившей нас материнским storgé (любовью), которое зародилось вместе с нашим родом и освящает историю человечества». Эти слова, взятые из «Пенденниса» Теккерея, могут послужить отправной точкой для данной статьи. Тот факт, что великий знаток человеческой природы увидел это сияние именно вокруг головы еврейской женщины, вселяет в меня надежду, что скромный исследователь литературы сможет, приложив немного усилий, обнаружить в наследии нашего прошлого множество подобных следов этой божественной благодати и освящающего чувства. Конечно, проблески, которые мы уловим на пожелтевших страницах древних томов, датируемых минувшими временами, будут не столь яркими, как те, что посчастливилось увидеть романисту на лице женщины, которую он встретил всего лишь накануне. Матери и отцы, о которых я собираюсь писать в этом эссе, давно ушли, и объекты их тревог и забот также давно исчезли. Но то, что предмет утратит в яркости, он, возможно, приобретет в реальности и глубине. Несколько мгновений восторженной преданности не делают человека святым. Это целая череда чувств и настроений, проявляющихся в разных обстоятельствах, выраженных разными способами, целая жизнь, полная тяжелых тревог, горьких разочарований, но также и моментов возвышенной радости и подлинного счастья.

И, безусловно, эти проявления божественной благодати, которые ярче всего сияют в литературе любого народа, когда речь заходит о ребенке, сильнее всего светят в литературе еврейского народа. В ней обладание ребенком всегда считалось величайшим благословением, которое Бог может даровать человеку, а его отсутствие — величайшим проклятием. Патриарх Авраам, с которого Израиль входит в историю, жалуется: «Владыка Господи! что Ты дашь мне? я остаюсь бездетным».

Раввины считали бездетного человека мертвецом, в то время как каббалист в Средние века думал о том, кто умер, не оставив потомства, как о человеке, который не выполнил свою миссию в этом мире, а потому должен будет появиться на нашей планете снова, чтобы исполнить этот долг. Проследить чувства, сопровождавшие объект их величайшей тревоги, представить их читателю в порядке, приближенном к хронологическому, и обратить внимание на некоторые моменты, более достойные выделения, чем другие, — такова цель этого эссе.

Я сказал, что намерен рассматривать предмет в хронологическом порядке. Я имел в виду, что прослежу за ребенком на разных этапах, которые он должен пройти с момента рождения до тех пор, пока он перестанет быть ребенком и достигнет совершеннолетия. Этот последний период — начало тринадцатого года для девочки и начало четырнадцатого года для мальчика. У меня будет возможность позже рассмотреть этот вопрос более подробно. [pg 284] Но существует еще эмбриональный период, который образует своего рода предварительную стадию в жизни ребенка и играет очень важную роль в области еврейских легенд. Человеческое воображение всегда больше всего занимает то, о чем мы знаем меньше всего. И поэтому оно завладело этим полусуществованием человека, наименее доступным для опыта и наблюдения, и окружило его целым циклом легенд и историй. Они слишком многочисленны, чтобы пересказывать их здесь. Но я намекну на несколько моментов, которые считаю наиболее примечательными чертами этих легенд.

Эти легенды в основном основаны на представлении о предсуществовании души, с одной стороны, но с другой — они являются яркой иллюстрацией изречения Отцов: «Против воли твоей ты рожден». Таким образом, душа, когда ее приводят к престолу Господню и повелевают войти в тело, молит Его: «О Господи, до сих пор я была святой и чистой; не вводи меня в соприкосновение с тем, что обыденно и нечисто». После этого душе дают понять, что именно для этой судьбы она и была создана. Еще одна примечательная черта — предупреждение, даваемое человеку до его рождения о том, что он будет нести ответственность за свои поступки. Его в обязательном порядке приводят к присяге. Клятва имеет двойную цель: запечатлеть в нем сознание его долга вести святую жизнь и вооружить его против опасности того, что святая жизнь может сделать его тщеславным. Как будто для того, чтобы сделать эту клятву более впечатляющей, нерожденный герой наделяется двумя ангелами, которые, помимо обучения его всей Торе, каждое утро водят его по раю и показывают ему славу праведников, обитающих там. Вечером его отводят в ад, чтобы он стал свидетелем страданий отверженных. Но такой урок сделал бы невозможной свободу воли. Его будущее поведение диктовалось бы только страхом наказания и надеждой на награду. А моральная ценность его поступков, согласно еврейским представлениям, также зависит от способности совершить грех. Так, в другой легенде говорится: «Когда Бог сотворил мир, Он на второй день создал ангелов с их естественной склонностью творить добро и абсолютной неспособностью совершить грех. В последующие дни Он создал зверей с их исключительно животными желаниями. Но Он не был доволен ни одной из этих крайностей. Если ангелы следуют Моей воле, сказал Бог, то это лишь из-за их неспособности действовать в противоположном направлении. Поэтому Я создам человека, который будет сочетанием ангела и зверя, чтобы он мог следовать либо доброй, либо злой склонности. Его злые дела поставят его ниже уровня животных, в то время как его благородные стремления позволят ему занять более высокое положение, чем ангелы». Поэтому принимаются меры, чтобы ребенок забыл все, что он видел и слышал в этих высших сферах. Перед тем как он входит в мир, ангел ударяет его по верхней губе, и все его знание и мудрость исчезают в одно мгновение. Ямка на верхней губе — результат этого удара, который также является причиной того, что дети плачут, когда рождаются.

Что касается происхождения этих легенд, основные черты которых уже можно найти в Талмуде, я должен отослать читателя к исследованиям Лёва и других. Здесь нам остается лишь проследить влияние, которое эти легенды оказали на умы еврейских родителей. В результате новорожденный ребенок воспринимался ими как высшее существо, которое еще несколько секунд назад беседовало с ангелами и святыми, а теперь снизошло в наш профанный мир, чтобы осчастливить двух обычных смертных. Отношение к ребенку со стороны родителей, как и со стороны всей общины, было поэтому сочетанием любви и почитания. Можно пойти еще дальше и сказать, что вера в эти легенды во многом определяет предназначение ребенка. Какое еще предназначение могло быть у существа с таким славным прошлым, кроме того, чтобы быть тем, что старое немецко-еврейское стихотворение выразило в следующих строках:

Geboren soll es wehren

Zu Gottes Ehren.

«Ребенок должен быть рожден во славу Божью». Миссия ребенка — прославлять имя Божье на земле. И все воспитание ребенка в старых еврейских общинах было более или менее рассчитано на эту цель. Слова Библии: «И будете вы у Меня царством священников» — воспринимались буквально. Каждый человек считал своим долгом воспитать своих детей, или, по крайней мере, одного члена своей семьи, для этого призвания. Как они осуществляли эту программу, мы увидим позже.

Теперь, рассматривая почти каждого младенца как предопределенного священника и думая о нем как о получившем определенную подготовку к этому призванию еще до того, как он пришел в этот мир, мы не можем удивляться тому, что ребенок, как предполагалось, должен был проявлять признаки благочестия с самых ранних дней своего существования и даже раньше. Так, мы читаем, что даже нерожденные дети присоединились к хору на Красном море и пели Песнь (Моисея). Давид, опять же, сочинял Псалмы, еще не увидев лица этого мира. В День Искупления они сообщали нерожденному ребенку через посредство его матери, что в этот великий день он должен довольствоваться тем благом, которое получил накануне. И когда некий ребенок, впоследствии названный Шаббетаем, отказался прислушаться к такой просьбе, р. Иоханан применил к нему стих из Псалма: «Нечестивые отчуждены от утробы». Действительно, Шаббетай оказался великим грешником. Возможно, будет интересно узнать, в чем заключался его грех. Он состоял в скупке зерна на рынке с целью перепродажи, а затем продаже его беднякам по гораздо более высокой цене. О некоем ребенке легенда гласит, что он родился со словом «эмет» (истина), выгравированным на лбу. Родители назвали его Амити, и ребенок оказался великим святым.

Священник, однако, не мог приступить к своим обязанностям без некоторого посвящения. Первым шагом в этом посвящении ребенка можно считать Завет Авраама. Но этому предшествовало несколько других торжественных актов, о которых я должен упомянуть. Одной из старейших церемоний, связанных с рождением ребенка, была посадка дерева. В случае с мальчиком сажали кедр, в случае с девочкой — сосну; и при их вступлении в брак срезали ветви с этих деревьев, чтобы сделать свадебный балдахин. За этим следовали другие обряды, но они носили скорее медицинский характер и были бы лучше поняты врачом. В Средние века суеверия играли большую роль. Конечно, я говорил о святых; но мы не должны забывать, что у святых тоже бывают моменты глупости, особенно когда они сражаются с полчищами демонов, существование которых гарантировано лишь их собственным перевозбужденным мозгом. Еврейские родители на протяжении многих веков страдали от страха перед Лилит, матерью дьявола, которую подозревали в краже детей и их убийстве. Меры предосторожности, которые они принимали, чтобы предотвратить это злодеяние, были столь же глупы, как и объект их страха. Я не намерен перечислять здесь все эти разнообразные меры предосторожности. Почти каждая страна имеет свои обычаи и амулеты, один абсурднее другого. Достаточно будет упомянуть здесь самый популярный из этих амулетов, в котором призываются определенные ангелы для защиты ребенка от его опасного врага Лилит. Но какого бы происхождения они ни были, иудаизм мог бы обойтись без них. Единственное оправдание их существования среди нас, на мой взгляд, заключается в том, что они спровоцировали знаменитого доктора Эртера на создание одной из лучших сатир на иврите.

Менее отталкивающий характер носила так называемая церемония «Чтения Шма». Она состояла в том, что всех маленьких детей общины приводили в дом новорожденного, где учитель заставлял их читать Шма, а иногда и девяносто первый Псалом. Тот факт, что маленькие дети были главными участниками этой церемонии, немного примиряет с ней, несмотря на ее довольно сомнительное происхождение. В некоторых общинах эти чтения проводились каждый вечер вплоть до дня, когда ребенка вводили в завет Авраама. В других местах эту церемонию совершали только накануне дня Брит Мила (церемонии обрезания). Действительно, это была ночь, в которую Лилит, как предполагалось, могла совершить свои худшие проделки, и наблюдение за ребенком удваивалось. Отсюда и название «Вахнахт», или «Ночь бодрствования». Они оставались бодрствовать всю ночь и проводили ее в пиршествах и изучении определенных частей Библии и Талмуда, в основном относящихся к событию, которое должно было произойти на следующий день. Эта церемония была известна еврейским писателям уже в тринадцатом веке. Тем не менее, лучшими авторитетами в этой области она считается имеющей иностранное происхождение. Совершенно еврейским, а также полностью свободным от суеверного налета, был визит, который наносили младенцу мужского пола в первую субботу его существования. Он назывался «Шалом Захар», что, вероятно, означает «мир-мальчик», в аллюзии на хорошо известный отрывок в Талмуде о том, что появление мальчика в семье приносит мир в мир.

Наконец наступил рассвет великого дня Брит. Я, однако, коснусь здесь только социальных аспектов этого обряда.

Его популярность началась, по-видимому, в очень ранние времена. Преследования, которым Израиль подвергался из-за него во времена Антиоха Епифана, «когда князья и старейшины скорбели, девы и юноши слабели, и красота женщин изменялась, и когда некоторых женщин казнили за то, что они заставляли своих детей делать обрезание», являются лучшим доказательством привязанности народа к нему. Повторяющиеся попытки против этого закона, как со стороны язычников, так и со стороны христиан, лишь способствовали росту его популярности. Действительно, р. Симеон бен Элеазар охарактеризовал его как закон, ради которого Израиль принес жертву мученичества, и поэтому твердо держался его. Другими словами, они страдали за него, и он стал им дорог. Р. Симеон бен Гамлиэль объявляет его единственным законом, который Израиль исполняет с радостью и ликованием. Знаком этой радости мы можем считать рвение и живой интерес, которые превратили эту церемонию из строго семейного дела в событие, в котором участвовала вся община. Так мы находим, что уже во времена гаонов церемония была перенесена из дома родителей в синагогу. Здесь она проходила после молитв, в присутствии всей общины. Синагога обычно была специально освещена в честь этого события. Некоторые части ежедневной молитвы, довольно скорбного характера, такие как исповедь грехов, опускались, чтобы гармония праздника не была нарушена. В качестве замены этим молитвам сочинялись и вставлялись в литургию дня различные гимны, подходящие для этого случая. Самыми заметными участниками среди присутствующих были счастливый отец ребенка и врач, совершавший церемонию, обычно называемый Моэль или Гозер, оба в праздничных одеждах и имеющие определенные привилегии, такие как вызов к чтению Торы и пение определенных частей молитв. Только в десятом веке внезапно появляется третий участник, который становится почти таким же важным, как отец ребенка. Я имею в виду Сандека или крестного отца. В некоторых странах его также называли Баал Брит (Хозяин Завета). В Италии, по-видимому, было два Сандека. Долгое время считалось, что это слово происходит от греческого слова σύνδικος. Но теперь вне всякого сомнения доказано, что это искажение слова σύντεκνος, используемого в греческой церкви для обозначения крестного отца. В церкви это был человек, который поднимал неофита из крещальных вод. У евреев обязанность Сандека состояла в том, чтобы держать ребенка на коленях во время совершения обряда. Место Сандека было, или до сих пор остается, рядом с почетным местом, которое называется Трон Илии, который считается ангелом завета. Считалось, что другие ангелы также участвуют в этом обряде. Так, говорят, что ангел Гавриил также исполнял обязанности Сандека для некоего ребенка. Согласно другим источникам, присутствовал сам архангел Метатрон. Вероятно, именно по этой причине поздние раввины увещевали родителей брать в качестве Сандека для своих детей только благочестивого и хорошего еврея. Христианские богословы также заявляли, что ни один хороший христианин не должен оказывать такую услугу еврею. Знаменитый Буксторф должен был заплатить штраф в 100 флоринов за то, что присутствовал на Брите ребенка, чей отец был нанят им в качестве чтеца при редактировании известной Базельской Библии. Сам бедный чтец, который был причиной проступка Буксторфа, был оштрафован на 400 флоринов. О противоположном случае, когда еврей служил крестным отцом у христианского ребенка, мы находим подробный отчет в «Merkwürdigkeiten der Juden» Шудта, очень ученой и очень глупой книге. Когда отца вызвали к магистрату и спросили, как он посмел поручить еврею такую святую христианскую церемонию, он хладнокровно ответил, что знал, что еврей подарит ему серебряную чашу. Что касается подарка, я должен заметить, что у евреев также ожидалось, что крестный отец сделает подарок ребенку. В некоторых общинах он должен был оплатить расходы на праздничный обед, о котором я скажу сейчас. В других же он должен был также сделать подарок матери ребенка.

Гораздо старше института Сандека праздничный обед, о котором только что упоминалось, который проводился после церемонии. Еврейская легенда приводит много подробностей об обеде, который патриарх Авраам устроил на Брите своего сына Исаака. Это немного слишком легендарно, но есть достаточно исторических свидетельств того, что такие трапезы были обычными уже во времена Второго Храма. Иерусалимский Талмуд дает нам подробный отчет о том, что происходило на обеде в честь Брита Элиши бен Авуи, который впоследствии приобрел печальную известность как Ахер. Учитывая, что рождение Элиши должно было прийтись на первые десятилетия после разрушения Храма, и что эти печальные времена были совершенно неподходящими для введения новых праздников, мы можем с уверенностью отнести этот обычай ко временам Храма. То, как гости развлекали себя, также можно почерпнуть из упомянутого отрывка. Сначала был обед, в котором участвовали все гости; затем великие люди Иерусалима занимали одну комнату, предаваясь там пению, хлопанью в ладоши и танцам. Ученые же, которые, по-видимому, не принадлежали к великим людям, были ограничены другой комнатой, где они занимались обсуждением библейских тем. В более поздние времена специальные гимны, сочиненные для этого праздника, вставлялись в молитву после обеда. После обеда также произносились проповеди или речи, содержание которых обычно состояло из размышлений над библейскими и талмудическими отрывками, относящимися к событию дня. Иногда они состояли из своего рода ученых каламбуров на имя, которое ребенок получал по этому случаю.