«Речи: Литературные и общественные»

Дамы и господа, будьте свидетелями исполнения и доставки этого обязательства между этим щедрым джентльменом, с одной стороны, и объединенными членами слишком часто и слишком долго разобщенного искусства, с другой. Подтвердите все, что есть либерального и свободного в духе, что «так указано в обязательстве»; и все, что есть скупого, корыстного, несправедливого или нечестного, что это ни по какой софистике никогда не может быть там найдено. Я прошу принять резолюцию, которую я уже имел удовольствие прочитать.

XXIII. МАНЧЕСТЕР, 3 ДЕКАБРЯ 1858 Г.

[Следующая речь была произнесена на ежегодном собрании Институциональной ассоциации Ланкашира и Чешира, состоявшемся в Зале свободной торговли вечером вышеуказанного дня, на котором председательствовал г-н Диккенс.]

В последние годы в Англии стало заметно, что осенний сезон порождает огромное количество публичных выступлений. Я замечаю, что как только листья начинают падать с деревьев, жемчужины великой цены начинают падать с уст мудрецов востока, севера, запада и юга; и любой может брать их целыми бушелями, если подберет. Теперь, оказала ли комета в этом году ускоряющее влияние на этот урожай, как, по мнению некоторых, она оказала на сбор зерновых и виноград, я не знаю; но я знаю, что никогда не наблюдал, чтобы колонки газет так тяжело стонали под давлением ораций, каждая из которых соперничает с другой в двух качествах: иметь мало или ничего общего с обсуждаемым вопросом и быть всегда адресованной любой аудитории в широком мире, кроме той, перед которой она была произнесена.

Осень прошла, пришла зима, и я настолько оптимистичен, что надеюсь, что мы в своих действиях сможем разорвать этот заколдованный круг и отклониться от этого прецедента; тем более что у нас есть реальное дело, и мы собрались, я уверен, в полном простом товариществе и прямоте, чтобы сделать его. У нас нет своих маленьких соломинок, которые мы могли бы подбросить, чтобы показать, куда дует ветер, и у нас нет своих собственных скрытых намерений добиваться чего-либо за пределами этого зала.

В верхней части публичного объявления об этом собрании стоят слова: «Институциональная ассоциация Ланкашира и Чешира». Позволите ли вы мне, в связи со значением этих слов, представить себя перед вами как воплощенный дух невежества, недавно просвещенного, и подвергнуть себя короткому добровольному экзамену относительно результатов моих исследований. Начну с того, что название не подсказало мне ничего, даже отдаленно похожего на правду. Я уже несколько лет довольно хорошо знаком с терминами «Механический институт» и «Литературное общество», но, к сожалению, они слишком часто ассоциировались в моем сознании с организацией с большими претензиями, хромающей на тот или иной важный орган, которая обычно обитает в новом доме, слишком большом для нее, за который редко платят, и которая берет имя механиков самым прискорбным образом всуе, ибо я обычно видел механика и додо в этом месте вместе.

Поэтому я начал свое образование в отношении значения этого названия очень холодно, говоря себе: «Вот старая история». Но прочтение всего нескольких строк моей книги вскоре дало мне понять, что это отнюдь не старая история; короче говоря, что эта ассоциация специально разработана для того, чтобы исправить старую историю и предотвратить увековечивание ее недостатков. Я узнал, что эта Институциональная ассоциация — это союз в одной центральной голове ста четырнадцати местных Механических институтов и Обществ взаимного совершенствования, при расходах не более пяти шиллингов на каждое общество; подсказывающий всем, как они могут лучше всего общаться с первоисточником и друг с другом и извлекать из этого пользу; постоянно держащий перед собой свои лучшие цели; советующий им, как эти цели могут быть лучше всего достигнуты; придающий прямое назначение и цель тому, что в противном случае легко могло бы стать пустой тратой сил; и посылающий среди них не только устных учителей, но, что еще лучше, ящики с отличными книгами, называемые «Свободными странствующими библиотеками». Я узнал, что эти книги постоянно совершают кругосветное путешествие на сотни и сотни миль и постоянно читаются с невыразимым наслаждением тысячами и тысячами трудящихся людей, но что они никогда не повреждаются и не портятся ни одной грубой рукой. Эти и другие подобные факты заставляют меня задуматься об огромной важности того факта, что ни одно маленькое скопление рабочих коттеджей не может возникнуть ни в одной долине Ланкашира или Чешира, у подножия любого бегущего ручья, который предпринимательство выслеживает ради водной энергии, чтобы у него не было своего образовательного друга и компаньона, готового для него, желающего для него, знакомого с его мыслями, путями и оборотами речи еще до того, как он возник.

Теперь, дамы и господа, это главное соображение, которое привело меня сюда. Никакая центральная ассоциация на расстоянии не могла бы сделать для этих рабочих то, что делает эта местная ассоциация. Никакая центральная ассоциация на расстоянии не могла бы понять их так, как понимает эта местная ассоциация. Никакая центральная ассоциация на расстоянии не могла бы поставить их в такое знакомое и легкое общение друг с другом, как то, чтобы я, мужчина или мальчик, жаждущий знаний, в той долине в семи милях отсюда, знал о вас, мужчине или мальчике, жаждущем знаний, в той долине в двенадцати милях отсюда, и время от времени тащился бы встретиться с вами, чтобы вы могли передать мне свои знания в одной области приобретения, в то время как я передам свои в другой вам. И все же это отчетливо является особенностью, и самой важной особенностью, этого общества.

С другой стороны, не следует полагать, что эти честные люди, как бы они ни были усердны, могли бы, как правило, преуспеть в создании и поддержании своих собственных институтов самостоятельно. Очевидно, что объединение должно существенно уменьшить их стоимость, что со временем является жизненно важным соображением; и столь же очевидно, что опыт, необходимый для успеха любого объединения, особенно важен, когда его цель — распространение результатов опыта и размышлений.

Что ж, дамы и господа, изучающий нынешнюю прибыльную историю этого общества не останавливается на достигнутом в своем обучении; когда он заходит так далеко, он с интересом и удовольствием обнаруживает, что родительское общество в определенные установленные периоды приглашает наиболее жаждущих и предприимчивых членов местного общества подвергнуть себя добровольному экзамену по различным отраслям полезных знаний, за проведение которого оно берет на себя ответственность и организует детали, и приглашает успешных кандидатов приехать в Манчестер, чтобы получить призы и сертификаты отличия, которые оно беспристрастно присуждает. Наиболее успешные из участников в списке этих экзаменов сейчас среди нас, и эти маленькие знаки признания и поощрения я буду иметь честь вскоре вручить им, когда они предстанут перед вами, один за другим, для этой цели.

Я просмотрел несколько из этих экзаменационных работ, которые включали историю, географию, грамматику, арифметику, бухгалтерию, десятичную денежную систему, мензурацию, математику, социальную экономику, французский язык — фактически, они включают все ключи, которые открывают все замки знаний. Я чувствовал себя глубоко удовлетворенным, что касается многих из них, что они не были представлены мне для ответа, ибо я совершенно уверен, что если бы они были, у меня было бы очень мало что дать себе сегодня вечером. И все же всегда следует замечать и серьезно помнить, что эти экзамены проходят люди, чьи жизни прошли в постоянной борьбе за хлеб и чье все существование было постоянной борьбой с

«Теми двумя тюремщиками дерзкого сердца — Низким происхождением и железной судьбой».

Я не мог не подумать с необычайным восхищением, что на эти вопросы отвечали не люди, подобные мне, чья жизнь связана с писательством и книгами, а люди, чья жизнь связана с инструментами и механизмами.

Позвольте мне попытаться вспомнить, насколько позволит мне память, среди наиболее интересных случаев призеров и обладателей сертификатов, которые предстанут перед вами, два или три наиболее ярких примера. Есть два бедных брата из-под Чорли, которые работают с утра до ночи в угольной шахте и которые в любую погоду проходили восемь миль за ночь, три ночи в неделю, чтобы посещать занятия, на которых они добились отличия. Есть два бедных мальчика из Боллингтона, которые начинают жизнь как писеры за один шиллинг или восемнадцать пенсов в неделю, и отец одного из которых был разрезан на куски механизмом, на котором он работал, но не раньше, чем он сам основал институт, в котором этот сын с тех пор стал учиться. Эти два бедных мальчика предстанут перед вами сегодня вечером, чтобы получить приз второго класса по химии. Есть штукатур из Бери, шестнадцати лет, который получил сертификат третьего класса в прошлом году из рук лорда Брума; он в этом году снова успешен в соревновании, которое в три раза суровее. Есть вагоностроитель из того же места, который знал мало или абсолютно ничего, пока не стал взрослым мужчиной, и который выучил все, что знает, а это очень много, в местном институте. Есть цепник, в очень скромных обстоятельствах, работающий весь день, который проходит шесть миль за ночь, три ночи в неделю, чтобы посещать занятия, на которых он завоевал столь знаменитое место. Есть формовщик на чугунолитейном заводе, который, работая двенадцать часов в день перед печью, вставал в четыре часа утра, чтобы учиться рисованию. «Мысль о моих ребятах, — пишет он в своем скромном рассказе о себе, — в их мирном сне надо мной придавала мне новое мужество, и я часто думал, что если я никогда не получу никакой личной выгоды, я смогу обучать их, когда они дорастут до возраста, чтобы понимать могучие машины и двигатели, которые сделали нашу страну, Англию, выдающейся в мировой истории». Есть писер на мюль-машинах, который не умел читать в восемнадцать лет, который сейчас человек немногим более тридцати, который является единственной опорой престарелой матери, который является учителем арифметики в институте, в котором он сам учился, который пишет о себе, что он принял решение никогда не браться за предмет, не доводя его до конца, и который придерживался его с такой удивительной волей, что сейчас хорошо разбирается в Евклиде и алгебре и является лучшим знатоком французского языка в Стокпорте. Занятия по рисованию в том же Стокпорте ведет работающий кузнец; и ученики этого работающего кузнеца получат высшие награды сегодня вечером. Хорошо может быть сказано об этом добром кузнеце, как было написано о другом из его ремесла американским поэтом:

«Трудясь, радуясь, скорбя, Он идет вперед по жизни; Каждое утро видит начало какой-то задачи, Каждый вечер видит ее завершение. Что-то предпринято, что-то сделано, Заслужило ночной покой».

Переходя от успешных кандидатов к делегатам от местных обществ, которые сейчас передо мной, и ограничиваясь одним примером среди них. Среди них есть один самый замечательный человек, чью историю я прочел с чувствами, которые я не мог бы адекватно выразить ни при каких обстоятельствах, и меньше всего, когда я знаю, что он слышит меня, который работал, когда был еще младенцем, на ручном ткацком станке, пока не падал от усталости: который начал учиться сам, как только мог заработать пять шиллингов в неделю: который сейчас ботаник, знакомый с каждым произведением ланкаширской долины: который натуралист и сделал и сохранил коллекцию яиц британских птиц и набил чучела птиц: который сейчас конхолог, с очень любопытной и в некоторых отношениях оригинальной коллекцией пресноводных раковин, а также сохранил и собрал мхи пресной воды и моря: который достойно является президентом своего собственного местного литературного института и который был на своей работе в это время вчера вечером в качестве мастера на фабрике.

Настолько стимулирующим было влияние этих ярких примеров, и многих других, что я замечаю среди заявок из Блэкберна на предварительные тестовые экзаменационные работы одну от заявителя, который серьезно заполняет печатную форму, описывая себя как десятилетнего возраста, и который с такой же серьезностью описывает свое занятие как «нянчение маленького ребенка». И не ограничиваются эти вещи мужчинами. Женщины, занятые на фабриках, в шляпном деле и домашней прислуге, начали проявлять, как и подобает, самую решительную решимость не быть превзойденными мужчинами; и женщины Престона, в частности, настолько почетно отличились и показали в своих экзаменационных работах такое восхитительное знание науки ведения домашнего хозяйства и домашней экономии, что если бы я был работающим холостяком Ланкашира или Чешира, и если бы я не бросил взгляд или не отдал свое сердце какой-то девушке в частности, я бы положительно вставал в четыре часа утра с решимостью самого формовщика и отправился бы в Престон на поиски жены.

Теперь, дамы и господа, эти примеры, и многие другие, ежедневно происходящие, постоянно накапливающиеся, безусловно, являются лучшим свидетельством работы этой Ассоциации, чем любое количество ораторов могло бы представить вам. Безусловно, присутствие среди нас этих неутомимых людей является лучшим и самым эффективным триумфом Ассоциации в настоящем и прошлом и является ее благороднейшим стимулом к усилиям в будущем. Как ее временный рупор, я хотел бы сказать той части компании, которая пришла получить призы, что институт никогда не может держать себя в стороне от них; никогда не может ставить себя выше них; что их отличие и успех должны быть ее отличием и успехом; и что между ними и ею может биться только одно сердце. В частности, я хотел бы особенно просить их заметить, что ничто никогда не будет дальше от ума этой Ассоциации, чем дерзость покровительства. Призы, которые она дает, и сертификаты, которые она дает, — это просто восхищенные заверения в сочувствии столь многим стремящимся братьям и сестрам, и они ценны только духом, в котором они даются и в котором они принимаются. Призы — это денежные призы, просто потому что Институт не берет на себя смелость сомневаться, что люди, которые так хорошо управляли собой, лучше всего знают, как сделать немного денег полезными — потому что было бы стыдно обращаться с ними как со взрослыми младенцами, тратя их за них, и потому что он знает, что это дается, и знает, что это принимается, в совершенной ясности цели, совершенном доверии и, прежде всего, совершенной независимости.

Дамы и господа, возвращаясь еще раз ко всей коллективной аудитории передо мной, я через две минуты освобожу хватку, которую ваше внимание дало мне на ваше внимание. О преимуществах знаний я сказал, и я не буду говорить, ничего. О уверенности, с которой человек, который схватывает их в трудностях, поднимается в своем собственном уважении и в полезности для сообщества, я сказал, и я не буду говорить, ничего. В городе Манчестере, в графстве Ланкастер, оба из которых примечательны самоучками, это было бы действительно излишне. По той же причине я строго воздерживаюсь от того, чтобы собирать вместе какие-либо разбитые фрагменты того бедного глиняного образа попугая, который когда-то всегда говорил, не зная почему или что это значит, что знание — опасная вещь. Я бы так же скоро подумал о том, чтобы собрать вместе изувеченные останки любого несчастного индуса, который был взорван из английской пушки. Оба, существа прошлого, были — как энергично выразился мой друг г-н Карлайл — «взорваны в пространство»; и на этом, что касается этого мира, им конец.

Поэтому я желаю в заключение только затронуть две струны. Во-первых, позвольте мне поздравить вас с прогрессом, который реальные общества взаимного совершенствования делают в это время в вашем районе, благодаря благородному посредничеству отдельных работодателей и их семей, которых вы никогда не сможете слишком сильно радовать, чтобы чтить. В другом месте — благодаря посредничеству великих железнодорожных компаний, некоторые из которых проявляют активность в этом вопросе с доблестью и щедростью, заслуживающими всякой похвалы. Во-вторых и в-последних, позвольте мне сказать одно слово от моего собственного личного сердца, которое всегда очень близко к нему в этой связи. Не будем же мы, посреди видимых объектов природы, о работе которых мы можем рассказать в цифрах, окруженные машинами, которые могут быть сделаны до тысячной доли дюйма, приобретая каждый день знания, которые могут быть доказаны на грифельной доске или продемонстрированы микроскопом — не будем же мы, в похвальном стремлении к фактам, которые нас окружают, пренебрегать фантазией и воображением, которые в равной степени окружают нас как часть великой схемы. Пусть у ребенка будут свои басни; пусть мужчина или женщина, в которых он превращается, всегда помнят эти басни нежно. Пусть многочисленные грации и украшения, которые нельзя взвесить и измерить и которые кажутся на первый взгляд довольно праздными, продолжают иметь свои места вокруг нас, будь мы хоть сколько-нибудь мудры. Самая твердая голова может сосуществовать с самым мягким сердцем. Союз и справедливый баланс этих двух — всегда благословение для обладателя и всегда благословение для человечества. Божественный Учитель был так же нежен и внимателен, как Он был могуществен и мудр. Вы все знаете, как Он мог успокоить бушующее море и мог успокоить маленького ребенка. Поскольку предельные результаты мудрости людей могут в конечном итоге только помочь поднять эту землю до того состояния, до которого Его учение, незапятнанное слепотой и страстями людей, возвысило бы ее давным-давно; так давайте всегда помнить, что Он подал нам пример сочетания понимания и воображения, и что, следуя ему сами, мы идем по Его стопам и помогаем нашей расе на пути к ее лучшим и самым лучшим дням. Знание, как должны знать все его последователи, имеет очень ограниченную силу, когда оно информирует только голову; но когда оно информирует голову и сердце тоже, оно имеет власть над жизнью и смертью, телом и душой и доминирует над вселенной.

XXIV. КОВЕНТРИ, 4 ДЕКАБРЯ 1858 Г.

[В вышеуказанный вечер в отеле «Замок» состоялся публичный обед по случаю вручения г-ну Чарльзу Диккенсу золотых часов в знак благодарности за чтение его «Рождественской песни», данное в декабре предыдущего года в пользу фондов Института Ковентри. Председательствовал К. У. Хоскинс, эсквайр. Г-н Диккенс выразил признательность за этот дар следующими словами:]

Г-н председатель, г-н вице-председатель и джентльмены, — я надеюсь, что ваши умы будут значительно облегчены моим заверением, что одно из правил моей жизни — никогда не произносить речей о себе. Если бы я сознательно сделал это при любых обстоятельствах, то меньше всего при таких обстоятельствах, как эти, когда эффект этого на мое признание вашего доброго отношения и этого приятного доказательства его был бы в том, чтобы придать мне некий скованный вид, который, боюсь, плохо контрастировал бы с вашим приветствием, столь сердечным, столь непринужденным, столь искренним и столь истинным. Более того, ваш председатель украсил это событие маленькой гирляндой здравого смысла, доброго чувства и хорошего вкуса; так что я уверен, что любая попытка дополнительного украшения была бы почти дерзостью.

Поэтому я сразу скажу, как искренне, как горячо и как глубоко я чувствую вашу доброту. Эти часы, которые вы мне подарили, будут моим спутником в мои часы сидячей работы дома и в моих странствиях за границей. Они никогда не будут отсутствовать на моей стороне, и они будут отсчитывать труды моих будущих дней; и я могу заверить вас, что после этой ночи целью этих трудов будет не меньше, чем прежде, отстаивать право и делать добро. И когда я покончу со временем и его измерением, эти часы будут принадлежать моим детям; и поскольку у меня семь мальчиков, и поскольку они все начали служить своей стране различными способами или выбирать, в какие далекие регионы они отправятся, вполне возможно, но и вероятно, что этот маленький голос будет услышан спустя десятки лет, кто знает? в каком-нибудь еще не основанном городе в диких районах Австралии или сообщающим гринвичское время на Ковентри-стрит, Япония.

Еще раз и в заключение я благодарю вас; и от всего сердца я могу заверить вас, что память о сегодняшнем вечере и о вашем живописном и интересном городе никогда не покинет мой ум, и я никогда больше не смогу услышать малейшего упоминания имени Ковентри, не испытав в своей груди чувств необычайного волнения и необычайной привязанности.

[Позже вечером, предлагая тост за здоровье председателя, г-н Диккенс сказал:]

Может существовать большое разнообразие противоречивых мнений относительно фермерства, и особенно в отношении управления глинистой фермой; но, как бы ни были различны мнения о достоинствах глинистой фермы, может быть только одно мнение о достоинствах глинистого фермера — и это здоровье того выдающегося земледельца, которое я должен предложить.

В своем невежестве в этом предмете я обязан сказать, что может быть, насколько я знаю, более того, я готов признать, что это так, чрезвычайно важно, чтобы глинистая ферма простаивала в течение ряда лет; но я претендую на некоторое знание относительно управления глинистым фермером, и я положительно возражаю против того, чтобы он когда-либо лежал под паром. В надежде, что этот очень богатый и плодовитый человек может быть быстро вспахан, и что мы соберем в наши амбары и хранилища восхитительный урожай мудрости, который должен взойти, когда бы он ни был посеян, я позволю себе предложить его здоровье, прося заверить его, что тот добрый способ, которым он предложил мне ваш очень ценный подарок, я никогда не смогу забыть.

XXV. ЛОНДОН, 29 МАРТА 1862 Г.

[На обеде Всеобщего благотворительного института художников г-н Чарльз Диккенс произнес с кресла председателя следующее обращение:]

Семь или восемь лет назад, без малейшего ожидания того, что меня когда-либо призовут занять кресло на юбилейном фестивале Всеобщего благотворительного института художников, и без малейшего отношения к такому случаю, я выбрал управление этой благотворительностью в качестве модели, по которой я желал, чтобы другая была реформирована, как в отношении способа, которым оказывалась помощь, так и в отношении исключительной экономии, с которой управлялись ее средства. В качестве доказательства последнего качества в течение прошлого года стоимость распределения 1126 фунтов стерлингов среди получателей щедрости благотворительности составила немногим более 100 фунтов стерлингов, включая все офисные расходы и издержки. Опыт и знания тех, кому доверено управление средствами, являются гарантией того, что последний доступный фартинг средств будет распределен среди надлежащих и достойных получателей. Претендуя, со своей стороны, на то, чтобы быть в некоторой степени связанным с профессией художника, я презираю опускаться до того, чтобы просить о благотворительности, в обычном понимании этого термина, от имени художников. В ее более широком и высоком значении щедрого доверия, прочной доверчивости, любви и доверительной веры я очень охотно связываю эту кардинальную добродетель с искусством. Я отказываюсь представлять художника вниманию публики как взрослого ребенка или как странного, необъяснимого, лунатика, беспомощно ожидающего на улице жизни, чтобы его перевел через дорогу чистильщик перекрестков; напротив, я представляю художника как разумное существо, разумного джентльмена и как человека, хорошо знакомого со стоимостью своего времени и времени других людей, как если бы он имел обыкновение ходить на высокую биржу каждый день. Художник, которого я хочу представить вниманию собрания, — это тот, для кого совершенное наслаждение пятью чувствами существенно для каждого достижения его жизни. Он не может получить ни богатства, ни славы, покупая что-то, к чему он никогда не прикасался, и продавая это другому, который также никогда не прикоснется или не увидит это, но был вынужден высечь для себя каждую искру огня, которая освещала, горела и, возможно, поглощала его. Он должен выиграть битву жизни своей собственной рукой и своими собственными глазами, и был обязан действовать как генерал, капитан, прапорщик, унтер-офицер, рядовой, барабанщик, тяжелое вооружение, легкое вооружение, пехота, кавалерия, все в своем собственном беспомощном «я». Поэтому, когда я прошу помощи для художника, я не обращаюсь за тем, кто был калекой с рождения, но я прошу ее как частичную оплату великого долга, который все разумные и цивилизованные существа должны искусству, как знак уважения к искусству, как украшение — не как значок — как воспоминание о том, чем эта земля, или любая земля, была бы без искусства, и как знак признательности работ самых успешных художников этой страны. Что касается общества, адвокатом которого я являюсь, я удовлетворен тем, что оно так щедро поддерживается самыми выдающимися художниками и что оно пользуется доверием людей, которые занимают самый высокий ранг как художники, вне досягаемости неудач, и самых выдающихся в успехе и славе, и чья поддержка выше всякой цены. Художники, которые получили всемирную репутацию, хорошо знают, что многие достойные и настойчивые люди, или их вдовы и сироты, получили помощь из этого фонда, и некоторые из художников, которые получили эту помощь, сейчас зачислены среди подписчиков Института.

XXVI. ЛОНДОН, 20 МАЯ 1862 Г.

[Следующая речь была произнесена г-ном Диккенсом в качестве председателя на ежегодном фестивале Благотворительного общества распространителей газет, состоявшемся в таверне «Фримейсонс» в указанную дату.]

Когда в прошлом году мне выпала честь получить приглашение председательствовать, я не смог этого сделать из-за недомогания и попросил своего друга, г-на Уилки Коллинза, занять мое место. Он любезно согласился и произнес превосходную речь. Должен признаться вам, что я читал эту речь с немалым беспокойством, ибо она внушила мне серьезные опасения: лучше бы я председательствовал в прошлом году с невралгией в лице и темой в голове, чем в этом году — когда невралгия прошла, а тема уже исчерпана. Поэтому я хочу предварять сегодняшний тост одним весьма торжественным и покаянным обещанием, данным руководителям этого учреждения: если мне когда-нибудь снова придется искать замену, они могут быть уверены, что я пришлю самого неразговорчивого человека из всех моих знакомых.

В прошлом году председатель представил вам весьма привлекательный взгляд на универсальность призвания газетчика. Мне, кажется, не остается ничего иного, как представить себе само бремя газетчика, развернуть один из тех удивительных листков, которые он распространяет каждый день, и окинуть беглым взглядом их общий характер и содержание. Итак, если позволите, выбрав свое время — хотя газетчик не может выбирать время, ибо он должен быть одинаково активен зимой и летом, в солнечную погоду и в слякоть, при свете и в темноте, рано и поздно, — но, выбрав свое время, я на пару минут отправлюсь вместе с газетчиком погожим майским утром и взгляну на те удивительные широкоформатные листы, которые он ежедневно разбрасывает по всей стране. Что ж, первое, что приходит мне на ум, когда я следую за газетчиком, — это то, что каждый день мы рождаемся, каждый день мы женимся — некоторые из нас — и каждый день мы умираем; следовательно, первое, о чем сообщает мне колонка новостей, — это то, что Аткинс родился, Кеткинс женился, а Даткинс умер. Но самое примечательное, что я тут же обнаруживаю в следующей колонке, — это то, что Аткинс вырос до семнадцати лет и сбежал; ибо, наконец, мой взгляд падает на факт, что Уильям А., которому семнадцать лет, настоятельно призывается немедленно вернуться к своим безутешным родителям, и все будет улажено к всеобщему удовлетворению. Боюсь, он никогда не вернется, просто потому, что если бы он намеревался вернуться, он бы никогда не ушел. Сразу под этим я нахожу загадочного персонажа в такой загадочной беде, что ее можно выразить только несколькими разрозненными буквами, несколькими цифрами и несколькими звездочками; а затем я нахожу объяснение в намеке на то, что автор передал свое имущество дяде, и что «слон на крыльях». Затем, все еще заглядывая через плечо моего трудолюбивого друга-газетчика, я обнаруживаю, что существуют огромные флотилии кораблей, направляющиеся во все части света, что им всем нужно немного больше места для груза, немного больше груза, что у них есть еще несколько свободных кают, что у них самые просторные палубы, что все они построены из тикового дерева, с медной обшивкой, что на всех них есть опытные хирурги и что все они имеют высший класс в Ллойде и где угодно еще. Все еще заглядывая через плечо моего друга-газетчика, я обнаруживаю, что мне предлагают все виды жилья, клерков, слуг и вакансий, которые я могу пожелать или не пожелать. Я узнаю, к своему огромному удовлетворению, что мне никогда не нужно стареть, что я всегда могу сохранить юношеский румянец на лице; что если я когда-нибудь заболею, то это исключительно моя вина; что если у меня есть какая-то жалоба и мне нужен коричневый рыбий жир или турецкие бани, мне говорят, где их достать, и что, если я хочу доход в семь фунтов в неделю, я могу получить его, отправив полкроны почтовыми марками. Затем я смотрю полицейские сводки и обнаруживаю, что могу дешево откусить живой человеческий нос, но если я отниму мертвый нос свиньи или теленка с витрины магазина, это обойдется мне чрезвычайно дорого. Я также обнаруживаю, что если я позволю себе совершить глупость, убив безобидного торговца на его собственном пороге, этот маленький инцидент не повлияет на рекомендации к моему характеру, но что меня опишут как самого любезного молодого человека и, прежде всего, примечательного своей исключительной безобидностью характера и нрава. Затем я обращаю свой взор к изящным искусствам и под этим заголовком вижу, что некий «Дж. О.» с триумфом разоблачил некоего «Дж. О. Б.», который «Дж. О. Б.» был примечателен этой особой уродливой чертой, что меня попросили лишить себя лучших моих картин на шесть месяцев; что на это время она должна была быть повешена на сырую стену и что я должен был быть вознагражден за свою любезность тем, что мою картину самым дерзким образом накрыли мокрым одеялом. Подводя итог результатам беглого взгляда через плечо моего газетчика, это дает исчерпывающее знание о том, что происходит на континенте Европы, а также о том, что происходит на континенте Америки, не говоря уже о таких маленьких географических регионах, как Индия и Китай.

Теперь, друзья мои, это взгляд через плечо газетчика с причудливой точки зрения, которая, я полагаю, больше всего способствует пищеварению. Газетчика можно встретить на пароходах, железнодорожных станциях и на каждом шагу. Его прибыль невелика, у него огромное количество тревог и забот, и немалое количество личного износа. Он незаменим для цивилизации и свободы, и его ждут с приятным волнением каждый день, за исключением тех случаев, когда он дает почитать газету на час и когда он пунктуален в том, чтобы забрать ее обратно, что иногда бывает очень болезненно. Я думаю, что урок, который мы можем извлечь из нашего газетчика, — это некая новая иллюстрация неопределенности жизни, некая иллюстрация ее превратностей и колебаний. Помня об этом постоянном уроке, некоторые члены профессии основали это общество, которое оказывает им помощь во время болезни и нужды. Взнос бесконечно мал. Он составляет пять шиллингов в год. Глядя на представленные мне отчеты, прогресс общества кажется медленным, но он был медленным только по самой лучшей из всех причин — потому что он был верным. Выплачиваемые пенсии полностью получены из процентов на основной капитал, и поэтому учреждение буквально так же надежно, как Банк. Утверждается, что есть несколько распространителей газет, которые не являются членами этого общества; но это верно для всех учреждений, с которыми мне приходилось сталкиваться. Люди, которые с наибольшей вероятностью будут нуждаться в преимуществах, которые дает учреждение, обычно являются теми, кто держится в стороне, пока горький опыт не приходит к ним слишком поздно.

XXVII. ЛОНДОН, 11 МАЯ 1864 Г.

[В указанную дату г-н Диккенс председательствовал в театре Адельфи на публичном собрании с целью основания Шекспировских школ в связи с Королевским драматическим колледжем и выступил со следующей речью:]

Дамы и господа — К счастью для меня и к счастью для вас, обязанность председателя по случаю такого рода состоит в том, чтобы быть очень осторожным и не опережать тех ораторов, которые выступают после него. Подобно Фальстафу, с существенной разницей, он должен быть причиной того, что говорят другие. Скорее, его обязанность — сидеть и слушать речи с образцовым вниманием, чем вставать, чтобы произносить их; поэтому я ограничусь, открывая это заседание в качестве вашего делового представителя, настолько простым и кратким изложением, насколько я могу вам дать, причин, по которым мы собрались вместе.

Прежде всего, я позволю себе заметить, что мы собрались не для празднования памяти Шекспира. Мы не имеем никакого отношения к каким-либо празднованиям, кроме того, что мы, конечно, являемся смиренными поклонниками этого могучего гения и что мы предлагаем со временем взять его имя, но ни в коем случае не произносить его всуе. Если бы, однако, трехсотлетнее празднование было через сто лет или сто лет назад, мы все равно преследовали бы точно такую же цель, хотя мы не преследовали бы ее при точно таких же обстоятельствах. Факты таковы: существует, как вы знаете, замечательное учреждение под названием Королевский драматический колледж, который является местом почетного отдыха и покоя для ветеранов драматического искусства. Устав этого колледжа, который датируется пятью или шестью годами ранее, прямо предусматривает создание школ в связи с ним; и я могу рискнуть добавить, что эта особенность схемы, когда она была объяснена ему, была особенно интересна Его Королевскому Высочеству покойному принцу-консорту, который приветствовал ее как доказательство желания организаторов смотреть вперед, а также оглядываться назад; основывать образовательные учреждения для подрастающего поколения, а также создавать гавань убежища для уходящего поколения, или, по крайней мере, тех, чьи лица обращены к заходящему солнцу. Ведущие представители драматического искусства, применив себя сначала к более насущной из двух потребностей, принялись за работу по строительству своей гавани убежища, и они сделали это с рвением, энергией, доброй волей и добросовестностью, которые всегда почетно отличают их в их усилиях помогать друг другу. Эти усилия были очень мощно поддержаны уважаемым джентльменом, под чьей крышей мы собрались и который, я надеюсь, может быть лишь наполовину так рад видеть меня на этих подмостках, как я всегда рад видеть его здесь. С такой энергией и решимостью г-н Вебстер и его братья и сестры по искусству приступили к своей работе, что в настоящее время все жилые дома Королевского драматического колледжа построены, полностью обставлены, оснащены всеми приспособлениями, и многие из них заселены. Центральный зал колледжа построен, территория прекрасно спланирована и разбита, и поместье стало ядром процветающего района. Достигнув этого, г-н Вебстер обдумывал, как ему действовать дальше в направлении создания школ, когда, поскольку это трехсотлетнее празднование было в руках, ему пришло в голову представить Национальному шекспировскому комитету их справедливое и разумное требование участвовать в результатах любой подписки на памятник Шекспиру. Он представил комитету, что социальное признание и возвышение последователей собственного искусства Шекспира через образование их детей, безусловно, является памятником, достойным даже этого великого имени. Он убеждал комитет, что это, безусловно, разумный, осязаемый проект, который общественный здравый смысл немедленно оценит и одобрит. Это требование комитет сразу признал; но я хочу, чтобы вы четко поняли, что если бы комитета никогда не существовало, если бы трехсотлетнее празднование никогда не было предпринято, эти школы, как проект, предшествующий обоим, все равно искали бы общественной поддержки.

Теперь, дамы и господа, предлагается, по сути, найти новую самоокупаемую государственную школу; с той дополнительной особенностью, что она должна быть доступна для обоих полов. Это, конечно, предполагает две отдельные разные школы. Поскольку эти школы должны быть построены на земле, принадлежащей Драматическому колледжу, с самого начала не будет никаких сборов, никаких долгов, никаких обременений любого рода по этой важной статье. Короче говоря, предлагается просто основать новую самоокупаемую государственную школу в быстро растущем районе, где есть большое и быстро накапливающееся население среднего класса и где недвижимость на земле быстро растет в цене. Но, поскольку проект является проектом Королевского драматического колледжа, и поскольку школы должны быть построены на их территории, предлагается навсегда дать их школам великое имя Шекспира и навсегда отвести последователям искусства Шекспира видное место в них. С этой точки зрения, уверенно полагают, что общественность создаст фонд, скажем, для сорока стипендиатов — скажем, двадцати девочек и двадцати мальчиков, — которые всегда будут получать образование бесплатно и которые всегда будут детьми актеров, актрис или драматических писателей. Эта школа, вы поймете, должна быть равна лучшей существующей государственной школе. Она должна быть создана для того, чтобы давать основательное, либеральное, всестороннее образование, и она должна обращаться ко всему великому среднему классу, по крайней мере, так же свободно, широко и дешево, как любая существующая государственная школа.

В целом, дамы и господа, это весь замысел. В Итоне есть стипендиаты, стипендиаты почти во всех наших старых школах, и если общественность, в память о благородной части нашей стандартной национальной литературы и в память о великом гуманизирующем искусстве, сделает это для этих детей, она в то же время сделает мудрое и доброе дело для себя и, несомненно, найдет в этом свою выгоду. Принимая такой взгляд на дело — а я не могу удовлетвориться никаким более низким, — я не могу делать скорбное лицо по поводу «бедного актера». Я думаю, что это термин, который очень часто используется неправильно и очень мало понимается — будучи, осмелюсь сказать, присвоенным в неправильном смысле самими актерами. Поэтому, дамы и господа, я могу представить вам актера только исключительно в таком ключе — что он следует особому и ненадежному призванию, призванию, очень редко дающему средства для накопления денег, — что это призвание должно, по самой природе вещей, иметь в себе много невыдающихся мужчин и женщин на одного выдающегося — что это не призвание, практикующий которого может извлечь выгоду из труда других, но в котором он должен зарабатывать каждый кусок своего хлеба собственной персоной, с помощью своего собственного лица, своих собственных конечностей, своего собственного голоса, своей собственной памяти и своей собственной жизни и духа; и если они подводят, он терпит неудачу. Безусловно, это достаточная причина, чтобы оказать ему небольшую помощь в открытии для его детей их путей в жизни. Я говорю «их путей» обдуманно, потому что не часто встречается, за исключением случаев давления необходимости или когда есть сильный наследственный талант — что всегда является исключительным случаем, — чтобы дети актеров и актрис шли на сцену. Поэтому людям не нужно нисколько бояться, что, помогая финансировать эти школы, они помогут переполнить драматический рынок. Они сделали бы прямо противоположное, ибо они направили бы в русла общественного признания и полезности те хорошие качества, которые в противном случае зачахли бы в чрезмерном изобилии этого рынка.

Этот проект получил поддержку главы самой популярной из наших английских государственных школ. В комитете стоит имя того выдающегося ученого и джентльмена, проректора Итона. Вы справедливо восхищаетесь этим либеральным духом, и ваше восхищение — которое я сердечно разделяю — естественно приводит меня к тому, что я хочу сказать: я верю, что в Англии нет учреждения, столь социально либерального, как государственная школа. Ее называли маленьким космосом жизни снаружи, и я думаю, что это так, за исключением одной из худших слабостей жизни — ибо, насколько я знаю, нигде в этой стране нет такого полного отсутствия раболепия перед простым рангом, перед простым положением, перед простыми богатствами, как в государственной школе. Мальчик там всегда то, что делают из него его способности или его личные качества. Мы можем расходиться во мнениях относительно учебной программы и других вопросов, но относительно откровенного, свободного, мужественного, независимого духа, сохраняющегося в наших государственных школах, я полагаю, не может быть никаких вопросов. Случалось в последнее время, что возражения выдвигались против детей драматических артистов в некоторых маленьких хнычущих частных школах — но в государственных школах никогда. Поэтому я считаю, что актеры мудры, и благодарно мудры, признавая широкую либеральность государственной школы, не ища маленького местечка для образования своих детей исключительно, а обращаясь ко всему великому среднему классу и предлагая им прийти и присоединиться к ним, актерам, на их собственной собственности, в государственной школе, в той части страны, где такого преимущества сейчас не найти.

Я закончил. Попытка была очень робкой. Я старался ограничиться своими средствами или, скорее, как владелец обширного поместья, передать его в необремененном состоянии. Я положил немного древесины здесь и там и выкорчевал немного кустарника, но только чтобы открыть вид, и я думаю, что могу разглядеть в глазах джентльмена, который должен внести первую резолюцию, что он отчетливо видит свой путь. Благодарю вас за любезность, с которой вы меня выслушали, и нисколько не сомневаясь, что мы заложим прочный фундамент этих школ сегодня, я призову в качестве инициатора первой резолюции г-на Роберта Белла.

XXVIII. ЛОНДОН, 9 МАЯ 1865 Г.

[В указанную дату г-н Диккенс председательствовал на ежегодном фестивале Благотворительной и вспомогательной ассоциации распространителей газет и, предлагая тост вечера, произнес следующую речь.]

Дамы и господа — Опыт д-ра Джонсона в том клубе, члены которого путешествовали по умам друг друга во всех направлениях, не идет ни в какое сравнение с опытом постоянного президента такого общества, как это. Сказав по предыдущим поводам все, что он только мог найти сказать, он снова представлен, с теми же ужасными формальностями, чтобы сказать все, что он никак не может найти сказать. Мне пришло в голову, когда д-р Ф. Джонс только что упоминал Пасхальный понедельник, что случай такого злополучного президента очень похож на случай оленя в Эппинг-Форесте в Пасхальный понедельник. Это несчастное животное, когда его выпускают на месте, где происходит встреча, обычно, как мне говорят, делает ставку на то, чтобы удрать спокойной рысью, авантюрно преследуемое всем полем, во двор, где оно живет, и там погружается в тихое и безобидное существование, пока его снова не выведут, чтобы снова преследовать точно тем же полем, при точно тех же обстоятельствах, в следующий Пасхальный понедельник.

Трудности ситуации — и здесь я имею в виду президента, а не оленя — значительно возрастают в таком случае, как этот, из-за своеобразной природы учреждения. В своей непритязательной солидности, реальности и полезности, поверьте мне — ибо я тщательно обдумал этот момент — оно не представляет никакой возможности ораторского характера. Если бы это была одна из тех дорогостоящих благотворительных организаций, так называемых, чей выход шерсти не имеет никакого отношения к их крику о наличных, я, весьма вероятно, мог бы сказать пару слов по этому поводу. Если бы его средства расточались на покровительство и показуху, вместо того чтобы честно расходоваться на предоставление небольших аннуитетов трудолюбивым людям, которые сами внесли вклад в его средства — если бы его управление было доверено людям, которые никак не могли бы знать о нем ничего, вместо того чтобы быть инвестированным в простые, деловые, практические руки — если бы оно накопительствовало, когда должно было тратить — если бы оно получало лестью и подхалимством то, чего никогда не заслуживало, я, возможно, мог бы очень впечатлить вас своим негодованием. Если бы его менеджеры могли сказать мне, что оно неплатежеспособно, что оно в безнадежном состоянии, что его счета вел г-н Эдмундс — или «Том», — если бы его казначей сбежал с денежным ящиком, тогда я мог бы сделать патетическое обращение к вашим чувствам. Но у меня нет такого шанса. Точно так же, как нация счастлива, чьи записи скудны, так и общество удачливо, у которого нет истории, — и его президент неудачлив. Я могу только заверить вас, что это общество продолжает свою простую, ненавязчивую, полезную карьеру. Я могу только заверить вас, что оно приносит много пользы при очень малых затратах и что объекты его заботы и основная масса его членов — верные рабочие слуги общества — единственные служители их нужд в неурочные часы, во все сезоны и в любую погоду; у их собственных дверей, на углах улиц, у каждого железнодорожного поезда, у каждого парохода; через посредство каждого учреждения и самых крошечных маленьких магазинчиков; и что, рассматриваемые как хозяин или как человек, их прибыли очень скромны, а риски многочисленны, в то время как их хлопоты и ответственность очень велики.

Распространители газет и газетчики — очень второстепенная часть того удивительного двигателя — газетной прессы. Тем не менее, я думаю, мы все очень хорошо знаем, что они для источника — то же, что хорошая служба водопроводных труб для хорошего водоснабжения. Точно так же, как хороший запас воды в Уотфорде был бы дразнилкой для жаждущего Лондона, если бы его не привозили в город для его использования, так и любое количество новостей, накопленных на Пейтинг-хаус-сквер, или Флит-стрит, или Стрэнде, было бы, если бы не было мастерства и предприимчивости, занятых в их распространении.

Мы все привыкли говорить в нашей повседневной жизни, что «мы никогда не узнаем ценности чего-либо, пока не потеряем это». Давайте испытаем распространителей газет этим тестом. Несколько лет назад мы однажды утром обнаружили, что среди водителей кэбов была забастовка. Теперь давайте представим забастовку газетчиков. Представьте поезда, тщетно ожидающие газеты. Представьте все виды и условия людей, умирающих от желания узнать судоходные новости, коммерческие новости, иностранные новости, юридические новости, криминальные новости, драматические новости. Представьте паралич на всех провинциальных биржах; тишину и запустение всех бирж газетчиков в Лондоне. Представьте кровообращение нации и страны, стоящее на месте, — часы мира. Почему, даже г-н Рейтер, великий Рейтер — которого я всегда рад представить спящим ночью рядом с миссис Рейтер, с гальванической батареей под подушкой, звонком и проводами к изголовью его кровати и звонками у каждого уха — подумайте, как даже он щелкал бы и сверкал этими своими чудесными депешами, и как они стали бы просто ничем без активности и честности, которые подхватывают нити и стежки электрической иглы и разбрасывают их по земле.

Любопытно рассмотреть — и эта мысль пришла мне сегодня, когда я был на прогулке, размышляя об обязанностях этого вечера, которые даже тогда маячили вдали, но не так далеко, как мне хотелось бы, — я нашел очень любопытным рассмотреть, что, хотя газетчика нужно признать очень неживописным воплощением Меркурия, или Славы, или еще чего-нибудь условного посланника с облаков, и хотя мы должны признать, что он с этой земли и имеет ее немало на своих сапогах, все же у него есть две очень примечательные характеристики, на которые никто из его небесных предшественников не может претендовать ни в малейшей степени. Одна заключается в том, что он всегда является посланником цивилизации; другая — что он, по крайней мере, в равной степени таков — не только в том, что он приносит, но и в том, что он перестает приносить. Так было время, и не так много лет назад, когда газетчик постоянно приносил к нашим дверям — хотя я боюсь, не к нашим сердцам, которые были закалены обычаем — самые ужасные отчеты об убийствах, о наших собратьях, публично предаваемых смерти за то, что мы сейчас называем тривиальными правонарушениями, в самом сердце Лондона, регулярно каждое утро понедельника. В то же время газетчик регулярно приносил нам навязывание других наказаний, которые деморализовали невинную часть общества, в то время как они не действовали как наказания, удерживающие преступников от совершения преступлений. В те же дни газетчик также приносил нам ежедневные отчеты о регулярно принятой и получаемой системе нагрузки на несчастных безумцев цепями, подстилания их на солому, моря их хлебом и водой, повреждая их одежду и делая периодические выставки их за небольшую плату; и что в воскресенье одно из наших общественных мест было своего рода демоническим зоологическим садом. Они приносили нам отчеты в то же время о некотором ущербе, нанесенном механизмам, которые были предназначены для обеспечения рабочего класса работой. В то же время они приносили нам отчеты о бунтах из-за хлеба, которые постоянно происходили и подрывали общество и государство; о самых ужасных взрывах класса против класса и об обычном использовании шпионов для обнаружения — если не для организации — заговоров, в которых обе стороны находили в те дни некоторое облегчение. В то же время те же газетчики извещали нас о состоянии общества вокруг нас, в котором грубейшая чувственность и невоздержанность были правилом; а не как сейчас, когда невежественные, злые и несчастные являются непростительно порочными исключениями — состояние общества, в котором профессиональный хулиган был безудержен и когда смертельные дуэли ежедневно велись по самым абсурдным и позорным причинам. Обо всем этом газетчик перестал нам рассказывать. Это состояние общества прекратилось в Англии навсегда; и когда мы помним несомненную истину, что изменение никогда не могло быть осуществлено без помощи груза, который несет газетчик, безусловно, не очень романтично выражать надежду от его имени, что общественность проявит к нему некоторый небольшой знак сочувственного воспоминания, которое мы все рады даровать носителям счастливых вестей — предвестникам добрых новостей.

Теперь, дамы и господа, вы будете рады услышать, что я подхожу к заключению; ибо для этого заключения у меня есть прецедент. Вы все знаете, как вы довольны по возвращении с утренней прогулки узнать, что коллектор заходил. Что ж, я коллектор для этого района, и я надеюсь, вы будете иметь в виду, что я почтительно заходил. Что касается учреждения, от имени которого я представился, мне нужно сказать технически две вещи. Во-первых, что его аннуитеты предоставляются из его основного капитала, и поэтому он так же надежен, как Банк; и, во-вторых, что они достижимы таким небольшим упражнением благоразумия и предусмотрительности, что платеж в 25 шиллингов, растянутый на период в пять лет, дает право подписчику — если мужчине — на аннуитет в 16 фунтов в год, а женщине — на 12 фунтов в год. Теперь имейте в виду, что это учреждение, от имени которого заходил коллектор, оставляя позади свою уверенность в том, что то, что вы можете дать одному из самых верных ваших слуг, будет хорошо потрачено и верно применено к целям, для которых вы их предназначаете, и только к этим целям.

XXIX. ФОНД ГАЗЕТНОЙ ПРЕССЫ. ЛОНДОН, 20 МАЯ 1865 Г.

[На втором ежегодном обеде Института, состоявшемся в таверне «Фримейсонс» в субботу, 20 мая 1865 года, председатель г-н Чарльз Диккенс произнес следующую речь, предлагая тост вечера:]

Дамы и господа — Когда маленький ребенок представлен после обеда, чтобы быть показанным кругу восхищающихся родственников и друзей, можно обычно заметить, что их разговор — я полагаю, в инстинктивном воспоминании о неопределенности детской жизни — принимает ретроспективный оборот. Как много ребенок вырос с последнего обеда; какой удивительно прекрасный ребенок, родившийся всего два или три года назад, насколько сильнее он выглядит сейчас, чем до того, как переболел корью, и так далее. Когда молодое учреждение представлено после обеда, нет такой же неопределенности или деликатности, как в случае с ребенком, и можно уверенно предсказать о нем, что если оно заслуживает жизни, оно обязательно будет жить, и что если оно заслуживает смерти, оно обязательно умрет. Доказательство заслуг в таком случае, как этот, должно быть главным образом искано, я полагаю, во-первых, в том, что общество намеревается делать со своими деньгами; во-вторых, в степени, в которой оно поддерживается классом, с которым оно возникло и для чьей выгоды оно предназначено; и, наконец, в силе его влияния на общественность. Я добавляю это «наконец», потому что ни одно такое учреждение, о котором я когда-либо слышал, никогда не мечтало о существовании отдельно от общественности или когда-либо считало унижением принимать общественную поддержку.

Теперь, что Фонд газетной прессы предлагает делать со своими деньгами, так это предоставлять помощь членам, нуждающимся или находящимся в бедственном положении, а также вдовам, семьям, родителям или другим близким родственникам умерших членов по праву умеренной предусмотрительной ежегодной подписки — заменяемой, я замечаю, на умеренную предусмотрительную пожизненную подписку — и его члены включают весь оплачиваемый класс литературных авторов прессы Соединенного Королевства и каждый класс репортеров. Число его членов в это время в прошлом году было несколько ниже 100. В настоящее время оно несколько выше 170, не включая 30 членов прессы, которые являются постоянными подписчиками, но еще не квалифицировались как постоянные члены. Это число неуклонно растет, не только в отношении столичной прессы, но и в отношении провинциальной по всей стране. Я заметил в течение этих нескольких дней, что многие члены прессы в Манчестере недавно на собрании выразили сильный братский интерес к этому учреждению и большое желание расширить его операции и укрепить его руки, при условии, что что-то в независимом характере страхования жизни и покупки отложенных аннуитетов может быть введено в его детали, и всегда предполагая, что в нем столица и провинции стоят на совершенно равных основаниях. Это кажется мне требованием настолько умеренным, что я едва ли могу сомневаться в ответе со стороны менеджеров или в полезных и гармоничных результатах. Остается только добавить, по этой статье заслуг, приятное обстоятельство, что из всех денег, собранных в помощь обществу в течение последнего года, более одной трети поступило исключительно от прессы.

Теперь, дамы и господа, что касается последнего требования — последнего пункта заслуг — влияния на общественность — я думаю, я могу сказать, что, вероятно, ни один человек в этой великой компании не упустил сегодня увидеть газету или не упустил сегодня услышать что-то, полученное из газеты, что было совершенно неизвестно ему или ей вчера. Из всех тех беспокойных толп, которые сегодня заполнили улицы этого огромного города, то же самое можно сказать как о всеобщем гигантском правиле. Это можно сказать почти в равной степени о самом ярком и самом тусклом, самом большом и самом маленьком провинциальном городе в империи; и это, заметьте, не только в отношении активных, трудолюбивых и здоровых среди населения, но также в отношении прикованных к постели, праздных, слепых, глухих и немых. Теперь, если люди, которые обеспечивают это всепроникающее присутствие, эту удивительную, вездесущую газету, со всяким описанием сведений по каждому предмету человеческого интереса, собранных с огромными усилиями и огромным терпением, часто упражнением трудолюбиво приобретенной способности, соединенной с естественной склонностью, большая часть работы выполняется ночью, в жертву отдыха и сна, и (совершенно отдельно от умственного напряжения) постоянным перенапряжением двух самых деликатных чувств, зрения и слуха — я говорю, если люди, которые через газеты, изо дня в день, или из ночи в ночь, или из недели в неделю, снабжают общественность таким количеством того, что нужно помнить, не имеют праведного требования быть запомненными общественностью в ответ, тогда я заявляю перед Богом, я не знаю ни одного рабочего класса общества, который имеет.