«Римские мозаики: Очерки Рима и его окрестностей»

Двор Феррары был полон беспринципных интриганов. Удивительный успех Тассо не могли простить некоторые мелкие искатели литературной славы, которые околачивались в герцогских покоях. Пинья, чье место секретаря он занял, разжег ревность других придворных до открытого преследования. Леонардо Сальвиати, глава Академии делла Круска, желая выслужиться перед двором, присоединился к вражде. Бумаги Тассо были украдены, письма перехвачены и прочитаны, а всему, что он делал, придавалось ложное толкование. Поначалу герцог отказывался слушать различные обвинения, выдвигаемые против него, и продолжал оказывать ему всяческие знаки уважения. Он имел привилегию, весьма высокую в ту церемонную эпоху, ежедневно обедать с принцем за его личным столом. Он сопровождал принцесс в их загородные резиденции в Урбино, Бельригуарду или Консандоли, где в здоровых сельских занятиях на время забывал о своих бедах. В Урбино он написал незаконченную канцону реке Метауро, одну из самых трогательных своих композиций, в которой оплакивает раны, нанесенные ему судьбой на протяжении всей его злосчастной жизни.

Но положение при княжеском дворе в Италии, среди стольких амбициозных покровителей и тревожных просителей, было весьма шатким. В Ферраре оно было особенно таким. Через некоторое время отношение герцога к Тассо внезапно изменилось. Устал ли он от непрекращающихся жалоб поэта, был ли раздражен его неосторожным поведением — доходившим в двух случаях до того, что он, будучи спровоцированным, обнажал шпагу на членов герцогской семьи, — или же его подозрения были вызваны отношениями между поэтом и его сестрой Леонорой, неизвестно, но с этого времени он начал обращаться с Тассо как с сумасшедшим. Его поместили под надзор герцогских врачей и слуг, которые докладывали своему хозяину о каждом неосторожном слове. Его увезли из Бельригуарды и приказали заключить в феррарский монастырь Сан-Франческо; двое монахов были назначены постоянно следить за ним. Такая жизнь была невыносима для гордого поэта, который ненавидел противные монастырские лекарства так же сильно, как и само заточение; воспользовавшись праздником, когда его сторожа были необычайно небрежны, он сбежал через окно. В одежде пастуха он пешком прошел через горы Абруццо, получая по пути от крестьян кусок хлеба и ночлег, и добрался до дома своей сестры в Сорренто, ныне Винья-Серсале. Там он оставался все лето, утешенный ласковой заботой сестры. Однако монотонность жизни начала ему надоедать, и он жаждал вернуться к прежним сценам волнений. Не остановившись перед уклончивым ответом, который герцог прислал на его настойчивое письмо, он отправился в Феррару; по прибытии, встретив холодный прием, он был вынужден снова покинуть место, где когда-то был так счастлив. Полтора года он скитался почти по всей Северной Италии, посещая по очереди Венецию, Урбино, Мантую, Падую, Рим и Турин. В последний город он прибыл без паспорта и в таком жалком состоянии, что стража у городских ворот не впустила бы его, если бы его не узнал случайно оказавшийся там венецианский печатник. Его испуганный вид, нервные манеры и постоянное беспокойство подтверждали везде, куда бы он ни приходил, слухи о его безумии; и даже если он не был сумасшедшим, объект гнева Альфонсо д'Эсте мог быть опасным спутником. Все это время он жил в величайшей нищете, будучи вынужденным продать за хлеб великолепный рубин и золотую цепь, которые подарила ему герцогиня Урбинская, когда он читал ей при ее дворе свою пасторальную поэму «Аминта».

От герцога Урбинского и принца Карла Эммануила Савойского он, однако, получил щедрое обращение; но роковое заклятие в третий раз вернуло его в Феррару. Его приезд по несчастному совпадению пришелся как раз на тот день, когда Маргарита Гонзага, дочь герцога Мантуанского, должна была прибыть домой в качестве третьей невесты Альфонсо. Герцог, поглощенный торжественными церемониями, связанными с его бракосочетанием, не обратил на него никакого внимания; и многие придворные, от которых он ожидал теплого приема, взяв пример со своего господина, отвернулись от него. Какой контраст с его первым приемом при этом дворе четырнадцать лет назад, когда он стоял среди знатных зрителей на свадьбе Альфонсо с его первой женой, эрцгерцогиней Австрийской, как один из самых почетных гостей! Теперь он взирал на великолепие этой третьей свадебной церемонии, будучи величайшим поэтом своего века, но бездомным бродягой, признанным безумцем, с которым повсюду обращались с пренебрежением или оскорблениями! Неудивительно, что чаша его страданий, которая ранее была наполнена до краев, переполнилась этим последним и венчающим все оскорблением; и, едва осознавая, что делает, он разразился самыми яростными проклятиями в адрес герцога и всего его двора, объявив, что все они — «шайка трусов, неблагодарных и мерзавцев». Эти огненные упреки, которые вырвались у бедного поэта от страданий, были донесены его врагами до ушей герцога, и Тассо был немедленно схвачен и заключен как сумасшедший в больницу Санта-Анна в Ферраре — в том же году и в том же месяце, стоит отметить, в котором другой великий поэт-эпик мира, Камоэнс, автор «Лузиад», закончил в нищете в больнице свою жалкую карьеру.

Хотя предполагаемым поводом называлось безумие, истинные мотивы этого шага окутаны такой же глубокой тайной, как и причина ссылки Овидия в Томы на Эвксинском Понте. Муратори, автор «Древностей дома д'Эсте», говорит, что он был заключен в основном для того, чтобы его вылечили; в то время как аббат Серасси, написавший биографию поэта, приписывает его заключение его дерзости по отношению к герцогу и его двору, а также его желанию, неоднократно выражаемому и осуществляемому, оставить службу у своего покровителя. Но оба эти автора считали интересы дома д'Эсте более священными, чем интересы истины. Общепринятой причиной считается предполагаемая привязанность Тассо к Леоноре, сестре герцога. Говорят, что долгое время он лелеял эту страсть в тайне, скрывая ее даже от самого объекта, хотя свидетельства этого можно найти в той или иной форме или игривом намеке почти во всех его поэтических произведениях; эпизод с Олиндой и Софронией в «Освобожденном Иерусалиме», который друзья тщетно убеждали его исключить из-за его неуместности, был призван изобразить его собственную несчастную любовь. Однажды, однако, в порыве откровенности он доверил эту тайну одному из придворных Феррары, которого считал своим преданным другом. Но то, что было прошептано на ухо, было провозглашено на крышах; результатом стала дуэль, в которой Тассо, столь же искусный в обращении со шпагой, как и с пером, обратил в бегство трусливого предателя и двух его братьев, которых тот привел с собой, чтобы напасть на поэта. Это приключение и его причина дошли до ушей герцога, чей гнев был разожжен дерзостью бедного поэта и придворного слуги, влюбившегося в даму королевской крови. На основании этого подозрения его бумаги были изъяты, а все сонеты, мадригалы и канцоны, которые, как предполагалось, подтверждали это, были конфискованы. Рукопись самого «Освобожденного Иерусалима» была удержана, а мольбы поэта о ее возвращении остались без внимания. Гиббон в своих «Древностях дома Брауншвейгов» рассказывает, что однажды при дворе, когда присутствовали герцог и его сестра Леонора, Тассо был настолько поражен красотой принцессы, что в порыве страсти подошел и поцеловал ее на глазах у всего собрания; после чего герцог, серьезно повернувшись к своим придворным, выразил сожаление, что столь великий человек был так внезапно лишен рассудка, и сделал это обстоятельство предлогом для заточения его в сумасшедший дом Святой Анны. Около пятидесяти лет назад некий граф Альберти предпринял безуспешную попытку доказать эту привязанность, опубликовав рукописную переписку, якобы между Тассо и Леонорой, которую он обнаружил в библиотеке дворца Фальконьери в Риме. Это предполагаемое открытие вызвало огромный интерес в этой стране и на континенте; но прежде чем издание было завершено, автора обвинили в подделке соответствующих рукописей и приговорили к галерам.

История этой несчастной любви сама по себе настолько романтична и стала темой стольких патетических стихов, что было бы почти жаль разрушать доказательствами любое основание, на котором она может покоиться. И все же трудно согласиться с профессором Розини, который мастерски рассмотрел весь вопрос в работе под названием «Любовь Тассо» и пришел к выводу, тщательно взвесив все доказательства, что именно это стало скалой, о которую разбилась жизнь Тассо. В рамках этой теории некоторые обстоятельства остаются совершенно необъяснимыми. Мы можем сразу отбросить знаменитый поцелуй как несомненный миф. Помимо разницы в возрасте, слабое здоровье, суровое благочестие и высокий сан Леоноры были грозными барьерами на пути Тассо к возникновению страсти к ней; и хорошо известно, что поэт, который не мог так скоро забыть преданную любовь, не принес ни единой дани сожаления ее памяти, когда она умерла несколько лет спустя. Также слишком достоверно, что Леонора оставила своего предполагаемого возлюбленного томиться в темнице, не ответив на его жалобные сетования. Сила тяготения — вещь взаимная; и точно так же, как само великое солнце не может не склониться немного в ответ к самому маленькому светилу, вращающемуся вокруг него, так и августейшая принцесса д'Эсте не могла не смотреть с женским интересом на преданного поклонника, каким бы скромным он ни был. Поэтическая галантность того времени объясняет все лирические излияния Тассо в похвалу Леоноре. В большинстве случаев они были просто данью, ожидаемой от придворного поэта, особенно от того, кого придворные Феррары с некоторым основанием обвиняли в восторженной преданности женщинам и в том, что он растрачивает свою жизнь на дневные грезы о любви и рыцарстве.

Что касается вопроса о его безумии, которое, как я уже сказал, было официальной причиной его заключения, мы остаемся в почти такой же неопределенности. Его болезненная чувствительность, раздраженная обращением, которое он получал как от друзей, так и от врагов, его повторяющиеся жалобы и случайные проявления насилия и экстравагантности в поведении могли показаться эгоистичному принцу граничащими с душевным расстройством. Но все его поведение во время заключения, характер многочисленных произведений, которые он создал в тот мрачный период, запрещают нам предполагать, что его интеллект когда-либо переходил черту, отделяющую разум от безумия. Из тьмы, окружающей все это дело, выделяются два ясных и неоспоримых факта: что никакая нескромность в поведении или помрачение ума со стороны Тассо не могли заслужить тех страданий, которым он был подвергнут, и что, каковы бы ни были подозрения Альфонсо, его дьявольская месть является одним из самых мрачных преступлений в истории и покрывает тирана вечным позором.

Три объекта привлекают шаги современного паломника в пустынной, заросшей травой Ферраре: дом, отмеченный мемориальной доской, в котором родился Ариосто; древний замок в центре города, во дворе которого были обезглавлены Уго и Паризина, увековеченные Байроном; и рядом с главной гостиницей — «Европа» — и почтовым отделением, огромная больница Святой Анны, в которой был заключен Тассо. Этот последний объект — самый интересный. Вид его не нужен, чтобы опечалить человека больше, чем это делают сами пустынные улицы. Темница, обозначенная длинной надписью над дверью, находится под первым этажом больницы; она имеет двенадцать футов в длину, девять в ширину и семь в высоту, и свет проникает через ее зарешеченные окна из небольшого двора. Несколько авторов, включая Гете, выражали значительные сомнения относительно подлинности этой камеры; и, конечно, нынешний вид этого места не подтверждает предание. Это сомнение, однако, не помешало охотникам за реликвиями — среди которых можно назвать Шелли — растащить по маленьким кусочкам всю кровать, которая когда-то там стояла, а также отрезать большие куски от двери, которая сохранилась до сих пор. Ламартин написал карандашом несколько поэтических строк на стене; а Байрон, с его глубоким реализмом, заставил запереть себя на час в ней, чтобы иметь возможность составить представление о страданиях, которые он описал в своем «Плаче Тассо».

Менее шестидесяти лет назад с душевнобольными обращались с величайшей бесчеловечностью как с проклятыми Богом; а приюты, в которых их запирали, были мрачными тюрьмами, где несчастные узники оставались в состоянии величайшей грязи или были закованы в цепи и подвергались порке по прихоти жестоких надзирателей. Сумасшедший дом, который нарисовал Хогарт, поможет нам составить представление об итальянском приюте XVI века, который был намного хуже всего, что было известно в нашей стране. Другие обитатели больницы Святой Анны, несомненно, страдали; но они были действительно безумны и поэтому не осознавали своего несчастья. Но этого облегчения не было в случае с Тассо. Он был в здравом уме и сознании, и его здравомыслие усиливало ужас его положения, «позволяя ему с пугающей точностью измерить глубину бездны, в которую он упал». Один проблеск его жизни дает нам Монтень, посетивший камеру, где, по-видимому, несчастного узника выставляли напоказ всем, кого любопытство или жалость привлекали в больницу. «Я испытал даже больше негодования, чем сострадания, когда увидел его в Ферраре в столь жалком состоянии — живая тень самого себя». Его тюремщиком был Агостино Мости, который, хотя сам был литератором и поэтому должен был сочувствовать Тассо, напротив, до крайности выполнял жестокие приказы своего принца и своими резкими словами и непрестанной бдительностью значительно усугублял страдания своей жертвы. Это бесчеловечное преследование было вызвано ревностью Мости к Тассо как к сопернику его любимого господина Ариосто, которому он за свой счет воздвиг памятник в церкви бенедиктинцев в Ферраре.

Целый год Тассо терпел все ужасы убогой камеры, в которую был заточен. Через некоторое время его перевели в более просторное помещение, в котором он мог ходить; и ему было разрешено иногда покидать больницу на часть дня. Но какими бы облегчениями он ни пользовался время от времени, он семь долгих лет был узником в приюте, измученный постоянными ожиданиями скорого освобождения, которые ему внушали. Только один человек — племянник его грубого тюремщика — сыграл роль доброго самаритянина по отношению к нему, скрашивал его одиночество, писал за него и передавал письма с жалобами или мольбами, которые он адресовал своим друзьям и которые в противном случае были бы подавлены или пересланы его безжалостному врагу. Его страдания усиливались по мере того, как тянулись медленные утомительные месяцы, поэтому неудивительно, что последние годы его заточения иногда были омрачены видениями мучающего демона, пламени и пугающих звуков, с явлением Девы Марии с Младенцем, посланной, чтобы утешить его. То, что он смог сохранить общее равновесие своего ума в обстоятельствах, достаточных, чтобы лишить рассудка большинство людей, является убедительным доказательством устойчивости его интеллекта и его непоколебимого доверия к Богу скорбящих. Пока мы думаем об этой затянувшейся жестокости виновника его заключения, некоторым утешением служит знание того, что он встретил то, что мы вполне можем назвать заслуженным возмездием. Альфонсо, как говорит нам сэр Джон Хобхаус, несмотря на свое надменное великолепие, вел несчастную жизнь и был покинут в час смерти своими придворными, которые позволили предать его тело земле даже без тех церемоний, которые воздавались самым ничтожным из его подданных. Его последние желания были проигнорированы; его завещание было аннулировано. Ему наследовал потомок внебрачного сына Альфонсо I, мужа Лукреции Борджиа; и он, попав в немилость Ватикана, был отлучен от церкви; а Феррара, будучи востребованной Папой Климентом VIII как вакантный лен, навсегда перешла от дома д'Эсте.

"The link

Thou formest in his fortunes bids us think

Of thy poor malice, naming thee with scorn,

Alfonso! How thy ducal pageants shrink

From thee! if in another station born,

Scarce fit to be the slave of him thou mad'st to mourn."

Ни в один период своей жизни разум Тассо не был более активным, чем во время его заключения. В отсутствие всякого питания от яркого мира природы, который он так страстно любил, его фантазия могла расти и оставаться зеленой, подобно семенам кресс-салата, которые прорастают и дают свою противоцинготную листву на кусочке фланели, смоченной водой, без всякого контакта с почвой или солнечным светом, в долгую арктическую ночь затертого льдами корабля. Под звуки бреда сумасшедших, доносившиеся до его ушей, он сочинил некоторые из самых прекрасных своих произведений, как в прозе, так и в стихах. Среди рукописей Британского музея хранятся некоторые из этих работ, чьи иссохшие пергаментные страницы мы перелистываем с глубокой жалостью, думая о печальных обстоятельствах, в которых они были созданы. Самой ценной из них является рукопись «Торрисмондо», написанная рукой самого Тассо, в оригинальном пергаментном переплете. Эта работа была начата до его заключения и закончена только через год после освобождения; но большая часть ее была сочинена в нищете его камеры в Ферраре. История, на которой она основана, очень мучительна: король остготов женится на собственной сестре, приняв ее за иностранную принцессу; но она трактуется с очень недостаточной трагической силой и, подобно «Аминте», не демонстрирует реального действия. Ее красота главным образом заключается в хоровых одах о суетности всего земного, которые необычайно печальны и трогательны. Мы слышим в них дикий плач поэта о своих собственных несчастьях и исчезновении грез о славе, которые окружали его жизнь ореолом. Хор, которым заканчивается трагедия — «Ahi! lagrime; Ahi! dolore» — слова, уместно высеченные на его надгробии в церкви Сант-Онофрио — невыразимо патетичен. Это его собственная панихида, крик сердца, струны которого вот-вот порвутся. Это так же непереводимо, как вздох ветра в сосновом лесу. Если слова изменены, заклинание теряется, и путь к сердцу упущен.

Наконец, ходатайства самых могущественных принцев Италии от имени Тассо преодолели упорство воли Альфонсо, и жертва была освобождена; но не раньше, чем он стал настолько слаб и болен, что, если бы заключение продлилось еще немного, смерть неизбежно открыла бы для него дверь. Когда был получен приказ о его освобождении, друзья постепенно сообщили ему радостную весть, опасаясь, что слишком внезапное потрясение может оказаться фатальным. Теперь он был свободен идти куда угодно и созерцать красоты природы, которые были миражом его тюремных снов; но живость его духа исчезла навсегда; лук был слишком долго согнут, чтобы восстановить свою первоначальную упругость, и память о страданиях постоянно преследовала его, отбрасывая темную тень на все. Он не мог полностью избавиться от страха, что все еще находится во власти Альфонсо, и куда бы он ни шел, ему казалось, что офицер преследует его, чтобы утащить обратно в грязную тюрьму Святой Анны. Современный итальянский поэт Алеардо Алеарди графически описал чувства нежного поэта-рыцаря, бродящего, бледного и растрепанного, как нищий от двери к двери. Но страдания, которые так искалечили его физически и умственно, духовно облагородили его; и нет более трогательного случая во всей истории, чем его мольба позволить ему поцеловать руку жестокого тирана, как последнее одолжение перед тем, как навсегда покинуть Феррару, в знак благодарности за благодеяния, оказанные ему в более счастливые дни, — одолжение, в котором Альфонсо, к своему вечному позору, отказал.

Сначала Тассо поселился при дворе герцога Мантуанского, чей сын, Винченцо Гонзага, был главным инструментом его освобождения по случаю женитьбы на сестре Альфонсо Феррарского. Этот Винченцо Гонзага предстает в свете истории в двух противоположных характерах: как щедрый друг и покровитель Тассо и как ученик «Удивительного Кричтона», который в ночной драке убил своего наставника при обстоятельствах величайшей низости и предательства. Некоторое время в Мантуе с Тассо обращались с большой добротой, но, как только отец умер, сын, едва взойдя на герцогский трон, с капризностью, свойственной итальянским принцам, отвернулся от поэта, которому ранее покровительствовал. Упомянутый мною случай подготовил нас к такому подлому поведению; злая сторона его натуры, которая сдерживалась во время его политического ученичества, взяла верх при вступлении во власть. Гордый дух Тассо не мог вынести пренебрежения своего некогда пылкого друга, и он снова отправился в холодный негостеприимный мир, умоляя в своей великой нищете бывшего покровителя о займе в десять скуди, чтобы оплатить расходы на поездку в Рим. По пути он свернул, чтобы совершить паломничество в Лорето, чтобы удовлетворить то искреннее религиозное чувство, которое было вдохновением его гения, но проклятием его жизни. Тщательные проверки и торжественные оправдания инквизиторов Болоньи, Феррары и великого трибунала самого Рима не удовлетворили его болезненный ум. И он подумал, что может обрести тот мир совести, который ничто другое не могло дать, посетив Casa Santa — дом Девы Марии в Лорето. Измученный долгим путешествием, которое он совершил по старинке пешком, он опустился на колени в молитве перед великолепной святыней; и таким образом, допущенный, так сказать, в домашнее окружение святого семейства, он почувствовал, что Пресвятая Дева даровала ему то спокойствие и покой сердца, которых он не знал с тех пор, как молился мальчиком у колен своей матери. Укрепленный успешным выполнением своего обета, он отправился в Рим; но суровый Сикст V, который был тогда на папском престоле, был слишком занят архитектурной реконструкцией Рима и подавлением разбоя в Папской области, чтобы уделять какое-либо внимание литературе; а Тассо утратил всю энергию, которой когда-то обладал, чтобы заявить о своих правах на признание среди множества сикофантов в Ватикане.

С тяжелым сердцем он покинул имперский город и направил свои стопы в Неаполь в надежде, что на месте ему удастся вернуть владения отца и приданое матери. Но и здесь его преследовала та же неудача, что и раньше. Судебный процесс, который он начал, хотя поначалу обещал успех, оказался блуждающим огоньком, который заманил его в болото абсолютной нищеты. Его сестра умерла; родственники матери, ранее враждебные, теперь, из-за судебного процесса, были вдвойне озлоблены против него. В своем бедственном положении он искал убежища в бенедиктинском монастыре Монте-Оливето, который сейчас занят офисами муниципалитета Неаполя, а монастырский сад превращен в рыночную площадь. Здесь, в одном из самых прекрасных мест Неаполя, откуда открывается один из самых прекрасных видов в мире, и в приятном обществе монахов его подорванное здоровье восстановилось, а ум успокоился красотами природы и религиозными упражнениями. Он отплатил за доброту своих хозяев, написав поэму о происхождении их Ордена и посвятив им один из своих лучших сонетов. Среди посетителей, которые искали его в этом уединении, был Джованни Баттиста Мансо, маркиз Вилла, который впоследствии стал его биографом. Этот образованный дворянин, «чье имя дружба и латинские гекзаметры Мильтона сделали одновременно знакомым и музыкальным для английского слуха», был самым добрым и последовательным покровителем, которого когда-либо встречал Тассо. Он осыпал его подарками и проявлял самые деликатные и внимательные знаки внимания во время визита Тассо на его прекрасную виллу на берегу моря недалеко от Неаполя. Он взял его с собой в свою башню Бизаччо, где он оставался весь октябрь и ноябрь, проводя дни, с большой пользой для здоровья, на охоте, а ночи — в музыке и танцах, получая особое удовольствие от удивительных выступлений импровизаторов. Знакомство Мильтона с Мансо можно считать одним из самых счастливых событий его заграничных путешествий, поскольку считается, что его беседы о Тассо натолкнули его на замысел написать эпическое произведение, подобное «Освобожденному Иерусалиму»; и действительно, предполагается, что Мильтон позаимствовал некоторые свои идеи для «Потерянного рая» из «Семи дней творения», фрагментарной поэмы белым стихом, которую Тассо начал под кровом своего друга в Неаполе. Эта работа сейчас очень мало известна, но она достойна прочтения хотя бы ради высокого достоинства своего стиля и красоты некоторых описательных частей, особенно сотворения света в первый день и тверди во второй, а также эпизода с Фениксом на пятый день. Ее связь с гораздо более грандиозной работой Мильтона, как литературных близнецов, положенных на время в одну колыбель, всегда будет вызывать глубокий интерес у исследователя.

В то же время Тассо занимался измененной версией своей великой поэмы, которую он назвал «Завоеванный Иерусалим». Он был побужден предпринять эту работу, чтобы одержать победу над своими язвительными критиками, деллакрусканцами, которые осудили предыдущую версию. В Императорской библиотеке в Вене хранится рукопись этой версии с многочисленными исправлениями и подчистками, показывающими, насколько трудоемкой должна была быть задача переработки. Он исключил трогательный эпизод с Олиндой и Софронией. Он изменил имя Ринальдо на Риккардо; и безжалостно провел пером по всем лестям, прямым и косвенным, которые он первоначально расточал дому д'Эсте. Едва ли найдется хоть одна строфа, которая не была бы изменена. Но в процессе пересмотра он лишил свою поэму всей жизни. Религиозный мистицизм был подставлен вместо утонченного рыцарства крестовых походов, а поэзия и романтика были принесены в жертву классической правильности и религиозной ортодоксии. Для любого, кто знаком с оригиналом, «Завоеванный Иерусалим» должен считаться самой печальной книгой на любом языке; печальный памятник благородного гения, лишенного своей силы и подавленного бедствием. И тем печальнее, что сам автор совершенно не осознавал ее недостатков и настолько влюбился в то, что считал своими улучшениями, что написал и опубликовал дискурс под названием «Суждение» — холодную педантичную работу, в которой он объяснил принципы, на которых основывал свои изменения. Тщетно, однако, автор совершил таким образом литературное самоубийство. Его бессмертная поэма вышла за пределы досягаемости пересмотра и слишком глубоко запечатлелась в умах и сердцах его соотечественников, чтобы быть стертой какой-либо последующей версией. И теперь «Завоеванный Иерусалим» погрузился в заслуженное забвение, в то время как «Освобожденный Иерусалим» — «его юношеский поэтический грех», как он сам его называл, — повсюду почитается как одна из великих классик мира.

После своего заключения Тассо прожил девять лет. Но его свободная жизнь была лишь немногим менее обременительной, чем тюремная. С подорванным здоровьем и угасшей надеждой, имея лишь обломки своего великого интеллекта, он скитался бездомным паломником от двора к двору, влекомый, как мотылек, к яркому пламени, которое стало причиной его гибели. Хорошо было бы для него, если бы он осел на какой-нибудь спокойной независимой должности, которая увела бы его от атмосферы придворной жизни вообще, такой как профессорство поэзии и этики, предложенное ему Генуэзской академией. Но привычки целой жизни теперь нельзя было отбросить. Его образование и подготовка не приспособили его ни к какому другому образу жизни. Без покровительства великих литература в те дни не имела шансов на успех; и тысячи случаев в жизни Тассо служат доказательством того, что «гений считался собственностью не индивидуума, а его покровителя»; и с мелочной скупостью распределялась награда, выделяемая за это присвоение. Его опыт милости принцев в этот период был лишь повторением его собственного более раннего опыта и опыта его отца. Его покровители, один за другим, уставали от него; и все же он упорно продолжал искать их благосклонности. От дверей своего бывшего друга, кардинала Гонзага в Риме, его прогнали; и как пораженный лихорадкой нищий он искал убежища в Бергамской больнице того города, основанной его собственным родственником, который и не думал, что однажды она предоставит приют самому прославленному из его имени.

Но судьба теперь выпустила свою последнюю злую стрелу и начала смягчаться в течение двух оставшихся лет его жизни. Солнце, которое весь день было скрыто, борясь с темными облаками, наконец вышло и озарило западное небо великолепием. По всей стране только и было слышно, что эхо похвал Тассо. От истоков Адидже до Мессинского пролива, в долинах Савойи и в столицах Испании и Франции его бессмертный эпос читали или декламировали как высшие, так и низшие слои общества. На его продаже наживались состояния. Знаменитый бандит Шарра, который со своим отрядом разбойников держал в страхе всю Южную Италию, услышав, что Тассо находится в Гаэте, по пути из Неаполя в Рим, прислал поприветствовать его и предложить не только свободный проход, но и защиту в пути. Во Флоренции, куда он отправился по приглашению Великого герцога Тосканского, все литературное общество города, включая даже многих деллакрусканцев, осыпало его почестями. В Риме Папа Климент VIII оказал ему самый лестный прием, выделил ему апартаменты в Ватикане и ежегодный доход в двести скуди. От представителей друзей его матери в Неаполе ему также была предложена аннуитет в двести дукатов и значительная сумма наличными при условии прекращения судебного процесса. Таким образом, обеспеченный тем, чего он тщетно искал всю свою жизнь, средствами к комфортному существованию, его последние дни обещали счастье, с которым он до сих пор был незнаком. Но дары судьбы были принесены ему с печальными предзнаменованиями, подобно мягким солнечным улыбкам сентябрьского неба, которые позолотили увядающие листья насмешкой мая. Тассо приехал в Рим в ноябре. Но состояние его здоровья было настолько плачевным, что он не мог безопасно оставаться в комнате, отведенной ему в Ватикане. Поэтому было решено, что возвышенное положение и целебный воздух, а также спокойная жизнь монастыря Сант-Онофрио, недалеко, на той же стороне Тибра, будут более подходящими для его восстановления. Соответственно, кардинал Чинтио Альдобрандини, племянник Климента VIII, который много раз оказывал ему поддержку, привез его в Сант-Онофрио в своей карете. И когда его усталые шаги переступили порог, он сказал монахам, которые встретили его с жалостливыми взглядами: «Я пришел умереть среди вас».

Всякий раз, когда он мог выходить, он проводил последние дни своей жизни в монастырском саду. Там он сидел в тени старого дуба, который с тех пор стал историческим; и, наблюдая за закатом своей жизни, он взирал на могучие руины и великолепный вид, простирающийся перед ним, с тем вдохновенным видением, которое создает половину красоты, которую созерцает, и с тем усиленным восприятием, вызванным перспективой грядущей тьмы, которая навсегда скроет это от его взора. Мы любим думать о поэте в этом тихом месте отдыха, где шумы великого мира доходили до него лишь приглушенным ропотом. Небо было над ним, а мир внизу. Память о его обидах и амбициях одинаково исчезла в тени, отбрасываемой приближающейся смертью. Альфонсо и Феррара исчезли на горизонте вечности; даже слава его «Освобожденного Иерусалима», великой цели, ради которой он жил, стала совершенно безразлична ему. В монастыре Сант-Онофрио, согбенный, убитый горем человек, старый не по годам, присоединяющийся к монахам в религиозных обязанностях, Тассо обращается к нашим чувствам более мощно, чем когда в полном расцвете юности и счастья он сиял ярчайшей звездой при королевском дворе Альфонсо.

Пробудившись к осознанию великой потери, которую Италия должна была понести в его смерти, его друзья и почитатели предложили Папе возложить на него в Капитолии лавровый венок, который увенчал чело Петрарки. Но погода зимой оказалась на редкость неблагоприятной для такой церемонии. Дождь шел почти каждый день, и постоянные ветры сирокко подавляли дух людей и препятствовали всем развлечениям на открытом воздухе. И так сезон тянулся до тех пор, пока апрель не забрезжил обещанием более ясного неба, и день был назначен, и вся элита Рима и главных городов Италии была приглашена присутствовать на коронации. Были сделаны обширные приготовления; весь город был в волнении, и люди с нетерпением ждали праздника, какого Рим не видел со времен Цезарей. Но к этому времени поэт умирал, истощенный лихорадкой, в своей одинокой келье. Он мог видеть из своего окна, лежа на подушках на своей узкой кушетке, через реку и ее широкую долину, заполненную домами, тонкую кампанилу Микеланджело, поднимающуюся с Капитолийского холма, отмечая место, где в этот момент люди были заняты подготовкой к великолепной церемонии завтрашнего дня. Но не для него был триумф; он пришел слишком поздно. «Завтра, — сказал он, — я буду вне досягаемости всякой земной чести». Он принял последние таинства Церкви из рук епархиального епископа и тихо скончался с незаконченной фразой на устах: «В руки Твои, о Господи», в то время как заключительные звуки вечернего гимна распевались монахами. И те, кто пришел на следующий день, чтобы призвать его на коронацию, нашли его в сне смерти. Лавровый венок, предназначенный для его чела, был возложен на его гроб, когда его несли в самый день его предполагаемой коронации, с большой помпой, кардиналы и принцы несли балдахин, и поместили в соседнюю церковь монастыря. С тех пор годовщина его смерти религиозно соблюдается монахами Сант-Онофрио. В этот день, 25 апреля, они открывают монастырь и сад для широкой публики; дамы свободно допускаются, и соблюдается фестиваль, во время которого читаются отрывки из произведений поэта, выставляются его реликвии, а его гробница украшается цветами.

Тассо умер, подобно Вергилию, своему кумиру, на пятьдесят первом году жизни. Короткой, изменчивой и полной тревог, какой была его жизнь, удивительно, какое огромное количество литературной работы он выполнил. Со времени публикации своего «Ринальдо» в семнадцать лет он никогда не переставал писать, даже в самых неблагоприятных обстоятельствах. Из его прозаических и поэтических произведений до нас дошло не менее двадцати пяти томов. Все эти работы богаты биографическими материалами. Они показывают идеальную нежность чувств, сильную любовь ко всему прекрасному и глубокое благочестие, не только в чувствах, но и в долге. Они особенно интересны для нас как звенья, соединяющие древний мир с современным. Мы можем проследить влияние гения Тассо в самых разных областях. Он не только дал новый импульс литературе своей собственной страны, но даже вдохновил художественные произведения того времени. Самые красивые отрывки из «Королевы фей» Спенсера были подсказаны его пасторальной поэзией; в то время как его рыцарский эпос был для Мильтона одновременно стимулом и моделью его собственного бессмертного произведения. Вероятно, «Новая Элоиза» Руссо и трагедия «Заира» Вольтера не были бы написаны, если бы Тассо не наделил тему романтической любви и крестовых походов таким глубоким интересом для авторов. Мы в наш век можем упустить в поэтических произведениях Тассо драматическую силу, к которой привыкли в таких постановках; но мы признаем заклинание, которое накладывает на нас лирический элемент, пронизывающий их все и к которому гений Тассо был наиболее сильно склонен. Его собственная личная история поразительно иллюстрирует суетность жизни, проведенной в зависимости от принцев. Но, к счастью, урок больше не нужен; ибо широкая и интеллектуальная аудитория читателей по всему миру теперь обеспечивает покровительство литературе, которое раньше было особой привилегией отдельных лиц, облагодетельствованных рангом или состоянием. Как для авторов, так и для читателей эта эмансипация принесла самые счастливые результаты.

ГЛАВА X

МРАМОР ДРЕВНЕГО РИМА

Охота за мрамором — одно из обычных занятий посетителя в Риме. Земля почти в каждой части древнего города усеяна фрагментами исторических памятников. Самые большие и ценные куски были давно удалены строителями и скульпторами, чтобы создать какой-нибудь папский дворец или украсить какую-нибудь претенциозную церковь; и в наши дни почти в каждом сарае каменщика можно увидеть блоки мрамора, принадлежащие древним зданиям, в процессе превращения в предметы современной мебели. Многие кусочки самых редких видов, однако, все еще остаются, которые нередко несут следы богатейшей резьбы. Веками такие места были карьерами для посетителей со всех концов света, которые хотели привезти домой какое-нибудь воспоминание о своем пребывании в Вечном городе, и запас еще далеко не исчерпан. То, что так много материала пережило массовое превращение в средние века колонн и статуй в известь в печах, возведенных там, где храмы и дворцы были наиболее скучены, и огромный вывоз предметов древности в другие страны, является поразительным доказательством колоссального количества мрамора, которое должно было существовать в древнем Риме. Теперь, однако, такие реликвии сохраняются более тщательно; и поскольку места, где они находятся в наибольшем количестве, были взяты под опеку правительства, а солдаты постоянно следят, не так легко, как раньше, похитить фрагмент, который приглянулся.

Фрагменты мрамора так жадно ищут, потому что они являются наиболее подходящими и удобными сувенирами. Их собственная красота и редкость, помимо всех исторических ассоциаций, являются большим аттракционом. Многие из них, будучи разрезанными и отполированными камнерезом, образуют красивые чаши и пресс-папье, и даже самые маленькие кусочки можно собрать в мозаичный узор, чтобы сделать чрезвычайно красивые столешницы. Целые ряды лавок камнерезов в английском квартале города, особенно на Виа Бабуино и Виа Систина, поддерживаются этой любопытной торговлей. На Форуме и в Колизее раньше находили большое количество мрамора и алебастра; но эти места были настолько разграблены, что теперь они дают лишь скудные находки. Термы Каракаллы и Тита, недавние раскопки на Эсквилине, руины дворцов Цезарей на Палатине и открытое пространство, отведенное под новые площади и улицы между Санта-Мария-Маджоре и Сан-Джованни-ин-Латерано, являются лучшими местами в пределах городских стен. Снаружи запас почти так же велик, как и всегда. По всей обширной Кампанье нога путника натыкается на какую-нибудь драгоценную или красивую реликвию; а вдоль Аппиевой и Латинской дорог можно найти разбитые куски разных видов в таком изобилии, что такие места выглядят как куча мусора вокруг мраморного карьера. На обширных территориях, по которым разбросаны внушительные руины виллы Адриана, кучи фрагментов мраморного пола или облицовки можно увидеть почти в каждом заброшенном углу, откуда легко получить какой-нибудь прекрасный кусочек giallo antico, pavonazzetto или зеленого порфира. Рядом с древней пристанью Рима, ведущей к руинам Эмпориума или Таможни — в месте, называемом на современный лад «La Marmorata», потому что мраморные суда до сих пор разгружают там свои грузы, — навалено огромное количество мрамора, алебастра и порфира, которые были выгружены неисчислимые века назад для римского использования; а виноградник неподалеку, на склоне Авентина, часто посещается коллекционерами из-за богатства своих находок.

Но не как простое развлечение или как средство сбора красивых сувениров из путешествий следует рекомендовать такие экспедиции по охоте за мрамором. Они могут иметь гораздо более высокую ценность. Различные виды собранного мрамора особенно интересны из-за их связи с различными эпохами истории города и империи; и подобно тому, как образцы, которые получает геолог, проливают свет на формирование скальных пластов земли, так и небольшие фрагменты мрамора, которые студент находит в Риме, дают ключ к различным стадиям его существования. Действительно, компетентное знание мрамора Рима необходимо для ясного понимания возраста его древних памятников. Огромное количество споров велось вокруг какого-нибудь замечательного здания или статуи, которых можно было бы избежать, если бы природа и происхождение мрамора, из которого они были составлены, были исследованы в первую очередь. Знаменитая статуя Аполлона Бельведерского в Ватикане, например, долгое время считалась оригинальным произведением либо самого Фидия, либо его школы. Но открытие того, что мрамор, из которого она высечена, — это лунный или каррарский мрамор, который был неизвестен до времен Юлия Цезаря, впервые введшего его в Риме, — само по себе является доказательством того, что это не подлинное произведение греческого искусства лучшего периода, а памятник упадка или копия оригинала, выполненная в имперские времена для украшения летнего дворца в Италии. В бесчисленных других случаях древние памятники были идентифицированы по минеральному характеру и истории их мраморных материалов. Первое, что поэтому должен сделать студент во время своего визита в город, — это ознакомиться с различными сортами мрамора, которые были найдены в пределах стен или в окрестностях. Для этой цели музей в Колледжо делла Сапиенца или Римском университете окажет неоценимую помощь. В этом учреждении, удобно расположенном в стеклянных витринах, находится не менее 607 образцов различных мраморов и алебастров, использовавшихся древними римлянами при строительстве или украшении своих домов и общественных памятников. Коллекция была сделана покойным синьором Санджинетти, профессором минералогии в университете, и является совершенно уникальной. Много поучительного можно также почерпнуть из минералогического изучения тысяч мраморных колонн, до сих пор стоящих в старых церквях и дворцах Рима, большинство из которых были получены из руин древних храмов и базилик. Несколько отличных книг также могут быть изучены с пользой — особенно трактат Фаустино Корси о камнях древности, «Trattato delle Pietre Antiche», который является наиболее одобренной итальянской работой по этому предмету и из которого была получена большая часть информации, содержащейся на следующих страницах.

В окрестностях Рима нет мраморных карьеров. Сабинские горы действительно сложены известняком, и здесь повсеместно встречаются крупные массивы травертина — пресноводного известняка магматического происхождения, однако в значительном радиусе от города не обнаруживается минералов, близких к мрамору по текстуре и внешнему виду. Ближайший источник поставок находится в Чези, недалеко от знаменитых «Тернийских водопадов», примерно в сорока пяти милях от Рима, где добывают «Котанеллу» — красный мрамор Римской области; из него выполнены большие колонны, поддерживающие арки боковых нефов собора Святого Петра. Холмы и скалы Рима имеют вулканическое происхождение, и поначалу для строительных целей использовались только различные виды изверженных пород. Древнейшие памятники царского периода, такие как Клоака Максима, Мамертинская тюрьма, стены Сервия Туллия и некоторые из самых ранних фундаментов на Палатине, были построены из коричневого вулканического туфа, найденного на месте или поблизости. Именно из этого материала сложена знаменитая Тарпейская скала и нижняя часть большинства из семи холмов. Это древнейшее из магматических отложений Рима, которое, по-видимому, образовалось из конгломерата пепла и фрагментов пемзы, выброшенных подводными вулканами, кратеры которых были полностью стерты с лица земли. Оно залегает на морских третичных отложениях, а поверх него, рядом с церковью Святой Агнессы, где его до сих пор добывают в качестве строительного камня, находится четвертичное отложение, в котором были найдены многочисленные останки первобытных слонов. Хотя консульский или республиканский период был весьма бурным, а восстановление города после частичного разрушения галлами, по-видимому, было слишком поспешным, чтобы уделять много внимания материалам и архитектурным проектам, в сохранившихся памятниках того времени есть многочисленные указания на то, что в этих отношениях был достигнут решительный прогресс по сравнению с более грубым искусством прежней эпохи. Издалека стали привозить более качественные и декоративные разновидности вулканического камня, такие как пеперино, или серовато-зеленый туф Альбанских гор, Lapis Albanus древних, с его блестящими частицами слюды, вкрапленными в общую массу; твердый базальтовый лавовый камень из карьера близ гробницы Цецилии Метеллы на Аппиевой дороге и из русла озера Лаго-делла-Колонна, некогда знаменитого озера Регилл, которому было дано название Lapis Tusculanus или Selce; а также Lapis Gabinus или Sperone — плотный вулканический бетон, найденный в окрестностях древних Габий на дороге в Тиволи, широко использовавшийся при строительстве ранних памятников, в частности Табулария и огромной арки Арко-де-Пантани. Кирпич также широко применялся при возведении фундаментов и внутренних стен общественных зданий, причем позднее его стали выкладывать в декоративные узоры, получившие названия opus incertum и opus reticulatum; и в производстве этого материала, которому их, вероятно, поначалу обучили этрусские мастера из соседних Вей, римляне достигли высокой степени совершенства. Древнейшие гробницы вдоль Аппиевой дороги были построены из этих различных видов строительных материалов. Саркофаги Сципионов были выдолблены из простых блоков камня пеперино; и искусство скульптора, как и материал, в котором он работал, соответствовали суровой простоте героического века.

Но к концу республиканского периода Рим стал отличаться великолепием своих общественных памятников. По мере расширения завоеванных территорий росла и роскошь. Из зарубежных стран были привезены новые божества, которые обрели дом на Капитолии; и им требовались более пышные святилища, чем те, которыми довольствовались местные боги. Коричневого туфа Тарпейской скалы было достаточно для скромного святилища Весты, первобытного очага древнего Рима, но при восстановлении роскошного храма Юпитера Капитолийского, ознаменовавшего собой величайший период римской истории, использовались самые драгоценные камни Азии и Африки. Статуи в огромном количестве ввозились из Греции для украшения храмов и театров, построенных по образцам греческой архитектуры, с колоннами, фризами и полами из драгоценного пентелийского и сицилийского мрамора. В течение последнего столетия Республики мрамор стал обычным строительным камнем. Гробница Цецилии Метеллы и храмы Цереры, Юноны Соспиты, а также Кастора и Поллукса свидетельствуют о внедрении этого драгоценного и красивого материала. Но именно периоду Империи суждено было завершить архитектурное великолепие города. Травертин, обычно называемый Lapis Tiburtinus — соломенно-желтый вулканический известняк, добываемый на равнине под Тиволи, который обладает полезным свойством твердеть на воздухе, — стал теперь использоваться в качестве основного строительного камня вместо прежних лав и туфов; и Колизей, полностью построенный из травертина, который в средние века использовали как каменоломню, из которой были построены многие дворцы и церкви Рима, по сей день свидетельствует о красоте и долговечности этого материала. Карьеры кристаллического мрамора, прекрасно подходящего для целей скульптора и архитектора, были открыты в Апеннинском хребте, возвышающемся над красивым заливом Специя, в окрестностях Каррары, Массы и Серавеццы, и широко разрабатывались во времена Августа. Этот император мог похвастаться тем, что нашел Рим кирпичным, а оставил его мраморным. Мрамор с каждой новой территории, присоединенной к Империи, доставлялся в Имперский город с огромными затратами. Набережная, о которой уже упоминалось, была построена в самой широкой части Тибра, где разгружались суда, перевозившие мрамор из Африки и из самых отдаленных частей Восточной Европы и Западной Азии. Здесь недавно было найдено множество блоков мрамора, один из которых был идентифицирован как присланный Нерону из карьера в Каринтии; а другой, колонна еще более колоссальных размеров, весом около тридцати четырех тонн ценного африканского мрамора, предназначалась для использования в качестве памятного столба Совета 1870 года на Яникуле, но этот замысел так и не был осуществлен. Мрамор в первые два века Империи был настолько обилен, что его ни во что не ставили. Каждый храм, дворец и общественное здание были построены из него целиком или частично. Гробницы, окаймлявшие Аппиеву дорогу с обеих сторон на протяжении пятнадцати миль, имели кирпичные основания, покрытые мраморными плитами; и их великолепие, должно быть, поражало каждого посетителя, въезжавшего в Имперский город через эту аллею архитектурной славы, скрывающую тлен смерти. Очевидно, что, изучая историю завоеваний Рима, исследователь может установить, в какой период был завезен тот или иной вид мрамора из своей родной страны, и приблизительную дату постройки, в которой этот мрамор был использован.

Счастливым обстоятельством для сохранения драгоценного мрамора Рима стало то, что христианство подложило свое «кукушкино яйцо» в гнездо языческого города. Когда захват Рима Аларихом нанес последний удар по языческому богослужению, свергнув правящие классы, которые одни лишь хранили гордые воспоминания о древней вере, большинство храмов все еще стояли, и некому было присматривать за зданиями или поддерживать религиозные службы. Поэтому христиане могли свободно завладеть заброшенными святилищами; и они поспешно перенесли в свои церкви колонны и мраморные украшения, которые некогда украшали храмы богов. Многие драгоценные камни, которые когда-то украшали дворцы императоров и сенаторов, были использованы для создания алтарей и мозаичных полов мемориальных часовен. Почти все ранние церкви были построены на местах храмов или вблизи них, чтобы материалы одних можно было перевезти в другие с наименьшими трудностями и затратами, точно так же, как поселенец в глуши Америки возводит свой бревенчатый дом в непосредственной близости от деревьев, наиболее подходящих для его целей. И поразительный контраст между простыми, невзрачными экстерьерами старейших римских церквей — грубыми, потемневшими от времени и незаконченными с момента их постройки — и их роскошными интерьерами с лесами колонн, разделяющими нефы, и рядами богато украшенных скульптурами и ярко расписанных фресками часовен, сияющих золотом и мрамором, — контраст, напоминающий нам об удивительной разнице между внешней стороной обычной неуклюжей жеоды, лежащей в грязи, и сверкающими кристаллами в ее полости, — заставляет нас предположить, что внешние стены возводились в спешке, чтобы закрепить ценные материалы на месте, прежде чем их можно было присвоить иначе. Марангони, ученый римский археолог, упоминает тридцать пять церквей в Риме, возведенных на местах и из остатков древних храмов; и не менее шестисот восьмидесяти восьми больших колонн из мрамора, гранита, порфира и других ценных камней, среди реликвий языческих святилищ, перенесенных на священную землю внутри города, когда бронзовый Юпитер был превращен в иудея Петра.

"And Pan to Moses lent his pagan horn."

Многие из этих реликвий можно проследить и идентифицировать, ибо можно с уверенностью предположить, по уже указанной причине, что ни одна из них не находится далеко от своего первоначального местоположения.

Я не знаю более интересного занятия в Риме, чем подобное исследование; объекты, когда их история установлена, приобретают особое очарование благодаря ассоциациям, помимо их собственной внутренней красоты и интереса. Большая часть материалов, из которых были построены триста шестьдесят пять церквей современного Рима, была получена из руин древнего города. За исключением нескольких сравнительно незначительных частей, привезенных из современных карьеров Каррары, Сиены и Сицилии для завершения второстепенных деталей и придания работе законченного вида, говорят, что в церковной и дворцовой архитектуре за последние полторы тысячи лет не использовалось никакого мрамора, кроме того, что был найден на месте; и за тот же период едва ли был изготовлен хоть один кирпич или вытесан камень из травертина или туфа для жилых зданий. Строительство самого собора Святого Петра повлекло за собой больше разрушений классических памятников, чем все присвоения предыдущих и последующих вандалов вместе взятые. Многое было потеряно из-за этой необычайной трансмутации и переосвящения, и об этой потере мы не можем не скорбеть; но мы не должны забывать в то же время, что многое было сохранено, что в противном случае исчезло бы под медленным воздействием времени, было бы отправлено в известковую печь или исчезло бы в неясном и низменном использовании. Осталось достаточно, чтобы поразить нас и предоставить материалы для изучения на долгие годы.

Белый мрамор Греции был первым, завезенным в Рим. Парос поставлял самые ранние образцы и долгое время удерживал монополию на торговлю. Marmor Parium, или Marmo Greco duro, как его называют современные итальянцы, — это самый цвет и венец горных пород. Этот материал, кажется, был создан специально для использования скульптором — как тот, в котором он может наиболее ясно и красиво выразить свои идеальные концепции; и превосходящее совершенство древнегреческой скульптуры во многом объяснялось пригодностью для высокого искусства мрамора этой страны, который был настолько безупречно чистым, нежным и однородным — как отмечает Раскин, настолько мягким, что позволял скульптору работать с ним без усилий и прослеживать на нем свои тончайшие линии, и в то же время настолько твердым, что никогда не выдавал прикосновения и не разрушался под резцом. Паросский мрамор — самый красивый из греческих мраморов. Это почти чистый карбонат кальция кремово-белого цвета с мелкокристаллической зернистой структурой, почти полупрозрачный. Его можно легко отличить от всех других белых мраморов по особому сверкающему свету, который исходит от его кристаллических граней при свежем изломе; и эта особенность позволяет эксперту сразу определить происхождение любого фрагмента греческой или римской статуи. Древние карьеры на острове Парос до сих пор разрабатываются, хотя очень мало мрамора из этого источника экспортируется в другие страны. В антаблементе вокруг гробницы Цецилии Метеллы, который состоит из паросского мрамора, мы видим первый пример использования мраморных украшений на внешней стороне здания в Риме; пример, которому впоследствии широко следовали, ибо все гробницы более поздней эпохи на Аппиевой дороге имели внешнюю облицовку из мрамора. Красивый саркофаг, в котором покоились останки знатной дамы, для которой была воздвигнута эта гигантская постройка, и который сейчас находится во дворце Фарнезе, также был выполнен из этого материала. Самые красивые образцы паросского мрамора можно увидеть в трех элегантных колоннах храма Кастора и Поллукса на Римском форуме, относящихся к лучшему периоду греко-римской архитектуры; и в девятнадцати каннелированных коринфских колоннах, образующих небольшой круглый храм Геркулеса на берегу Тибра, долгое время считавшийся храмом Весты. Безусловно, самой большой массой этого мрамора в Риме является колоссальный фрагмент перед Колизеем, который принадлежал храму Венеры и Ромы; и он помогает составить представление о необычайном величии и великолепии этого здания в период его расцвета, чьи каннелированные колонны диаметром шесть футов и облицовка внешних стен большой толщины были полностью выполнены из паросского мрамора.

Более широко в греческой и римской скульптуре и архитектуре использовался Marmor Pentelicum, или Marmo Greco fino современных итальянцев. Карьеры, которые давали неисчерпаемые материалы для общественных зданий и статуй Греции, а также для великих памятников Рима, были расположены на склонах горы Пентеликон, недалеко от Афин; и после того, как они были закрыты на века, их недавно вновь открыли для реставрации некоторых зданий в греческой столице. Мрамор ослепительно белый и мелкозернистый, но иногда содержит небольшие кусочки кварца или кремня, которые доставляют некоторые хлопоты рабочим. Парфенон, венчающий, словно идеальная капитель человеческого искусства, вершину грубой работы природы на Акрополе, был построен из этого мрамора; и бессмертная скульптура Фидия на метопах, фризе целлы и тимпанах фронтонов храма, известные как Элгинские мраморы, были вырезаны из материала, достойного их несравненной красоты. В Риме когда-то существовали бесчисленные образцы. Арка Септимия Севера и Арка Тита построены из него, хотя ржавый и потрепанный временем оттенок этих почтенных памятников скрывает природу материала. Домициан, восстановивший знаменитый храм Юпитера на Капитолии, приобрел для этой цели колонны из пентелийского мрамора в Афинах; две из них сейчас находятся в нефе церкви Арачели, построенной на месте храма; а части других и мраморных украшений были подарены магистратами францисканским монахам соседнего монастыря, и ими в 1348 году были встроены в заметную лестницу, ведущую к фасаду церкви, по которой благочестивые католики поднимались на коленях, подобно древним почитателям Юпитера. Среди статуй, выполненных из этого мрамора, можно упомянуть знаменитую группу Лаокоона, найденную в Термах Тита; прекрасную Венеру Медицейскую, обнаруженную на вилле Адриана близ Тиволи и ныне находящуюся в галерее Уффици во Флоренции; и известный «Фарнезский бык», высеченный из цельного блока огромных размеров, выкопанный из руин Терм Каракаллы и ныне находящийся в музее Неаполя. Массимо д'Адзельо в своих «Воспоминаниях» приводит интересный пример того, какое значение придавали этому мрамору современные римские скульпторы. Пачетти, купив древнюю греческую статую лучшего периода из пентелийского мрамора, сильно изуродованную, и желая ее отремонтировать, не смог найти среди лучших продуктов каррарских карьеров ничего, что соответствовало бы мрамору по чистоте и тонкости текстуры, и поэтому был вынужден уничтожить другую греческую статую меньшего достоинства, чтобы получить материалы для реставрации. Из этой комбинации ему удалось создать спящую фигуру, известную как «Барберинский фавн», чье насильственное похищение Папским правительством накануне продажи немецкому принцу так сильно подействовало на ум жестоко обиженного скульптора, что он слег и умер.