«Избранное из речей и сочинений Эдмунда Бёрка»

Разрушение независимых состояний будет следствием со стороны кандидата. Каким будет следствие трехлетней коррупции, трехлетнего пьянства, трехлетней праздности, трехлетних судебных процессов, тяжб, преследований, трехлетнего безумия, общества, растворенного, индустрии, прерванной, разоренной; тех личных ненавистей, которым никогда не позволят смягчиться; тех враждебностей и распрей, которые будут сделаны бессмертными; тех ссор, которые никогда не будут умиротворены; морали, испорченной и гангренозной до жизненно важных органов? Я думаю, никакие стабильные и полезные преимущества никогда не были сделаны деньгами, полученными на выборах избирателем, но все, что он получает, вдвойне потеряно для публики; это деньги, данные для уменьшения общего запаса сообщества, который находится в индустрии субъекта. Я уверен, что проходит доброе время, прежде чем он или его семья снова усядутся за свое дело. Их головы никогда не остынут; искушения выборов будут вечно сверкать перед их глазами. Они все станут политиками; каждый, бросая свое дело, предпочтет обогатить себя своим голосом. Они все возьмут измерительный стержень; новые места будут сделаны для них; они побегут к таможенной пристани, их ткацкие станки и плуги будут заброшены.

Так был разрушен Рим беспорядками постоянных выборов, хотя те в Риме были трезвыми беспорядками. У них не было ничего, кроме фракции, взяточничества, хлеба и сценических игр, чтобы развратить их. У нас добавлено воспаление от ликера, ярость горячее, чем любая из них. Там спор был только между гражданином и гражданином; здесь у вас спор амбициозных граждан с одной стороны, поддерживаемых Короной, чтобы противостоять усилиям (пусть будет так) частной и неподдерживаемой амбиции с другой. Тем не менее Рим был разрушен частотой и платой выборов, и чудовищным расходом непрекращающегося ухаживания за народом. Я думаю, поэтому, независимый кандидат и избиратель могут каждый быть разрушены этим; все тело сообщества быть бесконечным страдальцем; и порочное министерство единственным выгодоприобретателем.

РЕЛИГИЯ И МАГИСТРАТУРА.

В христианском содружестве церковь и государство — это одно и то же, будучи разными интегральными частями одного целого. Ибо церковь всегда была разделена на две части, духовенство и мирян; из которых миряне являются такой же существенной интегральной частью, и имеют в такой же степени свои обязанности и привилегии, как и клирикальный член; и в правиле, порядке и управлении церковью имеют свою долю. Религия настолько далека, на мой взгляд, от того, чтобы быть вне провинции долга христианского магистрата, что она есть, и она должна быть, не только его заботой, но главной вещью в его заботе; потому что она является одной из великих связей человеческого общества; и ее объект — высшее благо, конечная цель и объект самого человека. Магистрат, который является человеком, и обременен заботами людей, и к которому очень специально ничто человеческое не является далеким и безразличным, имеет право и долг следить за ней с непрекращающейся бдительностью, защищать, продвигать, продвигать ее всеми рациональными, справедливыми и благоразумными средствами. Это главным образом его долг предотвращать злоупотребления, которые растут из каждого сильного и эффективного принципа, который приводит в действие человеческий ум. Поскольку религия является одной из связей общества, он не должен позволять ей быть предлогом для разрушения его мира, порядка, свободы и его безопасности. Прежде всего, он должен строго следить за этим, когда люди начинают формировать новые комбинации, отличаться новыми именами, и особенно когда они смешивают политическую систему со своими религиозными мнениями, истинными или ложными, правдоподобными или неправдоподобными.

Это интерес, и это долг, и потому что это интерес и долг, это право правительства уделять много внимания мнениям; потому что, поскольку мнения вскоре объединяются со страстями, даже когда они не производят их, они имеют большое влияние на действия. Фракции формируются на мнениях; которые фракции становятся в действительности телами корпоративными в государстве; — даже, фракции генерируют мнения, чтобы стать центром союза, и чтобы предоставить пароли партиям; и это может сделать целесообразным для правительства запрещать вещи, сами по себе невинные и нейтральные. Я не люблю определять с точностью, что конечные права суверенной верховной власти в обеспечении безопасности содружества могут, или не могут распространяться. Будет значить очень мало, каковы мои понятия, или каковы их собственные понятия, по этому предмету; потому что, согласно требованию, они предпримут, на самом деле, шаги, которые кажутся им необходимыми для сохранения целого; ибо поскольку самосохранение у индивидов является первым законом природы, то же самое будет преобладать в обществах, которые будут, правильно или неправильно, делать это объектом, превосходящим все другие права вообще.

ПРЕСЛЕДОВАНИЕ, ЛОЖНОЕ В ТЕОРИИ.

Основа этой теории преследования ложна. Нам не позволено жертвовать временным благом любого тела людей нашим собственным идеям об истине и лжи любых религиозных мнений. Делая людей несчастными в этой жизни, они противодействуют одной из великих целей милосердия; которая есть, насколько это в наших силах, делать людей счастливыми в каждый период их существования, и больше всего в том, что больше всего зависит от нас. Но дайте этим старым преследователям их ошибочный принцип, в своих рассуждениях они последовательны, и в своих темпераментах они могут быть даже добрыми и добродушными. Но всякий раз, когда фракция хотела бы сделать миллионы человечества несчастными, некоторые миллионы расы, сосуществующие с ними самими, и многие миллионы в их преемственности, не зная, или даже не претендуя на установление доктрин своей собственной школы (в которой много кнута и ничего от урока), ошибки, в которые попадают лица в такой фракции, не являются теми, которые естественны для человеческой слабости, ни малейшая смесь ошибочной доброты к человечеству не является ингредиентом в строгостях, которые они наносят. Все это не что иное, как чистая и совершенная злоба. Это, действительно, совершенство в этом роде, принадлежащее существам высшего порядка, чем человек, и им мы должны оставить это. Этот вид преследователей, без рвения, без милосердия, знают достаточно хорошо, что религия, чтобы пройти мимо всех вопросов истины или лжи любой из ее конкретных систем (дело, которое я оставляю теологам со всех сторон), является источником великого утешения для нас, смертных, в этом нашем коротком, но утомительном путешествии по миру. Они знают, что чтобы наслаждаться этим утешением, люди должны верить в свою религию на каком-то принципе или другом, будь то образования, привычки, теории или авторитета. Когда люди изгнаны из любого из тех принципов, на которых они получили религию, не принимая с той же уверенностью и сердечностью какую-то другую систему, ужасная пустота остается в их умах, и ужасный шок наносится их морали. Они теряют своего проводника, свое утешение, свою надежду. Никто, кроме самых жестоких и твердосердечных людей, которые изгнали всю естественную нежность из своих умов, таких как те существа из железа, атеисты, могли довести себя до любого преследования, подобного этому. Странно это, но так оно и есть, что люди, изгнанные силой из своих привычек в одном режиме религии, часто, противоположными привычками, под той же силой, тихо поселились в другом. Они подкупают свой разум, чтобы объявить в пользу своей необходимости. Человек и его совесть не могут всегда быть в войне. Если первые расы не смогли совершить примирение между совестью и удобством, их потомки приходят, как правило, к подчинению насилию законов, без насилия над своими умами.

ИРЛАНДСКОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО.

Законодательный орган Ирландии, как и любой другой, должен создавать законы, соответствующие народу и обстоятельствам страны, а не тратить все свое время на то, чтобы насильственно приводить природу, характер и укоренившиеся привычки нации в соответствие с умозрительными системами относительно любого рода законов. В Ирландии существует установленное правительство и законно установленная религия, которые должны быть сохранены. Там есть народ, который также должен быть сохранен и который следует вести разумом, принципами, чувствами и интересами к согласию с этим правительством. Ирландия — страна с особыми обстоятельствами. Народ Ирландии весьма неоднороден, и доли различных составляющих в этой смеси крайне непропорциональны друг другу. Должны ли мы управлять этим смешанным сообществом так, будто оно состоит из простейших элементов, охватывая все единой системой благожелательного законодательства, или же нам не следует скорее позаботиться о каждой части в отдельности, согласно разнообразным и специфическим нуждам этой неоднородной массы? Не продиктовали ли бы нам здравый смысл и элементарная честность политику регулирования народа в тех различных описаниях, из которых он состоит, в соответствии с естественными рангами и классами упорядоченного гражданского общества, под властью общего защищающего суверена и в рамках конституции, благоприятной одновременно и для власти, и для свободы — такой, какой гордится британская конституция и какой она является для тех, кто ею пользуется?

ГЕНРИХ НАВАРРСКИЙ.

Я наблюдал за манерностью, которая уже много лет царит в Париже, доходя до совершенно ребяческой степени, — обожествлением памяти вашего Генриха IV. Если что-то и могло бы вызвать неприязнь к этому украшению королевского достоинства, так это такой чрезмерный стиль коварного панегирика. Люди, которые усерднее всего использовали этот инструмент, — это те, кто закончил свои панегирики свержением его преемника и потомка; человека, по меньшей мере, столь же добродушного, как Генрих IV, столь же преданного своему народу и сделавшего бесконечно больше для исправления древних пороков государства, чем тот великий монарх сделал или, как мы уверены, когда-либо намеревался сделать. Хорошо для его панегиристов, что им не приходится иметь дело с ним самим. Ибо Генрих Наваррский был решительным, деятельным и расчетливым государем. Он действительно обладал большой гуманностью и мягкостью, но такой гуманностью и мягкостью, которые никогда не стояли на пути его интересов. Он никогда не стремился быть любимым, не поставив себя прежде в положение, внушающее страх. Он использовал мягкие слова при решительном поведении. Он утверждал и поддерживал свою власть в целом, а свои акты уступок распределял лишь в деталях. Он благородно расходовал доходы от своей прерогативы, но остерегался посягать на капитал; ни на мгновение не отказываясь от каких-либо притязаний, которые он предъявлял в соответствии с фундаментальными законами, и не жалея крови тех, кто ему противостоял, часто на поле боя, иногда на эшафоте. Поскольку он знал, как заставить неблагодарных уважать свои добродетели, он заслужил похвалы тех, кого, если бы они жили в его время, он заточил бы в Бастилию и предал бы наказанию вместе с цареубийцами, которых он повесил после того, как уморил Париж голодом до капитуляции.

АКТЫ О ПРИСЯГЕ.

В ходе дискуссии, состоявшейся в 1790 году, г-н Бёрк заявил о своем намерении, в случае если предложение об отмене Актов о присяге будет принято, предложить заменить отменяемое положение следующей присягой: «Я, А.Б., в присутствии Бога искренне исповедую и верю, что религиозный государственный институт в этом государстве не противоречит закону Божьему, не является неприятным закону природы или истинным принципам христианской религии и не является вредоносным для общества; и я искренне обещаю и обязуюсь перед Богом, что никогда, ни путем какого-либо заговора, умысла или политической уловки, не буду пытаться или подстрекать других к попыткам подорвать конституцию церкви Англии, как она ныне установлена законом, и что я не буду использовать никакую власть или влияние, которые я могу получить от какой-либо корпоративной должности или любой другой должности, которую я занимаю или буду занимать при его величестве, его наследниках и преемниках, чтобы разрушить и подорвать оную; или, чтобы побудить членов быть избранными в какую-либо корпорацию или в парламент, отдавать свой голос при избрании какого-либо члена или членов парламента или на какую-либо должность из-за их приверженности каким-либо иным или отличным религиозным мнениям или институтам, или с какой-либо надеждой, что они могут способствовать оным в ущерб установленной церкви; но буду покорно и мирно довольствоваться своей частной свободой совести, как она дозволена законом».

«Да поможет мне Бог».

ЧЕМУ ДОЛЖНА УЧИТЬ ФРАКЦИОННОСТЬ.

Если бы, однако, вы смогли обнаружить эти родословные вины, я не думаю, что разница была бы существенной. История записывает много вещей, которые должны заставить нас ненавидеть злые поступки; но ни история, ни мораль, ни политика не могут научить нас наказывать невиновных людей по этой причине. Какой урок преподает нам беззаконие преобладающих фракций? Он должен научить нас отвращению к злоупотреблению нашей собственной властью в наши дни, когда мы так сильно ненавидим ее эксцессы в других людях и в другие времена. Этому уроку истинные государственные деятели должны быть готовы оставить человечество. Им не следует вызывать из мертвых все дискуссии и тяжбы, которые некогда разжигали яростные фракции, разорвавшие свою страну на части; им не следует копаться в отвратительных и гнусных вещах, которые совершались в бурной ярости оскорбленного, ограбленного и преследуемого народа и которые впоследствии были жестоко отомщены при исполнении и столь же возмутительно и постыдно преувеличены в изложении, чтобы сто пятьдесят лет спустя найти хоть какой-то предлог для их оправдания в вечном проскрипционном списке и гражданском отлучении целого народа.

ЖАЛОБЫ НА ЗАКОН.

Это дело предстает в двух аспектах. 1. Является ли это предметом жалобы. 2. Входит ли в нашу компетенцию исправить это с должным приличием и благоразумием. Я не стал бы слишком дотошно выяснять, правильно ли это представлено нам в петиции по поводу жалобы. Я знаю, технически говоря, что ничто, соответствующее закону, не может считаться жалобой. Но чрезмерное внимание к правилам любого акта иногда подрывает его цели, и я думаю, что в данном парламентском акте это происходит не меньше, чем в любом другом. Я знаю, многие джентльмены полагают, что сама суть свободы заключается в управлении согласно закону; как будто жалобы не имеют ничего реального и внутреннего; но я не могу разделять это мнение. Жалобы могут существовать на законных основаниях. Более того, я не знаю, можно ли считать какую-либо жалобу невыносимой, пока она не установлена и не освящена законом. Если бы Акт о веротерпимости не был совершенен, если бы была жалоба на него, я бы с радостью согласился внести в него поправки. Но когда я услышал жалобу на давление на религиозную свободу, к моему изумлению, я обнаружил, что не было никакой жалобы на недостаточность акта короля Вильгельма или какой-либо попытки сделать его более достаточным. Таким образом, дело касается не веротерпимости, а государственного института; и вопрос стоит не о правах частной совести, а о целесообразности условий, предлагаемых законом в качестве права на государственные доходы; так что жалоба не в том, что нет терпимости к разнообразию мнений, а в том, что разнообразие мнений не вознаграждается епископствами, приходами и местами в коллегиальных капитулах. Когда джентльмены жалуются на подписку как на предмет жалобы, жалоба возникает из-за смешения частного суждения, права которого предшествуют закону, и квалификаций, которые закон создает для своих собственных магистратур, будь то гражданских или религиозных. Лишить людей жизни, свободы или собственности — тех вещей, для защиты которых было создано общество, — это великое бедствие и невыносимая тирания; но налагать любые условия, какие угодно, на искусственно созданные блага — это самая справедливая, естественная и правильная вещь в мире. Когда вы заново формируете произвольное благо, преимущество, первенство или доход, не по природе, а по установлению, вы упорядочиваете и модифицируете его со всей властью творца над своим творением. Такими благами установления являются королевская власть, дворянство, священство; все из которых вы можете ограничить рождением; вы могли бы предписать даже форму и рост. Еврейское священство было наследственным. Родственники основателей имеют преимущество при избрании членов во многих колледжах наших университетов; квалификации в Колледже всех душ таковы, что они должны быть — optime nati, bene vestiti, mediocriter docti.

Ратуя за свободу кандидата на получение сана, вы отнимаете свободу у избирателя, то есть у народа; то есть у государства. Если они могут выбирать, они могут привести причину своего выбора; если они могут привести причину, они могут сделать это в письменном виде и предписать ее как условие; они могут передать свою власть своим представителям и позволить им осуществлять ее. Во всех человеческих институтах большая часть, почти все правила, создаются из простой необходимости случая, каковы бы ни были теоретические достоинства вопроса. Ибо во время Реформации не произошло ничего, кроме того, что будет происходить во всех подобных революциях. Когда тирания экстремальна, а злоупотребления властью невыносимы, люди прибегают к правам природы, чтобы сбросить ее. Когда они это сделали, тот же самый принцип необходимости человеческих дел, чтобы установить какую-то другую власть, которая сохранит порядок этого нового института, должен соблюдаться, пока они не станут невыносимыми; и вам не позволят ссылаться на первоначальную свободу против такого института. Посмотрите на Голландию, Швейцарию.

Если вы хотите, чтобы религия публично практиковалась и публично преподавалась, вы должны иметь власть сказать, что это будет за религия, которую вы будете защищать и поощрять; и отличать ее такими знаками и характеристиками, которые вы в своей мудрости сочтете нужными. Как я уже сказал, ваше решение может быть неразумным в этом, как и в других вопросах, но оно не может быть несправедливым, жестким или угнетающим, или противоречащим свободе любого человека, или в малейшей степени выходящим за пределы вашей компетенции.

Таким образом, как жалоба это вовсе не является таковой, это не что иное, как то, что существенно не только для порядка, но и для свободы всего общества.

РЕВОЛЮЦИОННАЯ ПОЛИТИКА.

Во Франции вы сейчас находитесь в кризисе революции и в переходе от одной формы правления к другой — вы не можете видеть этот характер людей в точно такой же ситуации, в какой мы видим его в этой стране. У нас он воинствующий; у вас он торжествующий; и вы знаете, как он может действовать, когда его сила соразмерна его воле. Я не хотел бы, чтобы меня поняли так, будто я ограничиваю эти наблюдения каким-либо описанием людей или включаю в них всех людей любого описания — нет! далеко от этого. Я так же неспособен на эту несправедливость, как и на то, чтобы поддерживать отношения с теми, кто исповедует принципы крайностей и кто под именем религии учит почти исключительно дикой и опасной политике. Худшее в этой политике революции вот что: она закаляет и ожесточает грудь, чтобы подготовить ее к отчаянным ударам, которые иногда используются в крайних случаях. Но поскольку эти случаи могут никогда не наступить, разум получает незаслуженное пятно; и моральные чувства страдают немало, когда деградация не служит никакой политической цели. Этот сорт людей настолько поглощен своими теориями о правах человека, что они полностью забыли его природу. Не открыв ни одного нового пути к пониманию, они преуспели в том, чтобы перекрыть те, что ведут к сердцу. Они извратили в себе и в тех, кто их слушает, все правильно расположенные симпатии человеческой груди.

Эта знаменитая проповедь из Олд-Джури не дышит ничем, кроме этого духа во всей политической части. Заговоры, массовые убийства, покушения кажутся некоторым людям ничтожной ценой за получение революции. Дешевая, бескровная реформация, безвинная свобода кажутся плоскими и безвкусными на их вкус. Должна быть большая смена декораций; должен быть великолепный сценический эффект; должно быть грандиозное зрелище, чтобы разбудить воображение, ставшее оцепенелым от ленивого наслаждения шестидесятилетней безопасностью и все еще не оживляющим покоем общественного процветания. Проповедник нашел их все во французской революции. Это вдохновляет юношеской теплотой все его существо. Его энтузиазм разгорается по мере продвижения; и когда он доходит до своей перорации, она пылает вовсю. Затем, глядя с Фасги своей кафедры на свободное, моральное, счастливое, процветающее и славное состояние Франции, как на пейзаж обетованной земли с высоты птичьего полета, он разражается восторгом.

ВЕРОТЕРПИМОСТЬ СТАЛА НЕТЕРПИМОЙ.

Когда какие-либо диссентеры или любая группа людей приходят сюда с петицией, не количество людей, а разумность просьбы должна иметь вес для Палаты. Группа диссентеров приходит в эту Палату и говорит: «Терпите нас — мы не желаем ни приходских преимуществ десятины, ни достоинств, ни мест в ваших соборах. Нет! Пусть почтенные ордена иерархии существуют со всеми своими преимуществами». И должен ли я сказать им: «Я отвергаю вашу справедливую и разумную петицию не потому, что она сотрясает церковь, а потому, что есть другие, пока вы ползаете по земле, которые будут пинать и кусать вас»? Судите, кто из этих описаний людей приходит с честной просьбой — тот, который говорит: «Сэр, я желаю свободы для своей совести, потому что я не посягаю на чужую»; — или другой, который говорит: «Я желаю, чтобы этим людям не позволяли действовать согласно их совести, хотя мне позволено действовать согласно моей». Но я подписываю свод статей, который является моим правом на веротерпимость; я не подписываю больше, потому что большее противно моей совести. Но я желаю, чтобы вы не терпели этих людей, потому что они не пойдут так далеко, как я, хотя я желаю, чтобы терпели меня, который не пойдет так далеко, как вы. Нет, заключите их в тюрьму, если они подойдут на пять миль к корпоративному городу, потому что они не верят в то, во что верю я в плане доктрин. Не должен ли я сказать этим людям: «Arrangez-vous, canaille?» Вы, кто не являетесь преобладающей силой, не дадите другим того послабления, под которым вам самим позволено жить. У меня такое же высокое мнение о доктринах церкви, как и у вас. Я принимаю их безоговорочно, или я даю им свое собственное объяснение, или принимаю то, которое кажется мне лучше всего рекомендованным авторитетом. Есть те из диссентеров, которые думают более жестко о доктрине статей, касающихся предопределения, чем другие. Они подписывают статью, касающуюся этого, ex animo и буквально. Другие допускают широту толкования. Эти две партии есть в церкви, так же как и среди диссентеров; однако в церкви мы живем тихо под одной крышей. Я не вижу, почему, пока Провидение не дает нам дальнейшего света в эту великую тайну, мы не должны оставлять вещи такими, какими их оставила Божественная мудрость. Но предположим, что все эти вещи для меня ясны (что Провидение, однако, кажется, оставило неясным), все же, пока диссентеры требуют веротерпимости в вещах, которые, кажущиеся ясными мне, неясны им, не вдаваясь в достоинства статей, с каким лицом эти люди могут сказать: «Терпите нас, но не терпите их»? Веротерпимость хороша для всех, или она не хороша ни для кого.

Дискуссия в этот день идет не между государственным институтом, с одной стороны, и веротерпимостью, с другой, а между теми, кто, будучи сами терпимыми, отказывают в терпимости другим. Что власть должна быть раздута гордыней, что авторитет должен вырождаться в суровость, если не похвально, то слишком естественно. Но это их действие намного выходит за рамки обычного снисхождения к человеческой слабости; оно не только шокирует наш разум, но и вызывает наше негодование. Quid domini facient, audent cum talia fures? Это не гордый прелат, гремящий в своем комиссионном суде, а кучка освобожденных рабов с кнутом бидла, хлещущим по их спинам, и ногами, все еще натертыми оковами, которые хотят загнать своих братьев в тот тюремный дом, откуда им только что позволили сбежать. Если бы вместо того, чтобы ломать голову над глубинами Божественных замыслов, они обратились к мягкой морали Евангелия, они прочитали бы свое собственное осуждение: — О ты, злой раб, я простил тебе весь тот долг, потому что ты просил меня: не должен ли был и ты иметь сострадание к своему сослуживцу, как и я имел жалость к тебе?

УИЛКС И ПРАВО ВЫБОРА.

На последней сессии корпус, называемый «друзьями короля», предпринял смелую попытку, сразу же, ИЗМЕНИТЬ САМО ПРАВО ВЫБОРА; дать Палате общин власть лишать любого неприятного им человека права заседать в парламенте без какого-либо иного правила, кроме их собственного удовольствия; создавать неспособности, либо общие для описаний людей, либо частные для индивидуумов; и принимать в свой состав лиц, которые, как известно, никогда не были избраны большинством законных избирателей и не в соответствии с каким-либо известным правилом закона.

Аргументы, на которых основывалось и оспаривалось это требование, не являются моим делом здесь. Никогда предмет не рассматривался более полно и более учено, ни с одной стороны, на мой взгляд, более удовлетворительно; те, кто не убежден тем, что уже написано, не получили бы убеждения, ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ КТО-ТО ВОСКРЕС ИЗ МЕРТВЫХ.

Я тоже думал об этом предмете: но моя цель здесь — рассмотреть его только как часть любимого проекта правительства; наблюдать за мотивами, которые привели к нему; и проследить его политические последствия.

Яростный гнев из-за наказания г-на Уилкса был предлогом для всего. Этот джентльмен, решительно выступив против придворной клики, стал одновременно объектом их преследования и народной благосклонности. Ненависть придворной партии, преследующая его, и поддержка народа, защищающая его, очень скоро превратили это не в вопрос о человеке, а в испытание сил между двумя партиями. Преимущество победы в этом конкретном состязании было настоящей, но не единственной и отнюдь не главной целью. Его влияние на характер Палаты общин было главной целью. Цель, которую должна была достичь клика, была такова: чтобы был установлен прецедент, стремящийся показать, ЧТО БЛАГОСКЛОННОСТЬ НАРОДА НЕ ТАК НАДЕЖНА, КАК БЛАГОСКЛОННОСТЬ ДВОРА, ДАЖЕ ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ НАРОДНЫХ ПОЧЕСТЕЙ И НАРОДНЫХ ДОВЕРИЙ. Решительное сопротивление любому проявлению беззаконной власти; дух независимости, доведенный до некоторой степени энтузиазма; пытливый характер, чтобы обнаружить, и смелый, чтобы выставить напоказ, любую коррупцию и любую ошибку правительства; это качества, которые рекомендуют человека на место в Палате общин на открытых и чисто народных выборах. Вялое и покорное расположение; склонность благосклонно думать обо всех действиях людей, находящихся у власти, и жить во взаимном обмене услугами с ними; склонность скорее поощрять сильное использование власти, чем терпеть какой-либо произвол со стороны народа; это неблагоприятные качества на открытых выборах членов парламента. Инстинкт, который ведет народ к выбору первых, оправдан разумом; потому что человек с таким характером, даже в своих эксцессах, не противоречит прямо целям доверия, конечной целью которого является контроль над властью. Последний характер, даже когда он не в своей крайности, будет исполнять это доверие лишь очень несовершенно; и, если отклонится к малейшему излишеству, определенно сорвет, а не будет способствовать целям контроля над правительством. Но когда Палату общин нужно было переделать, ее принцип должен был быть не только изменен, но и перевернут. В то время как любые ошибки, совершенные в поддержку власти, оставлялись на усмотрение закона, со всеми преимуществами благоприятного толкования, смягчения и, наконец, помилования: все эксцессы на стороне свободы, или в погоне за народной благосклонностью, или в защите народных прав и привилегий, должны были быть наказаны не только строгостью известного закона, но и ДИСКРЕЦИОННЫМ разбирательством, которое приводило к ПОТЕРЕ САМОГО НАРОДНОГО ОБЪЕКТА. Популярность должна была быть сделана, если не прямо наказуемой, то, по крайней мере, крайне опасной. Благосклонность народа могла привести даже к дисквалификации представлять его. Их ненависть могла стать, пропущенная через фильтр двух или трех толкований, средством заседания в качестве доверенного лица всего, что им дорого. Это наказание правонарушения в правонарушающей части. До этого времени мнение народа, через власть собрания, все еще в некотором роде популярного, вело к величайшим почестям и доходам, находящимся в распоряжении короны. Теперь принцип перевернут; и благосклонность двора — единственный верный способ получения и удержания тех почестей, которые должны быть в распоряжении народа.

Очень мало значит, как этот вопрос может быть заболтан. Пример, единственный аргумент эффекта в гражданской жизни, демонстрирует истинность моего утверждения. Ничто не может изменить мое мнение относительно пагубной тенденции этого примера, пока я не увижу человека, который из-за своей неблагоразумности в поддержке власти, из-за своей яростной и несдержанной раболепности лишен права заседать в парламенте. Ибо, как сейчас обстоят дела, ошибка чрезмерного напряжения народных качеств и, если хотите, нерегулярного отстаивания народных привилегий привела к дисквалификации; противоположная ошибка никогда не вызывала малейшего наказания. Сопротивление власти закрыло дверь Палаты общин для одного человека; угодливость и раболепство — ни для кого.

Не то чтобы я поощрял народные беспорядки или любые беспорядки. Но я бы оставил такие правонарушения закону, чтобы они были наказаны в меру и пропорционально. Законы этой страны по большей части созданы, и мудро, для общих целей правительства, а не для сохранения наших частных свобод. Все, что, следовательно, делается в поддержку свободы лицами, не находящимися на государственной службе или не действующими исключительно в рамках этого доверия, может быть более или менее вне обычного хода закона; и сам закон достаточен, чтобы высказаться по этому поводу с большой строгостью. Ничто, действительно, не может помешать этой суровой букве раздавить нас, кроме темпераментов, которые она может получить от суда присяжных. Но если преобладает привычка ВЫХОДИТЬ ЗА РАМКИ ЗАКОНА и подменять это судопроизводство, переносить правонарушения, реальные или предполагаемые, в законодательные органы, которые установят себя в качестве СУДОВ УГОЛОВНОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ (так ЗВЕЗДНАЯ ПАЛАТА была названа лордом Бэконом), все зло ЗВЕЗДНОЙ ПАЛАТЫ возрождается. Широкое и либеральное толкование при установлении правонарушений и дискреционная власть при их наказании — это идея УГОЛОВНОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ; которая, по правде говоря, является монстром в юриспруденции. Не имеет значения, является ли суд для этой цели комитетом совета, или палатой общин, или палатой лордов; свобода подданного будет одинаково подорвана этим. Истинная цель и назначение той палаты парламента, которая поддерживает такую юрисдикцию, будут уничтожены ею. Я не поверю, во что не верит ни один другой живущий человек, что г-н Уилкс был наказан за непристойность своих публикаций или нечестивость своего обысканного шкафа. Если бы он пал в общей резне пасквилянтов и богохульников, я мог бы легко поверить, что не имелось в виду ничего большего, чем то, что было заявлено. Но когда я вижу, что годами подряд столь же нечестивые и, возможно, более опасные писания для религии, добродетели и порядка не наказывались, а их авторы не подвергались осуждению; что самые дерзкие пасквили на королевское величество проходили без внимания; что самые предательские инвективы против законов, свобод и конституции страны не встретили малейшего замечания; я должен рассматривать это как шокирующий и бесстыдный предлог. Никогда отравленная брань против всего священного и гражданского, публичного и частного не свирепствовала в королевстве с такой яростной и необузданной лицензией. Все это время мир нации должен быть потрясен, чтобы погубить одного пасквилянта и вырвать у народа единственного любимца.

И дело не в том, что порок просто скрывается в безвестной и презренной безнаказанности. Разве публика не наблюдает с негодованием, как лица, не только в целом скандальные в своей жизни, но и те самые лица, которые своим обществом, своим наставлением, своим примером, своим поощрением втянули этого человека в те самые ошибки, которые дали клике предлог для его преследования, осыпаны всякого рода благосклонностью, почестями и отличиями, которые может даровать двор? Добавьте лишь преступление раболепства (foedum crimen servitutis) ко всякому другому преступлению, и вся масса немедленно превращается в добродетель и становится справедливым предметом награды и почести. Когда поэтому я размышляю об этом методе, преследуемом кликой при распределении наград и наказаний, я должен заключить, что г-н Уилкс является объектом преследования не из-за того, что он сделал общего с другими, которые являются объектами награды, а из-за того, в чем он отличается от многих из них: что его преследуют за энергичные наклонности, которые смешаны с его пороками; за его непоколебимую твердость, за его решительное, неутомимое, напряженное сопротивление угнетению.

В этом случае, следовательно, не человек должен был быть наказан, и не его ошибки должны были быть осуждены. Оппозиция актам власти должна была быть отмечена своего рода гражданской проскрипцией. Популярность, которая должна была возникнуть из такой оппозиции, должна была быть показана неспособной защитить ее. Качества, которыми двор делается перед народом, должны были сделать каждую ошибку неискупимой, а каждую ошибку неисправимой. Качества, которыми двор делается перед властью, должны были покрыть и освятить все. Тот, кто хочет иметь надежное и почетное место в Палате общин, должен остерегаться, как он отваживается культивировать народные качества; иначе он может вспомнить старую максиму: Breves et infaustos populi Romani amores. Если, следовательно, погоня за популярностью подвергает человека большим опасностям, чем склонность к раболепству, принцип, который является жизнью и душой народных выборов, погибнет в конституции.

РОКИНГЕМ И КОНУЭЙ.

Сейчас обычными эмиссарами для обычных целей распространяется слух, что лорд Рокингем не соглашался на отмену этого акта, пока его не запугал лорд Чатем; и репортеры зашли так далеко, что публично утверждают в сотнях компаний, что достопочтенный джентльмен под галереей, который предложил отмену в американском комитете, имел в кармане другой набор резолюций, прямо противоположных тем, которые он внес. Эти уловки отчаянного дела в это время распространяются с невероятной заботой в каждой части города, от самых высоких до самых низких компаний; как будто усердие циркуляции должно было компенсировать абсурдность сообщения. Сэр, является ли благородный лорд человеком такого склада, чтобы его запугал лорд Чатем или кто-либо другой, я должен предоставить тем, кто его знает. Признаюсь, когда я оглядываюсь на то время, я считаю его поставленным в одну из самых трудных ситуаций, в которых, пожалуй, когда-либо оказывался человек. В Палате пэров было очень мало министров, помимо собственной особой связи благородного лорда (за исключением лорда Эгмонта, который действовал, насколько я мог заметить, почетно и по-мужски), которые не смотрели на какое-то другое будущее устройство, что искажало его политику. В обеих палатах были новые и угрожающие появления, которые могли бы вполне естественно оттолкнуть любого, кроме самого решительного министра, от его меры или от его поста. Домашние войска открыто взбунтовались. Союзники министерства (те, я имею в виду, кто поддерживал некоторые из их мер, но отказывался от ответственности за любые) пытались подорвать их кредит и занять позицию, которая должна была быть фатальной для успеха того самого дела, которое они хотели бы поддержать. Вопрос об отмене был поднят министерством в комитете этой палаты в тот самый момент, когда было известно, что более чем одна придворная сделка ведется с главами оппозиции. Все, со всех сторон, было полно ловушек и мин. Земля внизу дрожала; небо вверху угрожало; все элементы министерской безопасности были растворены. Именно посреди этого хаоса заговоров и контрзаговоров; именно посреди этой сложной войны против общественной оппозиции и частного предательства твердость этой благородной особы была подвергнута испытанию. Он никогда не сдвинулся со своего места: нет, ни на дюйм. Он оставался непоколебимым и решительным в принципе, в мере и в поведении. Он не практиковал никаких уловок. Он не обеспечил никакого отступления. Он не искал никаких оправданий.

Я также воздам должное, я должен это сделать, достопочтенным джентльменам, которые вели нас в этой палате. Далекий от двуличия, злобно вменяемого ему, он сыграл свою роль с живостью и решительностью. Мы все чувствовали себя вдохновленными примером, который он нам дал, вплоть до меня самого, самого слабого в этой фаланге. Я заявляю за себя, я знал достаточно хорошо (это не могло быть скрыто ни от кого) истинное положение вещей; но в своей жизни я никогда не приходил с таким духом в эту палату. Это было время для ЧЕЛОВЕКА, чтобы действовать. У нас были могущественные враги, но у нас были верные и решительные друзья; и славное дело. У нас была великая битва, которую нужно было выиграть, но у нас были средства для борьбы; не как сейчас, когда наши руки связаны за спиной. Мы действительно сражались в тот день и победили.

Я помню, сэр, с меланхолическим удовольствием ситуацию достопочтенного джентльмена (генерала Конуэя), который внес предложение об отмене; в тот кризис, когда весь торговый интерес этой империи, набившись в ваши вестижа, с дрожащим и тревожным ожиданием ждал, почти до зимнего возвращения света, своей судьбы от ваших резолюций. Когда, наконец, вы решили в их пользу, и ваши двери, распахнутые, показали им фигуру их избавителя в заслуженном триумфе его важной победы, от всего этого серьезного множества поднялся непроизвольный взрыв благодарности и восторга. Они прыгали на него, как дети на давно отсутствующего отца. Они цеплялись за него, как пленники за своего искупителя. Вся Англия, вся Америка присоединились к его аплодисментам. И он не казался нечувствительным к лучшей из всех земных наград, любви и восхищению своих сограждан. НАДЕЖДА ВОЗВЫСИЛА, И РАДОСТЬ ОСВЕТИЛА ЕГО ГРЕБЕНЬ. Я стоял рядом с ним; и его лицо, используя выражение писания о первом мученике, «его лицо было как лицо ангела». Я не знаю, что чувствуют другие; но если бы я стоял в той ситуации, я никогда бы не променял ее на все, что короли в своей щедрости могли бы даровать. Я надеялся, что опасность и честь того дня станут узами, которые удержат нас всех вместе навсегда. Но, увы! это, вместе с другими приятными видениями, давно исчезло.

Сэр, этот акт высшего великодушия был представлен так, будто это была мера администрации, которая, не имея собственного плана, взяла среднюю линию, украла немного с одной стороны и немного с другой. Сэр, они НЕ брали средних линий. Они фундаментально отличались от схем обеих партий; но они сохранили объекты обеих. Они сохранили авторитет Великобритании. Они сделали Декларативный акт; они отменили Акт о гербовом сборе. Они сделали и то, и другое ПОЛНОСТЬЮ; потому что Декларативный акт был без ОГОВОРКИ; а отмена Акта о гербовом сборе ПОЛНОЙ. Это они сделали в ситуации, которую я описал.

ПОЛИТИКА НА КАФЕДРЕ.

Ясно, что разум этого ПОЛИТИЧЕСКОГО проповедника был в то время полон какого-то необычайного замысла; и весьма вероятно, что мысли его аудитории, которая понимала его лучше, чем я, все время бежали впереди него в его размышлениях и во всей цепи последствий, к которым это привело. Прежде чем я прочитал эту проповедь, я действительно думал, что жил в свободной стране; и это была ошибка, которую я лелеял, потому что она давала мне большую симпатию к стране, в которой я жил. Я действительно осознавал, что ревнивая, вечно бодрствующая бдительность, чтобы охранять сокровище нашей свободы не только от вторжения, но и от распада и коррупции, была нашей лучшей мудростью и нашим первым долгом. Однако я рассматривал это сокровище скорее как владение, которое нужно обеспечить, чем как приз, за который нужно бороться. Я не понимал, как нынешнее время стало таким очень благоприятным для всех УСИЛИЙ в деле свободы. Нынешнее время отличается от любого другого только обстоятельством того, что делается во Франции. Если пример этой нации должен иметь влияние на эту, я могу легко понять, почему некоторые из их действий, которые имеют неприятный аспект и не совсем совместимы с гуманностью, щедростью, доброй верой и справедливостью, оправдываются с такой молочной добротой к актерам и переносятся с такой героической стойкостью к страдающим. Конечно, неразумно дискредитировать авторитет примера, которому мы намерены следовать. Но допуская это, мы приходим к очень естественному вопросу: — Что это за дело свободы и что это за усилия в ее пользу, к которым пример Франции так исключительно благоприятен? Должна ли наша монархия быть уничтожена со всеми законами, всеми трибуналами и всеми древними корпорациями королевства? Должен ли каждый ориентир страны быть устранен в пользу геометрической и арифметической конституции? Должна ли Палата лордов быть признана бесполезной? Должно ли епископство быть упразднено? Должны ли церковные земли быть проданы евреям и дельцам; или отданы, чтобы подкупить новоизобретенные муниципальные республики к участию в святотатстве? Должны ли все налоги быть признаны жалобами, а доход сведен к патриотическому вкладу или патриотическим подаркам? Должны ли серебряные пряжки для обуви быть заменены вместо земельного налога и налога на солод для поддержки военно-морской мощи этого королевства? Должны ли все порядки, ранги и различия быть смешаны, чтобы из всеобщей анархии, соединенной с национальным банкротством, три или четыре тысячи демократий были сформированы в восемьдесят три, и чтобы они могли все, какой-то неизвестной силой притяжения, быть организованы в одну? Для этой великой цели должна ли армия быть соблазнена от своей дисциплины и своей верности, сначала всякого рода развратом, а затем ужасным прецедентом донатива в увеличении оплаты? Должны ли кюре быть отделены от своих епископов, предлагая им обманчивую надежду на подачку из добычи их собственного ордена? Должны ли граждане Лондона быть отвлечены от своей верности, кормя их за счет своих сограждан? Должна ли принудительная бумажная валюта быть заменена вместо законной монеты этого королевства? Должно ли то, что осталось от разграбленного запаса государственного дохода, быть использовано в диком проекте содержания двух армий, чтобы следить друг за другом и сражаться друг с другом? Если это цели и средства Революционного общества, я признаю, что они хорошо подобраны; и Франция может предоставить им прецеденты по обоим пунктам. Я вижу, что ваш пример выставляется, чтобы пристыдить нас. Я знаю, что мы предполагаемся тупой, вялой расой, сделанной пассивной тем, что находим нашу ситуацию терпимой, и предотвращенной посредственностью свободы от достижения ее полного совершенства. Ваши лидеры во Франции начали с того, что притворялись, что восхищаются, почти обожают британскую конституцию; но, по мере продвижения, они стали смотреть на нее с суверенным презрением. Друзья вашего Национального собрания среди нас имеют полное такое же низкое мнение о том, что раньше считалось славой их страны. Революционное общество обнаружило, что английская нация не свободна. Они убеждены, что неравенство в нашем представительстве является «дефектом в нашей конституции, СТОЛЬ ГРУБЫМ И ОЧЕВИДНЫМ, что делает ее превосходной главным образом в ФОРМЕ и ТЕОРИИ». (Дискурс о любви к нашей стране, 3-е издание, стр. 39.) Что представительство в законодательном органе королевства является не только основой всей конституционной свободы в нем, но и «ВСЕГО ЛЕГИТИМНОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА; что без него ПРАВИТЕЛЬСТВО — это не что иное, как УЗУРПАЦИЯ»; — что «когда представительство ЧАСТИЧНО, королевство обладает свободой только ЧАСТИЧНО; и если крайне частично, оно дает только ПОДОБИЕ; и если не только крайне частично, но и коррумпированно выбрано, оно становится НЕУДОБСТВОМ». Д-р Прайс считает эту неадекватность представительства нашим ФУНДАМЕНТАЛЬНЫМ БЕДСТВИЕМ; и хотя, что касается коррупции этого подобия представительства, он надеется, что оно еще не достигло своего полного совершенства развращенности, он опасается, что «ничего не будет сделано для получения для нас этого СУЩЕСТВЕННОГО БЛАГОСЛОВЕНИЯ, пока какое-то ВЕЛИКОЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ ВЛАСТЬЮ снова не вызовет наше негодование, или какое-то ВЕЛИКОЕ БЕДСТВИЕ снова не встревожит наши страхи, или, возможно, пока приобретение ЧИСТОГО И РАВНОГО ПРЕДСТАВИТЕЛЬСТВА ДРУГИМИ СТРАНАМИ, в то время как мы ОСМЕЯНЫ ТЕНЬЮ, не разожжет наш стыд». К этому он добавляет примечание следующими словами: «Представительство, выбранное главным образом казначейством и НЕСКОЛЬКИМИ тысячами ОТБРОСОВ народа, которым обычно платят за их голоса».

Вы улыбнетесь здесь последовательности тех демократистов, которые, когда они не начеку, относятся к более скромной части общества с величайшим презрением, в то же время притворяясь, что делают их депозитариями всей власти. Потребовался бы долгий дискурс, чтобы указать вам на многие заблуждения, которые скрываются в общности и двусмысленности терминов «неадекватное представительство». Я скажу здесь только, в справедливости к той старомодной конституции, при которой мы долго процветали, что наше представительство было найдено совершенно адекватным всем целям, для которых представительство народа может быть желаемо или придумано. Я бросаю вызов врагам нашей конституции показать обратное. Детализировать подробности, в которых оно найдено столь хорошо способствующим своим целям, потребовало бы трактата о нашей практической конституции. Я излагаю здесь доктрину революционеров только для того, чтобы вы и другие могли видеть, какое мнение эти джентльмены имеют о конституции своей страны и почему они, кажется, думают, что какое-то великое злоупотребление властью или какое-то великое бедствие, дающее шанс на благословение конституции согласно их идеям, было бы гораздо более оправдано для их чувств; вы видите, ПОЧЕМУ ОНИ так влюблены в ваше честное и равное представительство, которое, будучи однажды полученным, те же эффекты могли бы последовать. Вы видите, что они считают нашу Палату общин только «подобием», «формой», «теорией», «тенью», «насмешкой», возможно, «неудобством».

ВИЛЬГЕЛЬМ ЗАВОЕВАТЕЛЬ.

Нет ничего более памятного в истории, чем действия, судьбы и характер этого великого человека; рассматриваем ли мы грандиозность планов, которые он сформировал, мужество и мудрость, с которыми они были исполнены, или блеск того успеха, который, украшая его юность, продолжал без малейшего резерва поддерживать его старость даже до последних моментов его жизни. Он прожил более семидесяти лет и правил в течение десяти лет столько же, сколько жил: шестьдесят над своим герцогством, более двадцати над Англией; оба из которых он приобрел или сохранил своим собственным великодушием, почти не имея иного титула, кроме того, который он получил от своего оружия; так что он мог бы считаться во всех отношениях таким счастливым, каким может сделать человека высшая амбиция, наиболее полно удовлетворенная. Тихих внутренних удовлетворений семейного счастья он ни имел, ни искал. Он имел тело, подходящее характеру его ума, прямое, твердое, большое и активное; в то время как быть активным было похвалой; лицо суровое, и которое подобало командованию. Великолепный в своей жизни, сдержанный в своем разговоре, серьезный в своем обычном поведении, но расслабляющийся с мудрой шутливостью, он знал, как облегчить свой ум и сохранить свое достоинство; ибо он никогда не терял из-за личного знакомства то уважение, которое приобрел своими великими действиями. Неученый в книгах, он сформировал свое понимание жесткой дисциплиной большого и сложного опыта. Он знал людей много и поэтому обычно доверял им лишь мало; но когда он знал, что какой-то человек хорош, он возлагал на него полное доверие, которое предотвращало его благоразумие от вырождения в порок. У него были пороки в его составе, и великие; но это были пороки великого ума: амбиция, болезнь каждого обширного гения; и алчность, безумие мудрых: один главным образом двигал его юностью; другой управлял его старостью. Пороки молодых и легких умов, радости вина и удовольствия любви никогда не достигали его стремящейся натуры. На обычный ход людей он смотрел с презрением и обращался с жестокостью, когда они противостояли ему. И суровость его ума не могла быть смягчена иначе, как появлением необычайной стойкости у его врагов, которая, благодаря симпатии, родственной его собственным добродетелям, всегда вызывала его восхищение и обеспечивала его милость. Так что часто можно было видеть в этом одном человеке, в одно и то же время, крайности дикой жестокости и великодушия, которое делает честь человеческой природе. Религия, тоже, казалось, имела большое влияние на его ум из политики или из лучших побуждений; но его религия проявлялась в регулярности, с которой он выполнял свои обязанности, а не в подчинении, которое он показывал ее служителям, которое никогда не было большим, чем того требовало хорошее правительство. Тем не менее его выбор советника и фаворита был не по моде того времени, из этого ордена, и выбор, который делает честь его памяти. Это был Ланфранк, человек великого обучения для тех времен и необычайной набожности. Он был обязан своим возвышением Вильгельму; но, хотя всегда неизменно верный, он никогда не был инструментом или льстецом власти, которая подняла его; и чем большую свободу он проявлял, тем выше он поднимался в доверии своего господина. Смешиваясь с делами государства, он не терял свою религию и совесть, или не делал их прикрытием или инструментами амбиции; но смягчая свирепую политику новой власти мягкими светами религии, он стал благословением для страны, в которой он был продвинут. Англичане были обязаны добродетели этого чужестранца и влиянию, которое он имел на короля, теми немногими остатками свободы, которыми они продолжали пользоваться; и, наконец, такой степенью его доверия, которая в некотором роде уравновешивала суровости первой части его правления.

КОРОЛЬ АЛЬФРЕД.

Когда Альфред вновь объединил королевства своих предков, он застал положение дел в самом отчаянном состоянии: закон и порядок не соблюдались, религия утратила свою силу, честный труд отсутствовал, а крайняя нищета и грубейшее невежество охватили всё королевство. Альфред немедленно взялся за исправление всех этих бед. Чтобы устранить беспорядок в управлении, он возродил, усовершенствовал и систематизировал все саксонские установления, благодаря чему его повсеместно почитают как основателя наших законов и конституции. (Историки, копируя друг друга и мало что исследуя, приписали этому монарху введение суда присяжных — института, который, безусловно, никогда не существовал у саксов. Они также приписали ему разделение Англии на графства, сотни и десятины, а также назначение должностных лиц в этих административных единицах. Однако совершенно очевидно, что графства никогда не создавались по какому-либо регулярному плану и не являются результатом единого замысла. Но эти предания, как бы плохо они ни были придуманы, служат веским доказательством того глубокого почтения, которым всегда был окружен этот выдающийся государь; ибо считалось, что приписывание ему этих установлений сделает их более дорогими для нации. Вероятно, он привел их в такой порядок и произвел в своем управлении такие реформы, что некоторые из самих институтов, которые он улучшил, были приписаны ему; и, действительно, был один его труд, который дает нам более высокое представление о политических способностях этого великого человека, чем любые из этих вымыслов. Он провел общую опись и регистрацию всей собственности в королевстве, кто ею владел и что она собой представляла в отдельности — колоссальная работа для века невежества и времени смуты, которой пренебрегали в более цивилизованных нациях и в более спокойные времена. Она называлась «Винчестерским свитком» и послужила образцом для работы того же рода, выполненной Вильгельмом Завоевателем.) Графство он разделил на сотни, сотни — на десятины; каждый свободный человек был обязан быть записан в какую-либо десятину, члены которой были взаимно связаны друг с другом для поддержания мира и предотвращения краж и грабежей. Для обеспечения свободы подданных он ввел метод внесения залога — самую надежную защиту от злоупотреблений властью. Замечено, что правление слабых государей — это времена, благоприятные для свободы, но мудрейший и храбрейший из всех английских государей является отцом их свободы. Этот великий человек был даже ревнив к привилегиям своих подданных, и, поскольку вся его жизнь была посвящена их защите, его последнее завещание дышит тем же духом, провозглашая, что он оставил свой народ столь же свободным, как и их собственные мысли. Он не только с великой тщательностью собрал полный свод законов, но и написал к ним комментарии для наставления своих судей, которые в целом по несчастью того времени были невежественны; и если он заботился об исправлении их невежества, то был строг к их коррупции. Он строго следил за их поведением, лично выслушивал апелляции, часто созывал свои Витенагемоты, или парламенты, и поддерживал каждую часть своего управления в здоровом и энергичном состоянии.

Не менее заботился он и об обороне, чем о регулировании своего королевства. Он с особой тщательностью взращивал новую военно-морскую мощь, которую создал; строил форты и замки на самых важных постах; устанавливал сигнальные огни, чтобы оповещать о прибытии врага; и привел свое ополчение в такой порядок, что всегда была наготове значительная сила, хорошо оснащенная и хорошо обученная. Но чтобы не возникло недостатка в подобающем доходе для содержания его флотов и укреплений, он всячески поощрял торговлю, которая из-за пиратства на побережьях, а также грабежей и несправедливости, чинимых людьми внутри страны, давно стала чуждой этому острову.

Посреди этих разнообразных и важных забот он уделял особое внимание наукам, которые из-за ярости недавних войн были полностью искоренены в его королевстве. «Очень немногие были (говорит этот монарх) по эту сторону Хамбера, кто понимал свои обычные молитвы или был способен перевести любую латинскую книгу на английский; так мало, что я не помню даже одного, кто был бы квалифицирован к югу от Темзы, когда я начал свое правление». Чтобы исцелить это прискорбное невежество, он был неутомим в своих усилиях привлечь в Англию людей науки во всех областях со всей Европы и безграничен в своей щедрости к ним. Он законодательно постановил, что каждый человек, владеющий двумя гайдами земли, должен посылать своих детей в школу до шестнадцати лет. Мудро обдумывая, где положить предел своей любви даже к свободным искусствам, которые подходят только для свободного состояния, он предпринял еще более великий замысел, чем воспитание подрастающего поколения, — обучать даже взрослых, предписав всем своим эрлдорменам и шерифам немедленно заняться обучением или оставить свои должности. Чтобы облегчить эти великие цели, он заложил регулярное основание университета, который, как полагают с большими основаниями, находился в Оксфорде. Какие бы усилия он ни прилагал для распространения преимуществ образования среди своих подданных, он сам показывал пример и занимался самосовершенствованием с беспримерным усердием и успехом. В двенадцать лет он не умел ни читать, ни писать, но использовал свое время таким образом, что стал одним из самых знающих людей своего века в геометрии, философии, архитектуре и музыке. Он применил себя к совершенствованию своего родного языка; перевел несколько ценных работ с латыни и написал огромное количество стихов на саксонском языке с удивительной легкостью и талантом. Он не только преуспел в теории искусств и наук, но и обладал великим механическим гением в исполнительской части; он улучшил способы кораблестроения, ввел более красивую и удобную архитектуру и даже научил своих соотечественников искусству изготовления кирпича, так как до его времени большинство зданий были деревянными; одним словом, он охватывал величием своего ума всё управление и все его части сразу; и, что самое трудное для человеческой слабости, был одновременно возвышенным и внимательным к мелочам. Религия, которая при отце Альфреда была столь пагубна для дел, не будучи у него ничуть менее ревностной и пылкой, была более широкого и благородного толка; далеко не будучи помехой для его правления, она, по-видимому, была тем принципом, который поддерживал его в столь многих трудах и питал, как обильный источник, его гражданские и военные добродетели. Своим религиозным упражнениям и занятиям он посвящал полную треть своего времени. Приятно проследить гений даже в его мельчайших проявлениях, в измерении и распределении своего времени для разнообразия дел, которыми он был занят. Согласно своему строгому и методичному обычаю, он имел своего рода восковые свечи, сделанные разных цветов, в разных пропорциях, в зависимости от времени, которое он отводил на каждое конкретное дело; поскольку он носил их с собой, куда бы ни направлялся, чтобы они горели ровно, он изобрел роговые фонари. Нельзя не изумляться, что государь, живший в столь бурные времена, лично командовавший в пятидесяти четырех генеральных сражениях, имевший столь беспокойную провинцию для управления, который был не только законодателем, но и судьей, и который постоянно контролировал свои армии, свои флоты, торговлю своего королевства, свои доходы и поведение всех своих офицеров, мог уделять так много времени религиозным упражнениям и умозрительному знанию; но проявление всех его способностей и добродетелей, казалось, придавало взаимную силу каждой из них. Так все историки говорят об этом государе, вся история которого была одним панегириком; и какие бы темные пятна человеческой слабости ни прилипли к такому характеру, они полностью скрыты в блеске его многих сияющих качеств и великих добродетелей, которые бросают славу на темный период, в который он жил и который по этой единственной причине достоин нашего знания.