«Самопомощь: Иллюстрации поведения и упорства»

Мы были проинформированы о столь же поразительном примере упорства и прилежания в обучении со стороны французского политического эмигранта в Лондоне. Его первоначальным занятием была работа каменщика, на которой он находил работу некоторое время; но работа стала вялой, он потерял свое место, и бедность смотрела ему в лицо. В своей дилемме он обратился к товарищу-эмигранту, выгодно занятому преподаванием французского языка, и посоветовался с ним, что он должен делать, чтобы заработать на жизнь. Ответ был: «Стань профессором!» «Профессором?» — ответил каменщик. — «Я, который всего лишь рабочий, говорящий только на патуа! Конечно, вы шутите?» «Напротив, я вполне серьезен, — сказал другой, — и снова я советую вам — станьте профессором; поместите себя под мое руководство, и я возьмусь научить вас, как учить других». «Нет, нет!» — ответил каменщик, — «это невозможно; я слишком стар, чтобы учиться; я слишком мало ученый; я не могу быть профессором». Он ушел и снова попытался получить работу по своей специальности. Из Лондона он отправился в провинцию и проехал несколько сотен миль напрасно; он не мог найти хозяина. Вернувшись в Лондон, он пошел прямо к своему бывшему советнику и сказал: «Я пытался везде найти работу и потерпел неудачу; я теперь попробую стать профессором!» Он немедленно поместил себя под обучение; и, будучи человеком близкого прилежания, быстрого восприятия и энергичного интеллекта, он быстро освоил элементы грамматики, правила построения и композиции, и (что ему еще предстояло в значительной степени изучить) правильное произношение классического французского языка. Когда его друг и наставник счел его достаточно компетентным, чтобы взяться за обучение других, была подана заявка на вакансию, объявленную как свободная, и получена; и вот наш ремесленник наконец стал профессором! Случилось так, что семинария, в которую он был назначен, была расположена в пригороде Лондона, где он ранее работал каменщиком; и каждое утро первое, что встречало его глаза при взгляде из окна его гардеробной, была стопка коттеджных дымоходов, которые он сам построил! Он боялся некоторое время, как бы его не узнали в деревне как бывшего рабочего и тем самым не принесли дискредитацию его семинарии, которая была высокого уровня. Но ему не нужно было быть под таким опасением, так как он оказался самым эффективным учителем, и его ученики не раз публично получали комплименты за свои знания французского языка. Тем временем он обеспечил уважение и дружбу всех, кто знал его — коллег-профессоров, а также учеников; и когда история его борьбы, его трудностей и его прошлой истории стала известна им, они восхищались им больше, чем когда-либо.

Сэр Сэмюэл Ромилли был не менее неутомим как самовоспитатель. Сын ювелира, происходящий от французского беженца, он получил мало образования в свои ранние годы, но преодолел все свои недостатки неустанным прилежанием и усилиями, постоянно направленными к одной и той же цели. «Я решил, — говорит он в своей автобиографии, — когда мне было между пятнадцатью и шестнадцатью годами, серьезно применить себя к изучению латыни, из которой я в то время знал немногим больше, чем некоторые из самых знакомых правил грамматики. В течение трех или четырех лет, в течение которых я так применял себя, я прочитал почти каждого прозаика эпохи чистой латыни, за исключением тех, кто рассматривал только технические предметы, такие как Варрон, Колумелла и Цельс. Я трижды прошел через всего Ливия, Саллюстия и Тацита. Я изучил самые знаменитые речи Цицерона и перевел много Гомера. Теренция, Вергилия, Горация, Овидия и Ювенала я читал снова и снова». Он также изучал географию, естественную историю и естественную философию и получил значительное знакомство с общими знаниями. В шестнадцать лет он был отдан в обучение к клерку в Канцелярии; работал усердно; был допущен к адвокатуре; и его трудолюбие и упорство обеспечили успех. Он стал генеральным солиситором при администрации Фокса в 1806 году и неуклонно пробивал себе путь к высочайшей известности в своей профессии. Тем не менее, его всегда преследовало болезненное и почти гнетущее чувство собственных дисквалификаций, и он никогда не переставал трудиться, чтобы исправить их. Его автобиография — это урок поучительных фактов, стоящий томов сентиментальности, и вполне заслуживает внимательного прочтения.

Сэр Вальтер Скотт имел обыкновение приводить случай своего молодого друга Джона Лейдена как один из самых замечательных примеров силы упорства, которые он когда-либо знал. Сын пастуха в одной из самых диких долин Роксбургшира, он был почти полностью самоучкой. Как многие сыновья шотландских пастухов — как Хогг, который научил себя писать, копируя буквы печатной книги, лежа и наблюдая за своим стадом на склоне холма, — как Кэрнс, который, пася овец на Ламмермурах, поднял себя силой прилежания и трудолюбия до профессорской кафедры, которую он теперь так достойно занимает, — как Мюррей, Фергюсон и многие другие, Лейден был рано вдохновлен жаждой знаний. Будучи бедным босоногим мальчиком, он ежедневно проходил шесть или восемь миль через пустоши, чтобы учиться чтению в маленькой деревенской школе Кирктона; и это было все образование, которое он получил; остальное он приобрел сам. Он нашел свой путь в Эдинбург, чтобы посещать колледж там, бросая вызов крайней нищете. Он был впервые обнаружен как завсегдатай маленького книжного магазина, принадлежавшего Арчибальду Констеблю, впоследствии столь хорошо известному как издатель. Он проводил час за часом, сидя на лестнице в воздухе, с каким-нибудь большим фолиантом в руке, забывая о скудной трапезе из хлеба и воды, которая ждала его в его жалком жилище. Доступ к книгам и лекциям составлял все в пределах его желаний. Таким образом, он трудился и сражался у ворот науки, пока его непобедимое упорство не сметало все на своем пути. До того, как он достиг своего девятнадцатого года, он поразил всех профессоров в Эдинбурге своими глубокими знаниями греческого и латинского языков и общей массой информации, которую он приобрел. Обратив свои взгляды на Индию, он искал работу на гражданской службе, но потерпел неудачу. Ему, однако, сообщили, что комиссия помощника хирурга открыта для него. Но он не был хирургом и знал о профессии не больше ребенка. Он мог, однако, учиться. Затем ему сказали, что он должен быть готов сдать экзамен через шесть месяцев! Ничего не испугавшись, он принялся за работу, чтобы приобрести за шесть месяцев то, что обычно требовало трех лет. В конце шести месяцев он получил свою степень с отличием. Скотт и несколько друзей помогли ему снарядиться; и он отплыл в Индию, опубликовав свою прекрасную поэму «Сцены детства». В Индии он обещал стать одним из величайших востоковедов, но был, к несчастью, скошен лихорадкой, пойманной от воздействия, и умер в раннем возрасте.

Жизнь покойного доктора Ли, профессора иврита в Кембридже, представляет собой один из самых замечательных примеров в современные времена силы терпеливого упорства и решительной цели в выработке почетной карьеры в литературе. Он получил свое образование в благотворительной школе в Логноре, недалеко от Шрусбери, но так мало отличился там, что его учитель назвал его одним из самых тупых мальчиков, когда-либо проходивших через его руки. Он был отдан в обучение к плотнику и работал по этой специальности, пока не достиг зрелости. Чтобы занять свои часы досуга, он взялся за чтение; и, поскольку некоторые книги содержали латинские цитаты, он стал желать выяснить, что они означают. Он купил латинскую грамматику и приступил к изучению латыни. Как Стоун, садовник герцога Аргайла, сказал задолго до этого: «Нужно ли знать что-либо большее, чем двадцать четыре буквы, чтобы выучить все остальное, что желаешь?» Ли вставал рано и ложился поздно, и ему удалось освоить латынь до того, как закончилось его обучение. Работая однажды в каком-то месте поклонения, копия греческого Нового Завета попалась ему на глаза, и он немедленно был наполнен желанием выучить этот язык. Он соответственно продал некоторые из своих латинских книг и приобрел греческую грамматику и лексикон. Находя удовольствие в учебе, он вскоре освоил язык. Затем он продал свои греческие книги и купил еврейские, и выучил этот язык, без помощи какого-либо инструктора, без всякой надежды на славу или награду, но просто следуя склонности своего гения. Он затем приступил к изучению халдейского, сирийского и самаритянского диалектов. Но его занятия начали сказываться на его здоровье и привели к болезни глаз из-за его долгих ночных бдений с книгами. Отложив их на время и восстановив свое здоровье, он продолжил свою ежедневную работу. Его характер как торговца был отличным, его дело улучшилось, и его средства позволили ему жениться, что он и сделал, когда ему было двадцать восемь лет. Он решил теперь посвятить себя содержанию своей семьи и отказаться от роскоши литературы; соответственно, он продал все свои книги. Он мог бы оставаться работающим плотником всю свою жизнь, если бы сундук с инструментами, от которого он зависел для пропитания, не был уничтожен огнем, и нужда не смотрела ему в лицо. Он был слишком беден, чтобы купить новые инструменты, поэтому он подумал о том, чтобы учить детей их буквам — профессия, требующая наименьшего возможного капитала. Но хотя он освоил много языков, он был настолько дефектен в общих отраслях знаний, что поначалу не мог учить их. Решительный в цели, однако, он усердно принялся за работу и научил себя арифметике и письму до такой степени, чтобы быть способным передать знание этих отраслей маленьким детям. Его непринужденный, простой и прекрасный характер постепенно привлекал друзей, и приобретения «ученого плотника» стали известны повсюду. Доктор Скотт, соседний священник, получил для него назначение мастера благотворительной школы в Шрусбери и представил его выдающемуся востоковеду. Эти друзья снабжали его книгами, и Ли последовательно освоил арабский, персидский и хиндустани. Он продолжал преследовать свои занятия, находясь на службе в качестве рядового в местной милиции графства; постепенно приобретая большее мастерство в языках. Наконец, его добрый покровитель, доктор Скотт, позволил Ли поступить в Королевский колледж в Кембридже; и после курса обучения, в котором он отличился своими математическими приобретениями, вакансия, возникшая в профессуре арабского и иврита, он был достойно избран, чтобы заполнить почетную должность. Помимо умелого выполнения своих обязанностей в качестве профессора, он добровольно отдавал много своего времени обучению миссионеров, отправляющихся проповедовать Евангелие восточным племенам на их собственном языке. Он также сделал переводы Библии на несколько азиатских диалектов; и, освоив новозеландский язык, он составил грамматику и словарь для двух новозеландских вождей, которые были тогда в Англии, каковые книги теперь находятся в ежедневном использовании в новозеландских школах. Такова, вкратце, замечательная история доктора Сэмюэла Ли; и это лишь аналог многочисленных аналогично поучительных примеров силы упорства в самовоспитании, как это отображено в жизнях многих из самых выдающихся наших литературных и научных людей.

Есть много других прославленных имен, которые можно было бы привести, чтобы доказать истинность общепринятой поговорки, что «никогда не поздно учиться». Даже в преклонном возрасте люди могут сделать многое, если они решат сделать начало. Сэр Генри Спелман не начинал изучение науки, пока ему не было между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами. Франклин был пятидесяти лет, прежде чем он полностью вступил в изучение Натуральной Философии. Драйден и Скотт не были известны как авторы, пока каждый не был в своем сороковом году. Боккаччо было тридцать пять, когда он начал свою литературную карьеру, и Альфьери было сорок шесть, когда он начал изучение греческого. Доктор Арнольд выучил немецкий в преклонном возрасте, с целью чтения Нибура в оригинале; и таким же образом Джеймс Уатт, когда ему было около сорока, работая по своей специальности инструментальщика в Глазго, выучил французский, немецкий и итальянский, чтобы позволить себе читать ценные работы по механической философии, которые существовали на этих языках. Томас Скотт был пятидесяти шести лет, прежде чем он начал учить иврит. Роберт Холл был однажды найден лежащим на полу, мучимый болью, изучая итальянский в своей старости, чтобы позволить себе судить о параллели, проведенной Маколеем между Мильтоном и Данте. Гендель был сорока восьми лет, прежде чем он опубликовал какие-либо из своих великих работ. Действительно, сотни примеров можно было бы привести людей, которые проложили совершенно новый путь и успешно вступили в новые исследования в сравнительно преклонном времени жизни. Никто, кроме легкомысленных или ленивых, не скажет: «Я слишком стар, чтобы учиться».

И здесь мы хотели бы повторить то, что сказали раньше, что не люди гения двигают мир и берут в нем лидерство, столько, сколько люди стойкости, цели и неутомимого трудолюбия. Несмотря на многие неоспоримые примеры скороспелости людей гения, тем не менее верно, что ранняя ловкость не дает никакого указания на высоту, которой достигнет взрослый человек. Скороспелость иногда является симптомом болезни, а не интеллектуальной бодрости. Что становится со всеми «замечательно умными детьми»? Где дуксы и призовые мальчики? Проследите их через жизнь, и часто будет обнаружено, что тупые мальчики, которые были биты в школе, вырвались вперед них. Умные мальчики вознаграждаются, но призы, которые они получают своей большей быстротой и легкостью, не всегда оказываются полезными для них. Что должно быть скорее вознаграждено, так это старание, борьба и послушание; ибо именно юноша, который делает все возможное, хотя и наделен неполноценностью естественных сил, должен быть поощрен выше всех остальных.

Интересная глава могла бы быть написана на тему прославленных тупиц — тупых мальчиков, но блестящих мужчин. У нас есть место, однако, только для нескольких примеров. Пьетро ди Кортона, художник, считался настолько глупым, что его прозвали «Голова Осла», когда он был мальчиком; и Томазо Гвиди был обычно известен как «Тяжелый Том» (Массаччо Томазаччо), хотя прилежанием он впоследствии поднял себя до высочайшего выдающегося положения. Ньютон, когда был в школе, стоял в конце самого низкого класса, кроме одного. Мальчик над Ньютоном, пнув его, тупица показал свою смелость, вызвав его на бой, и победил его. Затем он принялся за работу с волей и решил также победить своего антагониста как ученика, что он и сделал, поднявшись на вершину своего класса. Многие из наших величайших богословов были чем угодно, только не скороспелыми. Исаак Барроу, когда был мальчиком в школе Чартерхаус, был печально известен главным образом своим сильным темпераментом, драчливыми привычками и пословицей лени как ученик; и он причинил такое горе своим родителям, что его отец имел обыкновение говорить, что, если Богу угодно забрать у него кого-либо из его детей, он надеялся, что это может быть Исаак, наименее многообещающий из них всех. Адам Кларк, когда был мальчиком, был провозглашен своим отцом «тяжким тупицей»; хотя он мог катать большие камни. Дин Свифт был «ощипан» в Дублинском университете и получил свою рекомендацию в Оксфорд только «специальной милостью». Хорошо известный доктор Чалмерс и доктор Кук были мальчиками вместе в приходской школе Сент-Эндрюса; и они были найдены настолько глупыми и озорными, что мастер, раздраженный сверх меры, уволил их обоих как неисправимых тупиц.

Блестящий Шеридан показал так мало способностей в детстве, что был представлен своей матерью наставнику с комплиментарным дополнением, что он был неисправимым тупицей. Вальтер Скотт был почти тупицей в детстве, всегда гораздо более готовым к «перепалке», чем способным к своим урокам. В Эдинбургском университете профессор Далзелл вынес ему приговор, что «Тупицей он был, и тупицей он останется». Чаттертон был возвращен на руки своей матери как «дурак, из которого ничего нельзя сделать». Бернс был тупым мальчиком, хорошим только в атлетических упражнениях. Голдсмит говорил о себе как о растении, которое цвело поздно. Альфьери покинул колледж не мудрее, чем вошел в него, и не начинал исследований, которыми отличился, пока не пробежал пол-Европы. Роберт Клайв был тупицей, если не негодяем, в юности; но всегда полон энергии, даже в плохом. Его семья, рада избавиться от него, отправила его в Мадрас; и он дожил до того, чтобы заложить основы британской власти в Индии. Наполеон и Веллингтон были оба тупыми мальчиками, не отличаясь ничем в школе. О первом герцогиня д’Абрантес говорит: «у него было хорошее здоровье, но в других отношениях он был как другие мальчики».

Улисс Грант, главнокомандующий Соединенных Штатов, был назван «Бесполезным Грантом» своей матерью — он был таким тупым и неуклюжим в детстве; и Стоунволл Джексон, величайший лейтенант Ли, был в своей юности главным образом отмечен своей медлительностью. Будучи учеником в Военной академии Вест-Пойнт, он был, однако, одинаково замечателен своим неутомимым прилежанием и упорством. Когда задача была поставлена перед ним, он никогда не оставлял ее, пока не освоил ее; и он никогда не притворялся, что обладает знаниями, которые не приобрел полностью. «Снова и снова, — писал тот, кто знал его, — когда его вызывали отвечать на вопросы в декламации дня, он отвечал: «Я еще не смотрел на это; я был занят освоением декламации вчерашнего дня или дня до этого». Результатом было то, что он выпустился семнадцатым в классе из семидесяти. Вероятно, во всем классе не было мальчика, которому Джексон в начале не был бы уступающим в знаниях и достижениях; но в конце гонки у него было только шестнадцать перед ним, и он обогнал не менее пятидесяти трех. О нем говорили его современники, что если бы курс был десять лет вместо четырех, Джексон выпустился бы во главе своего класса».

Джон Говард, филантроп, был еще одним прославленным «тупицей», который за семь лет обучения в школе почти ничему не научился. Стефенсон в юности отличался главным образом своим мастерством в метании камней и борьбе, а также прилежанием в работе. Блестящий сэр Гемфри Дэви был не умнее других мальчиков: его учитель, доктор Кардью, однажды сказал о нем: «Пока он был у меня, я не мог разглядеть тех способностей, которыми он впоследствии так прославился». Действительно, сам Дэви в зрелые годы считал удачей, что в школе ему позволяли «наслаждаться такой праздностью». Уатт был нерадивым учеником, вопреки историям, рассказываемым о его ранней одаренности; но он обладал более ценными качествами — терпением и упорством, и именно благодаря им, а также тщательно развиваемой изобретательности, он смог усовершенствовать свою паровую машину.

То, что доктор Арнольд говорил о мальчиках, в равной степени справедливо и для мужчин: разница между одним и другим заключается не столько в таланте, сколько в энергии. При наличии упорства энергия вскоре становится привычкой. Если у «тупицы» есть настойчивость и прилежание, он неизбежно обгонит более способного товарища, лишенного этих качеств. Медленно, но верно — вот залог успеха. Именно упорство объясняет, почему положение мальчиков в школе так часто меняется в реальной жизни; и любопытно наблюдать, как некоторые, кто был тогда так умен, впоследствии стали столь заурядными, в то время как другие, «тупые» мальчики, от которых ничего не ожидали, медленные в своих способностях, но верные в своем темпе, заняли положение лидеров. Автор этой книги в детстве учился в одном классе с одним из величайших «тупиц». Один учитель за другим пытались применить к нему свое мастерство, но безуспешно. Телесные наказания, колпак дурака, уговоры и искренние просьбы — все было тщетно. Иногда пробовали ставить его первым в классе, и любопытно было наблюдать, с какой быстротой он скатывался на неизбежное последнее место. Учителя махнули на юношу рукой как на неисправимого тупицу — один из них назвал его «непроходимым болваном». И все же, несмотря на свою медлительность, этот «тупица» обладал своего рода упорством в достижении цели, которое росло вместе с его силой и мужанием; и, как ни странно, когда он наконец начал участвовать в практических делах, оказалось, что он опережает большинство своих школьных товарищей, а со временем оставил многих из них далеко позади. В последний раз, когда автор слышал о нем, он был главным магистратом своего родного города.

Черепаха на верном пути обгонит скакуна, сбившегося с дороги. Неважно, медлителен ли юноша, лишь бы он был прилежен. Быстрота ума может даже оказаться недостатком, поскольку мальчик, который легко учится, часто так же легко и забывает; а также потому, что он не видит необходимости развивать то качество прилежания и упорства, которое более медлительный юноша вынужден проявлять и которое оказывается столь ценным элементом в формировании любого характера. Дэви сказал: «Тем, кто я есть, я стал благодаря самому себе»; и это справедливо для всех.

В заключение: лучшее образование мы получаем не от учителей в школе или колледже, а благодаря собственному усердному самообразованию, когда становимся взрослыми. Поэтому родителям не следует слишком спешить с тем, чтобы форсировать развитие талантов своих детей. Пусть они наблюдают и ждут терпеливо, позволяя доброму примеру и спокойному воспитанию делать свое дело, а остальное предоставят Провидению. Пусть они позаботятся о том, чтобы юноша, благодаря свободному упражнению своих телесных сил, обладал полным запасом физического здоровья; пусть твердо поставят его на путь самовоспитания; тщательно тренируют его привычки к прилежанию и упорству; и по мере взросления, если в нем есть правильный стержень, он сможет энергично и эффективно совершенствовать себя.

ГЛАВА XII. Пример — Модели.

«Их призраки встают пред нами вечно, / Братья наши, что выше нас, но единокровны; / У постели и за столом они властвуют над нами, / С красотой во взорах и благом в словах». — Джон Стерлинг.

«Детей можно задушить, но Деяния — никогда; они обладают неразрушимой жизнью, как в нашем сознании, так и вне его». — Джордж Элиот.

«Нет такого действия человека в этой жизни, которое не было бы началом столь длинной цепи последствий, что никакое человеческое провидение не способно заглянуть до самого конца». — Томас из Малмсбери.

Пример — один из самых могущественных наставников, хотя он и учит без слов. Это практическая школа человечества, действующая через поступки, которые всегда убедительнее слов. Наставление может указать нам путь, но именно молчаливый непрерывный пример, передаваемый нам через привычки и живущий с нами на деле, ведет нас вперед. Добрый совет имеет свой вес: но без сопровождения доброго примера он имеет сравнительно небольшое влияние; и можно заметить, что обычная поговорка «Делай, как я говорю, а не как я делаю» в реальном жизненном опыте обычно оборачивается наоборот.

Все люди более или менее склонны учиться скорее глазами, чем ушами; и то, что видишь на деле, производит гораздо более глубокое впечатление, чем то, что просто прочитано или услышано. Это особенно верно в ранней юности, когда глаз является главным проводником знаний. Все, что видят дети, они бессознательно имитируют. Они незаметно начинают походить на тех, кто их окружает, — подобно тому как насекомые принимают окраску листьев, которыми питаются. Отсюда огромное значение домашнего воспитания. Ибо какой бы ни была эффективность школ, примеры, подаваемые в наших Домах, всегда будут иметь гораздо большее влияние на формирование характеров наших будущих мужчин и женщин. Дом — это кристалл общества, ядро национального характера; и из этого источника, будь он чистым или оскверненным, исходят привычки, принципы и максимы, которые управляют как общественной, так и частной жизнью. Нация начинается с детской. Само общественное мнение по большей части является продуктом дома; и лучшая филантропия берет начало у домашнего очага. «Любовь к маленькому отряду, к которому мы принадлежим в обществе, — говорит Берк, — это зародыш всех общественных привязанностей». Из этой маленькой центральной точки человеческие симпатии могут распространяться во все расширяющемся круге, пока не охватят весь мир; ибо, хотя истинная филантропия, подобно милосердию, начинается дома, она, безусловно, не заканчивается на этом.

Поэтому пример в поведении, даже в казалось бы тривиальных вопросах, имеет немалое значение, поскольку он постоянно вплетается в жизни других людей, способствуя формированию их натуры в лучшую или худшую сторону. Характеры родителей таким образом постоянно повторяются в их детях; и акты привязанности, дисциплины, трудолюбия и самообладания, которые они ежедневно демонстрируют, живут и действуют, когда все остальное, что могло быть усвоено на слух, давно забыто. Поэтому один мудрец привык называть своих детей своим «будущим состоянием». Даже безмолвное действие и неосознанный взгляд родителя могут наложить отпечаток на характер, который никогда не изгладится; и кто может сказать, сколько дурных поступков было предотвращено мыслью о каком-нибудь добром родителе, чью память дети не могут запятнать совершением недостойного дела или потаканием нечистой мысли? Самые пустяки таким образом приобретают важность, влияя на характеры людей. «Поцелуй моей матери, — сказал Уэст, — сделал меня художником». Именно от направления таких кажущихся мелочей в детстве главным образом зависят будущее счастье и успех людей. Фоуэлл Бакстон, занимая высокое и влиятельное положение в жизни, писал своей матери: «Я постоянно чувствую, особенно в действиях и усилиях ради других, последствия принципов, рано заложенных вами в моем сознании». Бакстон также привык с благодарностью вспоминать обязательства, которыми он был обязан неграмотному человеку, егерю по имени Абрахам Пластоу, с которым он играл, ездил верхом и охотился — человеку, который не умел ни читать, ни писать, но был полон природного здравого смысла и житейской мудрости. «Что делало его особенно ценным, — говорит Бакстон, — так это его принципы честности и достоинства. Он никогда не говорил и не делал в отсутствие моей матери того, что она не одобрила бы. Он всегда придерживался высочайшего стандарта честности и наполнял наши юные умы чувствами столь же чистыми и благородными, какие можно найти в сочинениях Сенеки или Цицерона. Таким был мой первый наставник, и, должен добавить, мой лучший».

Лорд Лэнгдейл, оглядываясь на достойный пример, поданный ему матерью, заявил: «Если бы весь мир положить на одну чашу весов, а мою мать на другую, мир перевесил бы». Миссис Шиммель Пеннинк в старости привыкла вспоминать личное влияние, которое ее мать оказывала на общество, в котором она вращалась. Когда она входила в комнату, это сразу же повышало тон разговора и как бы очищало моральную атмосферу — все, казалось, начинали дышать свободнее и держаться прямее. «В ее присутствии, — говорит дочь, — я на время превращалась в другого человека». Настолько моральное здоровье зависит от моральной атмосферы, которой дышат, и столь велико влияние, ежедневно оказываемое родителями на своих детей тем, что они живут у них на глазах, что, пожалуй, лучшую систему родительского наставления можно было бы свести к двум словам: «Совершенствуй себя».

Есть что-то торжественное и пугающее в мысли, что нет ни одного поступка или слова, совершенного человеком, которое не влекло бы за собой цепь последствий, конец которых мы, возможно, никогда не проследим. Нет ни одного, которое в той или иной степени не окрашивало бы нашу жизнь и незаметно не влияло бы на жизни окружающих нас людей. Доброе дело или слово будет жить, даже если мы не увидим, как оно приносит плоды, но так же будет жить и дурное; и никто не является настолько незначительным, чтобы быть уверенным, что его пример не принесет добра, с одной стороны, или зла, с другой. Души людей не умирают: они продолжают жить и ходить среди нас. Это была прекрасная и верная мысль, высказанная мистером Дизраэли в Палате общин по поводу смерти Ричарда Кобдена, что «он был одним из тех людей, которые, хотя и не присутствуя, все еще оставались членами этой Палаты, которые были независимы от роспусков, от капризов избирателей и даже от хода времени».

В жизни человека, даже в этом мире, действительно есть сущность бессмертия. Ни один индивид во вселенной не стоит особняком; он является составной частью системы взаимных зависимостей; и своими отдельными действиями он либо увеличивает, либо уменьшает сумму человеческого блага сейчас и навсегда. Как настоящее укоренено в прошлом, и жизни и примеры наших предков до сих пор в значительной степени влияют на нас, так и мы своими ежедневными поступками способствуем формированию состояния и характера будущего. Человек — это плод, сформированный и созревший благодаря культуре всех прошедших веков; и живущее поколение продолжает магнитный ток действия и примера, призванный связать самое отдаленное прошлое с самым далеким будущим. Поступки человека не умирают бесследно; и хотя его тело может превратиться в прах и воздух, его добрые или злые дела все равно будут приносить плоды по своему роду и влиять на будущие поколения на все грядущие времена. Именно в этом важном и торжественном факте заключается великая опасность и ответственность человеческого существования.

Мистер Бэббидж настолько мощно выразил эту идею в благородном отрывке одного из своих сочинений, что мы осмелимся процитировать его слова здесь: «Каждый атом, — говорит он, — запечатленный добром или злом, сохраняет в себе движения, которые придали ему философы и мудрецы, смешанные и объединенные десятью тысячами способов со всем, что никчемно и низко; сам воздух — это одна огромная библиотека, на страницах которой навеки записано все, что человек когда-либо сказал или прошептал. Там, в их неизменных, но безошибочных знаках, смешанные с самыми ранними, как и с самыми последними вздохами смертных, стоят навеки записанными неисполненные обеты, невыполненные обещания; увековечивая в объединенных движениях каждой частицы свидетельство изменчивой воли человека. Но если воздух, которым мы дышим, является неизменным историком чувств, которые мы высказали, то земля, воздух и океан являются, подобным же образом, вечными свидетелями поступков, которые мы совершили; тот же принцип равенства действия и противодействия применим и к ним. Никакое движение, вызванное естественными причинами или человеческим вмешательством, никогда не стирается... Если Всевышний начертал на челе первого убийцы неизгладимый и видимый знак его вины, Он также установил законы, по которым каждый последующий преступник не менее неотвратимо прикован к свидетельству своего преступления; ибо каждый атом его смертного тела, через какие бы изменения ни проходили его разрозненные частицы, все равно будет сохранять, прилипшее к нему, через любую комбинацию, некоторое движение, производное от того самого мышечного усилия, которым было совершено само преступление».

Таким образом, каждый наш поступок или слово, так же как и каждый поступок, свидетелями которого мы являемся, или слово, которое мы слышим, несет в себе влияние, которое распространяется и окрашивает не только всю нашу будущую жизнь, но и дает почувствовать себя во всем строе общества. Мы можем не проследить, и, по правде говоря, не можем проследить, как это влияние переходит в действие в его различных разветвлениях среди наших детей, наших друзей или соратников; но оно, безусловно, существует, работая вечно. И в этом заключается великая значимость подачи доброго примера — молчаливого учения, которое даже самый бедный и наименее значительный человек может практиковать в своей повседневной жизни. Нет никого настолько смиренного, кто не был бы обязан другим этим простым, но бесценным наставлением. Даже самое скромное положение может быть таким образом сделано полезным; ибо свет, поставленный в низком месте, светит так же верно, как и тот, что поставлен на холме. Повсюду и почти при любых обстоятельствах, какими бы внешне неблагоприятными они ни были — в вересковых хижинах, в деревенских селениях, в тесных переулках больших городов — истинный человек может расти. Тот, кто возделывает участок земли, едва ли больший, чем нужно для его могилы, может работать так же верно и с такой же пользой, как и наследник тысяч. Самая обычная мастерская может таким образом быть школой трудолюбия, науки и доброй морали, с одной стороны; или праздности, глупости и порочности, с другой. Все зависит от отдельных людей и от того, как они используют возможности для добра, которые им предоставляются.

Жизнь, прожитая достойно, характер, поддерживаемый прямодушно, — это немалое наследство, которое можно оставить своим детям и миру; ибо это самый красноречивый урок добродетели и самый суровый упрек пороку, в то же время оставаясь непреходящим источником богатства лучшего рода. Хорошо тем, кто может сказать, как Поуп в ответ на сарказм лорда Херви: «Я считаю достаточным, что мои родители, какими бы они ни были, никогда не заставляли меня краснеть, и что их сын, каков бы он ни был, никогда не стоил им ни слезинки».

Недостаточно говорить другим, что им делать, нужно демонстрировать сам пример делания. То, что миссис Чизхолм описала миссис Стоу как секрет своего успеха, применимо ко всей жизни. «Я обнаружила, — сказала она, — что если мы хотим, чтобы что-то было сделано, мы должны взяться за работу и сделать: нет никакого смысла просто говорить — никакого вообще». Это плохое красноречие, которое лишь показывает, как человек может говорить. Если бы миссис Чизхолм удовлетворилась чтением лекций, ее проект, была она убеждена, никогда не вышел бы за пределы разговоров; но когда люди увидели, что она делает и чего уже достигла, они присоединились к ее взглядам и пришли ей на помощь. Следовательно, самый благотворный деятель — это не тот, кто говорит самые красноречивые вещи или даже кто мыслит наиболее возвышенно, а тот, кто совершает самые красноречивые поступки.

Люди с истинным сердцем, даже на самом скромном месте в жизни, которые являются энергичными деятелями, могут таким образом дать импульс добрым делам, несоразмерный, по-видимому, их реальному положению в обществе. Томас Райт мог бы говорить об исправлении преступников, а Джон Паундс — о необходимости школ для бедных, и при этом ничего не сделать; вместо этого они просто взялись за работу, не имея в уме никакой другой идеи, кроме идеи делания, а не говорения. И о том, как пример даже самого бедного человека может повлиять на общество, послушайте, что доктор Гатри, апостол движения школ для бедных, говорит о влиянии, которое пример Джона Паундса, скромного портсмутского сапожника, оказал на его собственную рабочую карьеру:

«Интерес, который я был побужден проявить к этому делу, является примером того, как по Провидению судьба человека — его жизненный путь, подобно течению реки, — может быть определена и затронута самыми тривиальными обстоятельствами. Довольно любопытно — по крайней мере, мне интересно это помнить, — что именно благодаря картине я впервые заинтересовался школами для бедных — благодаря картине в старом, безвестном, приходящем в упадок городке, который стоит на берегах залива Ферт-оф-Форт, месте рождения Томаса Чалмерса. Я поехал посмотреть это место много лет назад; и, зайдя в гостиницу подкрепиться, я обнаружил, что комната была увешана картинами пастушек с их посохами и моряков в праздничных нарядах, не особенно интересными. Но над камином висела большая гравюра, более респектабельная, чем ее соседи, на которой была изображена комната сапожника. Сапожник был там сам, очки на носу, старый башмак между коленями — массивный лоб и твердый рот указывали на большую решительность характера, а из-под его густых бровей доброта светилась на нескольких бедных оборванных мальчиков и девочек, которые стояли за своими уроками вокруг занятого сапожника. Мое любопытство было пробуждено; и в надписи я прочитал, как этот человек, Джон Паундс, сапожник в Портсмуте, сжалившись над множеством бедных оборванных детей, оставленных священниками, магистратами, дамами и джентльменами на произвол судьбы на улицах, — как, подобно доброму пастырю, он собрал этих несчастных изгоев — как он приучал их к Богу и к миру — и как, зарабатывая свой хлеб насущный в поте лица своего, он спас от нищеты и сохранил для общества не менее пятисот этих детей. Мне стало стыдно за себя. Я почувствовал упрек за то малое, что я сделал. Мои чувства были затронуты. Я был поражен достижениями этого человека; и я хорошо помню, как в порыве энтузиазма сказал своему спутнику (и я не видел в свои более спокойные и хладнокровные моменты причин отказываться от сказанного): «Этот человек — честь для человечества и заслуживает самого высокого памятника, когда-либо воздвигнутого на берегах Британии». Я взялся за историю этого человека и обнаружил, что она одухотворена духом Того, Кто «имел сострадание к множеству». Джон Паундс был к тому же умным человеком; и, подобно Павлу, если он не мог привлечь бедного мальчика иначе, он привлекал его искусством. Его можно было увидеть преследующим оборванного мальчика вдоль набережных и принуждающим его прийти в школу не силой полицейского, а силой горячей картофелины. Он знал любовь ирландца к картофелю; и Джона Паундса можно было увидеть бегущим, держа под носом мальчика картофелину, как ирландец, очень горячую и с кожурой, такой же оборванной, как он сам. Когда придет день, когда честь будет воздана тем, кому она причитается, я могу представить толпу тех, чью славу воспевали поэты и чьей памяти были воздвигнуты памятники, расступающуюся, как волна, и, пропуская великих, благородных и могущественных мира сего, этот бедный, безвестный старик выходит вперед и получает особое внимание Того, Кто сказал: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне».

Воспитание характера — это во многом вопрос моделей; мы формируем себя так бессознательно по характерам, манерам, привычкам и мнениям тех, кто нас окружает. Хорошие правила могут сделать многое, но хорошие модели — гораздо больше; ибо в последних у нас есть наставление в действии — мудрость в работе. Доброе увещевание и дурной пример строят одной рукой, чтобы разрушить другой. Отсюда огромное значение проявления большой осторожности при выборе товарищей, особенно в юности. У молодых людей есть магнитное притяжение, которое незаметно стремится уподобить их друг другу. Мистер Эджворт был настолько твердо убежден, что из симпатии они невольно подражают или перенимают тон компании, в которой вращаются, что считал крайне важным, чтобы их учили выбирать самые лучшие модели. «Никакой компании или хорошая компания» — вот был его девиз. Лорд Коллингвуд, написав молодому другу, сказал: «Прими за правило, что лучше быть одному, чем в дурной компании. Пусть твои товарищи будут такими же, как ты, или лучше; ибо достоинство человека всегда будет определяться достоинством его компании». Замечание знаменитого доктора Сиденхема гласило, что каждый рано или поздно станет лучше или хуже от того, что просто поговорил с хорошим или плохим человеком. Как сэр Питер Лели взял за правило никогда не смотреть на плохую картину, если мог этого избежать, полагая, что всякий раз, когда он это делает, его кисть получает от нее пятно, так и всякий, кто решает часто смотреть на низкий образец человечества и посещать его общество, не может не уподобляться постепенно этому сорту модели.

Поэтому молодым людям рекомендуется искать общения с хорошими людьми и всегда стремиться к более высокому стандарту, чем они сами. Фрэнсис Хорнер, говоря о преимуществах для себя от прямого личного общения с высокомыслящими, умными людьми, сказал: «Я не могу не признать, что получил от них больше интеллектуального развития, чем от всех книг, которые я перелистал». Лорд Шелберн (впоследствии маркиз Лэнсдаун), будучи молодым человеком, нанес визит почтенному Мальзербу и был настолько впечатлен им, что сказал: «Я много путешествовал, но никогда не был так впечатлен личным контактом с каким-либо человеком; и если я когда-нибудь совершу что-то доброе в течение своей жизни, я уверен, что воспоминание о г-не де Мальзербе будет воодушевлять мою душу». Так и Фоуэлл Бакстон всегда был готов признать мощное влияние, оказанное на формирование его характера в ранней жизни примером семьи Герни: «Это окрасило всю мою жизнь», — говорил он. Говоря о своем успехе в Дублинском университете, он признался: «Я не могу приписать это ничему, кроме моих визитов в Эрлхэм». Именно от Герни он «подхватил инфекцию» самосовершенствования.

Контакт с хорошими людьми никогда не перестает приносить добро, и мы уносим с собой часть этого благословения, подобно тому как одежда путешественников сохраняет аромат цветов и кустарников, через которые они прошли. Те, кто близко знал покойного Джона Стерлинга, говорили о благотворном влиянии, которое он оказывал на всех, с кем вступал в личный контакт. Многие были обязаны ему своим первым пробуждением к высшему бытию; от него они узнали, что они такое и чем должны быть. Мистер Тренч говорит о нем: «Невозможно было войти в контакт с его благородной натурой, не чувствуя себя в некоторой степени облагороженным и вознесенным, как я всегда чувствовал, когда покидал его, в более высокую область объектов и целей, чем та, в которой человек склонен привычно пребывать». Именно так всегда действует благородный характер; мы незаметно возвышаемся благодаря ему и не можем не чувствовать так же, как он, и не приобрести привычку смотреть на вещи в том же свете. Таково магическое действие и противодействие умов друг на друга.

Художники также чувствуют себя возвышенными от контакта с художниками, более великими, чем они сами. Так, гений Гайдна был впервые зажжен Генделем. Услышав его игру, пыл Гайдна к музыкальной композиции был сразу же возбужден, и если бы не это обстоятельство, он сам верил, что никогда не написал бы «Сотворение мира». Говоря о Генделе, он сказал: «Когда он хочет, он бьет как удар молнии»; и в другой раз: «Нет ни одной ноты у него, которая не пускала бы кровь». Скарлатти был еще одним из горячих поклонников Генделя, следовавшим за ним по всей Италии; впоследствии, говоря о великом мастере, он крестился в знак восхищения. Истинные художники никогда не перестают великодушно признавать величие друг друга. Так, восхищение Бетховена Шерубини было царственным: и он горячо приветствовал гений Шуберта: «Поистине, — сказал он, — в Шуберте живет божественный огонь». Когда Норткот был еще юношей, он питал такое восхищение к Рейнольдсу, что, когда великий художник однажды присутствовал на публичном собрании в Девоншире, мальчик пробился сквозь толпу и подошел так близко к Рейнольдсу, что коснулся полы его пальто, «что я и сделал, — говорит Норткот, — с большим удовлетворением для своего ума», — истинное прикосновение юношеского энтузиазма в его восхищении гением.

Пример храбрых — это вдохновение для робких, их присутствие пронизывает каждую фибру. Отсюда чудеса доблести, так часто совершаемые обычными людьми под предводительством героических личностей. Само воспоминание о делах доблестных мужей волнует кровь людей, как звук трубы. Жижка завещал свою кожу использовать как барабан, чтобы вдохновлять доблесть богемцев. Когда Скандербег, принц Эпира, умер, турки хотели завладеть его костями, чтобы каждый мог носить кусочек у сердца, надеясь таким образом обрести часть той отваги, которую он проявлял при жизни и которую они так часто испытывали в бою. Когда доблестный Дуглас, неся сердце Брюса в Святую Землю, увидел одного из своих рыцарей, окруженного и сильно теснимого сарацинами, он снял с шеи серебряный футляр, содержащий завещание героя, и, бросив его в самую гущу своих врагов, закричал: «Иди первым в бой, как ты привык делать, а Дуглас последует за тобой или умрет»; и, сказав это, он бросился вперед к тому месту, где он упал, и был там убит.

Главная польза биографии заключается в благородных моделях характера, которыми она изобилует. Наши великие предки все еще живут среди нас в записях своих жизней, а также в делах, которые они совершили, которые тоже живут; все еще сидят с нами за столом и держат нас за руку; предоставляя примеры для нашей пользы, которые мы можем изучать, восхищаться и подражать. Действительно, всякий, кто оставил после себя запись благородной жизни, завещал потомству непреходящий источник блага, ибо он служит моделью для других, чтобы формировать себя по ней во все грядущие времена; все еще вдыхая свежую жизнь в людей, помогая им воспроизвести его жизнь заново и проиллюстрировать его характер в других формах. Поэтому книга, содержащая жизнь истинного человека, полна драгоценных семян. Это все еще живой голос; это интеллект. Используя слова Мильтона, «это драгоценная жизненная кровь мастерского духа, забальзамированная и сохраненная специально для жизни за пределами жизни». Такая книга никогда не перестает оказывать возвышающее и облагораживающее влияние. Но, прежде всего, есть Книга, содержащая самый высокий Пример, поставленный перед нами, чтобы формировать по нему наши жизни в этом мире — наиболее подходящий для всех потребностей нашего ума и сердца — пример, которому мы можем только следовать издалека и ощущать,

«Подобно растениям или лозам, которые никогда не видели солнца, / Но мечтают о нем и гадают, где оно может быть, / И делают все возможное, чтобы взобраться и добраться до него».

Опять же, ни один молодой человек не может подняться после прочтения таких жизней, как жизни Бакстона и Арнольда, не почувствовав, что его ум и сердце стали лучше, а его лучшие решения укрепились. Такие биографии увеличивают уверенность человека в себе, демонстрируя, какими могут быть люди и что они могут делать; укрепляя его надежды и возвышая его цели в жизни. Иногда молодой человек открывает себя в биографии, как Корреджо почувствовал в себе пробуждение гения, созерцая работы Микеланджело: «И я тоже художник», — воскликнул он. Сэр Сэмюэл Ромилли в своей автобиографии признался, что на него сильно повлияла жизнь великого и благородного французского канцлера Дагессо: «Работы Томаса, — говорит он, — попали мне в руки, и я с восхищением прочитал его «Похвальное слово Дагессо»; и карьера чести, которую, как он представил, прошел этот прославленный магистрат, в значительной степени возбудила мой пыл и амбиции и открыла моему воображению новые пути славы».

Франклин привык приписывать свою полезность и известность тому, что он рано прочитал «Очерки о делании добра» Коттона Мэзера — книгу, которая выросла из собственной жизни Мэзера. И посмотрите, как добрый пример влечет за собой других людей и распространяется через будущие поколения во всех странах. Ибо Сэмюэл Дрю утверждает, что он выстроил свою собственную жизнь, и особенно свои деловые привычки, по модели, оставленной в записи Бенджамином Франклином. Таким образом, невозможно сказать, куда может не дойти добрый пример или где он закончится, если он вообще имеет конец. Отсюда преимущество, в литературе, как и в жизни, поддерживать лучшее общество, читать лучшие книги и мудро восхищаться и подражать лучшим вещам, которые мы находим в них. «В литературе, — сказал лорд Дадли, — я люблю ограничиваться лучшей компанией, которая состоит главным образом из моих старых знакомых, с которыми я желаю стать более близким; и я подозреваю, что в девяти случаях из десяти выгоднее, если не приятнее, прочитать старую книгу еще раз, чем читать новую в первый раз».

Иногда книга, содержащая благородный образец жизни, взятая наугад, просто с целью прочитать ее как времяпрепровождение, как известно, вызывала энергии, о существовании которых раньше не подозревали. Альфьери был впервые увлечен литературой, прочитав «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. Лойола, будучи солдатом, служившим при осаде Памплоны и слегшим от опасной раны в ногу, попросил книгу, чтобы отвлечь свои мысли: ему принесли «Жития святых», и их чтение настолько воспламенило его ум, что он решил с тех пор посвятить себя основанию религиозного ордена. Лютер, подобным же образом, был вдохновлен на великие труды своей жизни прочтением «Жизни и сочинений Яна Гуса». Доктор Вольф был стимулирован начать свою миссионерскую карьеру, прочитав «Жизнь Франциска Ксаверия»; и книга зажгла в его юной груди страсть, самую искреннюю и пылкую, посвятить себя делу всей своей жизни. Уильям Кэри также получил первую идею начать свои возвышенные труды в качестве миссионера из прочтения «Путешествий капитана Кука».

Фрэнсис Хорнер привык отмечать в своем дневнике и письмах книги, которыми он был наиболее усовершенствован и под влиянием которых находился. Среди них были «Похвальное слово Галлеру» Кондорсе, «Рассуждения» сэра Джошуа Рейнольдса, сочинения Бэкона и «Отчет Бернета о сэре Мэтью Хейле». Прочтение последней упомянутой книги — портрета чуда трудолюбия — Хорнер говорит, наполнило его энтузиазмом. О «Похвальном слове Галлеру» Кондорсе он сказал: «Я никогда не встаю после рассказа о таких людях без своего рода трепещущего сердцебиения, которое, я не знаю, следует ли мне назвать восхищением, амбицией или отчаянием». А говоря о «Рассуждениях» сэра Джошуа Рейнольдса, он сказал: «После сочинений Бэкона нет книги, которая более мощно побуждала бы меня к самовоспитанию. Он один из первых людей гения, который снизошел до того, чтобы сообщить миру о шагах, с помощью которых достигается величие. Уверенность, с которой он утверждает всемогущество человеческого труда, имеет эффект ознакомления своего читателя с идеей, что гений — это скорее приобретение, чем дар; в то время как со всем этим так естественно и красноречиво смешано самое возвышенное и страстное восхищение совершенством, что в целом нет книги с более воспалительным эффектом». Примечательно, что сам Рейнольдс приписывал свой первый страстный импульс к изучению искусства чтению рассказа Ричардсона о великом художнике; и Хейдон был подобным же образом впоследствии воспламенен следовать тому же занятию, читая о карьере Рейнольдса. Таким образом, храбрая и стремящаяся жизнь одного человека зажигает пламя в умах других людей с похожими способностями и импульсом; и там, где есть столь же энергичные усилия, почти наверняка последуют такое же отличие и успех. Таким образом, цепь примера переносится сквозь время в бесконечной последовательности звеньев — восхищение возбуждает подражание и увековечивает истинную аристократию гения.

Одним из самых ценных и одним из самых заразительных примеров, которые могут быть поставлены перед молодыми, является пример веселой работы. Веселость придает эластичность духу. Призраки бегут перед ней; трудности не вызывают отчаяния, ибо они встречают их с надеждой, и ум приобретает ту счастливую склонность улучшать возможности, которая редко не приводит к успеху. Пылкий дух — это всегда здоровый и счастливый дух; работающий весело сам и стимулирующий других к работе. Это придает достоинство даже самым обычным занятиям. Самая эффективная работа — это также обычно работа от всего сердца — та, которая проходит через руки или голову того, чье сердце радостно. Юм привык говорить, что он предпочел бы обладать веселым нравом — склонным всегда смотреть на светлую сторону вещей, — чем с мрачным умом быть владельцем поместья в десять тысяч фунтов в год. Гранвиль Шарп, среди своих неутомимых трудов в пользу рабов, утешал себя по вечерам, принимая участие в пении и инструментальных концертах в доме своего брата, пел или играл на флейте, кларнете или гобое; а на воскресных вечерних ораториях, когда играли Генделя, он бил в литавры. Он также баловался, хотя и скупо, рисованием карикатур. Фоуэлл Бакстон также был исключительно веселым человеком; получая особое удовольствие от полевых видов спорта, от езды по стране со своими детьми и от участия во всех их домашних развлечениях.

В другой сфере деятельности доктор Арнольд был благородным и веселым работником, бросавшимся в великое дело своей жизни, обучение и преподавание молодых людей, всем своим сердцем и душой. В его замечательной биографии сказано, что «самым примечательным в кругу Лейлхэма была удивительная здоровитость тона, которая там преобладала. Это было место, где вновь прибывший сразу чувствовал, что идет великая и серьезная работа. Каждого ученика заставляли почувствовать, что для него есть работа; что его счастье, как и его долг, заключается в том, чтобы делать эту работу хорошо. Отсюда невыразимый задор передавался чувству молодого человека о жизни; странная радость охватывала его при осознании того, что у него есть средства быть полезным, а значит, и быть счастливым; и глубокое уважение и горячая привязанность возникали к тому, кто научил его так ценить жизнь и самого себя, и свою работу и миссию в мире. Все это основывалось на широте и всесторонности характера Арнольда, а также на его поразительной правдивости и реальности; на нелицемерном уважении, которое он питал к работе всех видов, и чувстве, которое он имел о ее ценности, как для сложной совокупности общества, так и для роста и защиты индивида. Во всем этом не было возбуждения; никакой предрасположенности к одному классу работы перед другим; никакого энтузиазма к какой-либо односторонней цели: но смиренное, глубокое и самое религиозное сознание того, что работа — это назначенное призвание человека на земле; цель, для которой были даны его различные способности; элемент, в котором его природа предназначена развиваться, и в котором должно лежать его прогрессивное продвижение к небесам». Среди многих ценных людей, подготовленных для общественной жизни и полезности Арнольдом, был доблестный Ходсон из «Лошадей Ходсона», который, написав домой из Индии много лет спустя, так отозвался о своем почитаемом учителе: «Влияние, которое он произвел, было самым длительным и поразительным по своим эффектам. Оно чувствуется даже в Индии; я не могу сказать больше, чем это».

Полезное влияние, которое добросердечный человек энергии и трудолюбия может оказать среди своих соседей и иждивенцев и совершить для своей страны, не может, пожалуй, быть лучше проиллюстрировано, чем карьерой сэра Джона Синклера; охарактеризованного аббатом Грегуаром как «самый неутомимый человек в Европе». Он был изначально сельским помещиком, рожденным в значительном поместье, расположенном недалеко от дома Джона о'Гроатса, почти за пределами досягаемости цивилизации, в голой дикой стране, обращенной к бурному Северному морю. Его отец умер, когда он был юношей шестнадцати лет, управление семейной собственностью таким образом рано перешло к нему; и в восемнадцать лет он начал курс энергичного улучшения в графстве Кейтнесс, который со временем распространился по всей Шотландии. Сельское хозяйство тогда было в самом отсталом состоянии; поля были не огорожены, земли не осушены; мелкие фермеры Кейтнесса были настолько бедны, что едва могли позволить себе держать лошадь или шетландского пони; тяжелая работа в основном выполнялась, а бремя несли женщины; и если коттеджный фермер терял лошадь, было не редкостью для него жениться на жене как на самом дешевом заменителе. Страна была без дорог или мостов; и погонщики, перегонявшие свой скот на юг, должны были переплывать реки вместе со своими зверями. Главная тропа, ведущая в Кейтнесс, пролегала вдоль высокой полки на склоне горы, дорога находилась на несколько сотен футов чистой перпендикулярной высоты над морем, которое разбивалось внизу. Сэр Джон, хотя и был просто юношей, решил сделать новую дорогу через холм Бен Чейлт, старые владельцы, однако, рассматривали его схему с недоверием и насмешкой. Но он сам проложил дорогу, собрал около двенадцати сотен рабочих рано утром летнего дня, заставил их одновременно работать, контролируя их труды и стимулируя их своим присутствием и примером; и до ночи то, что было опасной овечьей тропой, шесть миль в длину, едва проходимой для лошадей в поводу, было сделано пригодным для колесных экипажей, как будто силой магии. Это был достойный пример энергии и хорошо направленного труда, который не мог не оказать самого благотворного влияния на окружающее население. Затем он приступил к строительству новых дорог, возведению мельниц, строительству мостов, а также огораживанию и возделыванию пустошей. Он внедрил улучшенные методы культуры и регулярный севооборот, распределяя небольшие премии для поощрения трудолюбия; и таким образом он вскоре оживил весь строй общества в пределах досягаемости своего влияния и вдохнул совершенно новый дух в земледельцев. Из одного из самых недоступных районов севера — самой ultima Thule цивилизации — Кейтнесс стал образцовым графством по своим дорогам, сельскому хозяйству и рыболовству. В юности Синклера почта доставлялась бегуном только раз в неделю, и молодой баронет тогда заявил, что никогда не успокоится, пока карета не будет ежедневно ездить в Терсо. Люди из окрестностей не могли поверить в такую вещь, и в графстве стало пословицей говорить о совершенно невозможной схеме: «Оу, да, это произойдет, когда сэр Джон увидит ежедневную почту в Терсо!» Но сэр Джон дожил до того, что увидел свою мечту осуществленной, и ежедневная почта была установлена в Терсо.