«Частные бумаги Уильяма Уилберфорса»

Ничто не может сравниться с убожеством, хитростью и двуличием французских переговорщиков, и их действия на самом деле делают мало чести их пониманию, если они имеют какое-либо мнение о нашем.

Поверьте мне, мой дорогой Уилберфорс, искренне ваш, Генри Бэнкс.

Лорд Харроуби, который дважды отказывался от поста Премьер-министра, пишет о состоянии партий в 1809 году.

Лорд Харроуби — мистеру Уилберфорсу. Пятница, 22 сентября 1809 г.

Дорогой Уилберфорс, вы, должно быть, думали, что я большой медведь, не поблагодарив вас раньше за ваше доброе воспоминание о моем желании увидеть эскиз деревенского здания миссис Х. Мор. Оно гораздо более закончено, чем я желал, и будет отправлено в Кенсингтон, как только миссис Райдер сделает его легкий эскиз.

Я, с тех пор как получил его, совершил две поездки в Девоншир, по делам Мейнута, и не имел, когда в городе, свободного момента от индийских и домашних мучений. История последних не могла быть положена на бумагу, и если бы могла, была бы такой же объемной, как индийская депеша. Вы знаете достаточно о партиях, чтобы не приостанавливать свое мнение, пока не узнаете столько, сколько необходимо, чтобы сформировать его. Отставка герцога Портлендского только ускорила кризис, и вы знаете достаточно о Персевале, чтобы быть уверенным, что мы не распались, потому что он настаивает на том, чтобы иметь всю власть в своих собственных руках, и не будет служить под началом любого третьего лица. При этих обстоятельствах, и тысячи других, не казалось оставшимся ресурса, кроме как попытаться сделать предложение лорду Грею и Гренвилю совместно, которое сделано с согласия и власти Короля. Если оно встречено в духе, в котором сделано, я верю, оно будет успешным. Что бы мы ни были вынуждены сделать, если они закроют свои уши на предложение расширенной и объединенной администрации, мы не будем, по моему мнению, оправданы в наших собственных глазах или в глазах страны, если какие-либо партийные чувства помешали нам пытаться добросовестно сформировать такое Правительство, которое может как защитить Короля, так и быть пригодным для этих времен. Они, я полагаю, так же мало способны сформировать отдельное Правительство, как и мы, если только они не намерены воссоединиться с теми, чьими действиями они были так явно встревожены в прошлом году. Если они войдут одни силой, они будут иметь католический вопрос как мельничный жернов вокруг своих шей. Сам факт союза с нами, кто, как известно, придерживается решительно противоположного мнения по этому вопросу (некоторые из нас навсегда, и все во время жизни Короля), позволил бы им избавиться от него на данный момент, так как, без какого-либо залога, который, после всего, что прошло, не мог быть ни запрошен, ни дан, этот вопрос никогда не мог быть сделан правительственным вопросом без немедленного роспуска администрации.

Вы выражаете очень лестное удовлетворение моим возвращением к общественной жизни. Это будет, вероятно, очень короткая экскурсия, и, безусловно, самая болезненная. Я не ищу комфорта, кроме как в посадке репы на моей Сабинской ферме.

Ваш всегда искренне, Харроуби.

Лорд Эрскин пишет в 1813 году Уилберфорсу:—

Я не могу достаточно исполнить долг, который я должен обществу, не сказав вам, что я думаю о речи, которую вы послали мне по христианскому вопросу в Индии. Предмет, хотя великий и важный, был местным и временным; но манера, в которой вы лечили его, сделала вашу речь величайшей ценности в щите христианства, который красноречие и вера могли бы возможно произвести.

Я прочитал ее с высочайшим восхищением, и так как я теперь частный человек на оставшиеся годы моей жизни, я могу сказать, без самонадеянности положения дать вес моему мнению, что она заслуживает места в библиотеке каждого человека литературы, даже если бы он был атеистом, за ее заслугу во всем, что характеризует обращение к христианскому собранию по предмету христианства. С величайшим уважением я всегда есть,

Мой дорогой сэр, ваш самый верный слуга, Эрскин.

Роуленд Хилл, знаменитый проповедник, ученик Уайтфилда и основатель Суррейской часовни, пишет, чтобы довести до сведения Уилберфорса вопрос о «необлагаемом налогами поклонении» в отношении его часовни.

Преподобный Роуленд Хилл — мистеру Уилберфорсу.

Суррейская церковь,

"April 16, 1814.

Мой дорогой сэр, началось еще одно преследование за бедные ставки на нашу часовню. Хотя апеллянт, мистер Фаркуарсон, человек без характера и вовлеченный в долги, является явным лицом, однако все зло исходит от мистера Уитлока, который имеет место в лотерейном офисе при Правительстве, который, вероятно, мог бы быть тихим, если бы получил намек от Правительства, что его замыслы не соответствовали их желаниям. Как дела есть, самые досадные и запутанные последствия должны быть результатом. Разные лица вызваны повесткой в суд вплоть до Ригейта, в то время как эти большие расходы в третий раз — это наименьшее из зла, которое должно последовать. Если они получат вердикт, ради тысяч религиозных людей, которые должны быть разорены таким налогообложением, мы должны и будем сопротивляться. Неужели нынешнее мягкое Правительство не позволит нам быть лишенными привилегии необлагаемого налогами поклонения, которым мы беспрерывно так долго наслаждались.

«Если бы, дорогой сэр, вы могли хотя бы намекнуть мистеру Ванситтарту, каковы будут последствия его пренебрежения нашими почтительными петициями, если мы не добьемся какого-либо возмещения ущерба от нашего имени, тысячи людей благословили бы вас, и никто более, чем

«Ваш покорный слуга, Роуленд Хилл».

«Судя по новой французской конституции, похоже, что наши религиозные свободы в Англии вскоре окажутся значительно более ограниченными, чем во Франции».

«Мы смиренно полагаем, что имеем некоторое право на внимание правительства в связи с этими досадными спорами, поскольку собрали самые крупные пожертвования среди всех молитвенных домов в королевстве на различные патриотические нужды».

Следует напомнить, что, когда герцог Веллингтон был послом в Париже в 1814 году, он весьма горячо взялся за вопрос об отмене работорговли, лично распространяя в Париже письмо Уилберфорса к своим йоркширским избирателям по этому предмету, которое мадам де Сталь перевела по предложению герцога, а также взявшись распространить брошюру Уилберфорса, адресованную Талейрану. Герцог пишет из Парижа 14 декабря 1814 года.

Герцог Веллингтон — мистеру Уилберфорсу.

«Невозможно описать предвзятость всех здешних классов по этому вопросу, особенно наших решительных врагов — главных чиновников и служащих в государственных ведомствах. Я надеялся, что меры короля в некоторой степени изменили общественное мнение, свидетельством чего казалось молчание публичных журналов. Но вчера я обнаружил, что сильно ошибался и что желание получить ожидаемую прибыль от этой торговли превосходит лишь стремление исказить наши взгляды и меры, а также умалить заслуги, которые мы имеем в деле отмены. Вчера директор морского ведомства серьезно заявил мне, что одна из наших целей при отмене работорговли — получить рекрутов для ведения наших войн в Америке! И было намекнуто, что человеку все равно, быть ли рабом на сельскохозяйственных работах или солдатом на всю жизнь, и что разница не стоит того, чтобы ее обсуждать».

Герцог продолжает жаловаться на то, что происходящее в Париже по вопросу о рабстве попало в английские газеты.

Герцог Веллингтон — мистеру Уилберфорсу.

«Я совершенно убежден, что единственный способ привести общественное мнение здесь к тому состоянию, в котором мы желаем его видеть, — это исключить обсуждение данного вопроса в Англии общественными органами и газетами, и я должен сказать, что было бы справедливо по отношению к королю Франции не делать достоянием гласности в Англии то, что он не опубликовал для своих подданных. Мы добьемся успеха в этом вопросе во Франции лишь в той мере, в какой будем предвосхищать общественное мнение и склонять его на свою сторону; и, рекомендуя в настоящее время избегать дискуссий, чтобы добиться некоторого прогресса во взглядах Франции, я могу претендовать на заслугу в том, что жертвую популярностью, которую приобрел бы, став орудием убеждения французского правительства предотвратить возобновление торговли на той части побережья, где мы эффективно отменили ее во время войны. Я вижу, что мистер Уитбред упомянул об этом предмете на публичном собрании в Сити, чего, надеюсь, удастся избежать, по крайней мере до тех пор, пока французское правительство не осуществит все, что оно намеревается сделать в настоящее время».

«Всегда, мой дорогой сэр, ваш покорный слуга, Веллингтон».

Письмо герцога Веллингтона генералу Маколею посвящено той же теме: он говорит, что в случае с отменой работорговли он мог добиться успеха во Франции, только действуя тайно. Он явно не одобряет людей, «которые хотят получать новости и газеты к завтраку», и считает, что великое дело пострадало от преждевременно опубликованных сообщений.

The Duke of Wellington to General Macaulay.

"Paris, December 22, 1814.

«Мой дорогой Маколей, — я получил только вчера ваше письмо от 9-го числа, и я уже получил одно от мистера Уилберфорса по тому же вопросу, на которое я написал ответ. Я совершенно уверен, что он не имеет никакого отношения к упомянутой публикации».

«Я полагаю, совершенно верно, что в таком деле нельзя ожидать секретности, но народ Англии должен учитывать это обстоятельство, когда продвигает свои цели, и если они хотят иметь новости и газеты к завтраку, им следует проявить немного снисходительности к своим правительствам, если иностранные дворы немного закрыты по отношению к своим агентам. В случае с работорговлей я мог добиться успеха в этой стране, только будучи скрытным, и в той мере, в какой мы будем скрытны. И, по правде говоря, я обнаружил, что агенты этого правительства в последнее время гораздо более склонны противодействовать нашим взглядам, чем шесть недель назад, и меня упрекали в том, что я позволил опубликовать в наших газетах то, что было сделано».

«Я должен также заметить, что, хотя мистер Уилберфорс не мог предотвратить появление опубликованного в газетах, мистер Уитбред мог бы избежать упоминания об этом предмете на публичном собрании, состоявшемся в Лондоне по другому поводу; но правда в том, что мы смешиваем нашу партийную политику с нашей филантропией и всем остальным, и я подозреваю, что нас не очень заботит, какая цель будет достигнута или провалена, если это затрагивает нынешних министров».

«Дела здесь, по-видимому, находятся в том же состоянии, что и когда вы уезжали, но я полагаю, что на самом деле они в лучшем состоянии; назначения господина Дидуля в полицию и маршала Сульта в военное министерство принесли некоторую пользу».

«Всегда ваш, Веллингтон».

Уилберфорс был членом комитета по оказанию помощи «бедным немецким страдальцам», раненым пруссакам в 1814–1815 годах. Перевод письма маршала Блюхера управляющему комитету после Ватерлоо приводится ниже.

"Chatillon Sur Sambre,

"June 24, 1815.

«Вы теперь довольны? За восемь дней я провел два кровавых сражения, помимо пяти значительных стычек. Я взял одну крепость и держу в окружении еще три. Вчера достойный Веллингтон был со мной: мы договорились, мы идем рука об руку: блокированные крепости не остановят наши операции, и если австрийцы и русские не поторопятся продвинуться вперед, мы закончим игру сами. Прощайте и передавайте привет всей Англии».

«Блюхер».

«Все это очень хорошо, но у меня двадцать две тысячи убитых и раненых. Одно утешение, что они пали за дело человечности. Я надеюсь, в Англии позаботятся о наших страждущих братьях; взовите к чувствам мистера Уилберфорса и других друзей».

В более позднем письме к Уилберфорсу маршал Блюхер отвергает мысль о том, что личная привязанность к нему самому имела какое-либо отношение к беспримерной щедрости англичан по отношению к его страждущим соотечественникам. За эту щедрость он просит позволения предложить другие мотивы: 1. Лестный отзыв герцога Веллингтона о поведении пруссаков в битве при Ватерлоо; 2. Приказ принца-регента проводить сборы для них во всех церквях Великобритании; и 3. «Собственные благородные усилия» Уилберфорса от их имени. Он умоляет Уилберфорса стать органом его благодарности всему английскому народу.

Marshal Blucher to Mr. Wilberforce.

"Bonn, December 7, 1815.

«Сэр, — ваше письмо от 31 октября благополучно дошло до меня, а вместе с ним и радостное известие о том, что английский народ и все подписчики на помощь пруссакам, пострадавшим в нынешней войне, и выжившим после тех, кто пал, засвидетельствовали свою живую заинтересованность в этом деле величайшей и беспримерной щедростью».

«В своем письме, сэр, вы так любезны, что говорите, будто эта щедрость превзошла все, что когда-либо проявлялось в подобных обстоятельствах, в некоторой мере благодаря личной привязанности, которую питают ко мне ваши соотечественники; и вы апеллируете к моему собственному опыту в подтверждение этого утверждения. Это правда, что во время моего пребывания в Англии я везде встречал самый лестный прием; и я надеюсь, что всегда буду помнить об этом с благодарностью. Но само это воспоминание подтверждает мое убеждение, что представление о моих заслугах было преувеличено той сердечной доброжелательностью, которая всегда является результатом личного общения. Я не могу иначе объяснить то внимание, которое я получил».

«Но, сэр, позвольте мне сказать, что иные мотивы, нежели личная доброжелательность ко мне, ускорили усилия британской нации по оказанию помощи страждущим пруссакам. Я имею в виду лестный отзыв об их поведении в битве при Ватерлоо, сделанный светлейшим герцогом Веллингтоном, и приказ Его Королевского Высочества принца-регента о проведении сборов для них во всех церквях Великобритании; не забуду упомянуть и как мощнейшую причину ваши собственные благородные усилия от их имени».

«Позвольте мне, сэр, принести вам мою самую сердечную благодарность за эту новую услугу, которую вы оказали страждущему человечеству. Позвольте мне также умолять вас, мой поистине благородный друг, вас, кто так богато заслуживает благословений всего человеческого рода за то, что вы так мужественно защищали его права, быть органом моей благодарности и передать мою признательность всему английскому народу за их весьма щедрую помощь моим храбрым товарищам по оружию и выжившим после тех, кто пал. Пусть эта щедрость, которую мы не можем не принять как несомненное доказательство истинной дружбы и уважения, станет новым узом союза между нами. Мы сражались за величайшие блага, которыми способна наслаждаться человеческая природа — за свободу и мир. Пусть наши высокодуховные народы будут твердо объединены в столь благородном союзе, и пусть этот союз никогда не будет прерван».

«Как бы я, в моем преклонном возрасте, ни чувствовал необходимость в покое, все же, если будет угодно Провидению продлить мою жизнь, я буду надеяться еще раз посетить Англию и повторить свою благодарность за сочувствие этой щедрой нации».

«Прошу вас принять заверения в моем искреннем уважении и высоком почтении; и я имею честь оставаться, сэр, вашим самым преданным слугой».

«Блюхер».

Лорд Холланд, описанный Уилберфорсом как «поистине обаятельный, обладающий чем-то от добродушия своего дяди», пишет ему об отмене работорговли в 1815 году и считает, что «дело очень холодно поддерживалось, если не было фактически предано, в Париже, в Мадриде и в Рио-де-Жанейро; и что мы должны были навязать условия по этому вопросу, когда Фердинанд VII нуждался в деньгах, вместо того чтобы сначала дать ему деньги».

Lord Holland to Mr. Wilberforce.

"Holland House,

"November 13, 1815.

«Дорогой сэр, — я слышал, что вы хотели перевести на итальянский язык какую-то статью об отмене работорговли. Итальянский джентльмен, который гостит у меня, я уверен, очень охотно возьмется за это и хорошо подходит для этой задачи, так как он пишет на своем языке с большой элегантностью и понимает наш. Боюсь, вы не найдете Его Святейшество столь же склонным анафематствовать грабеж и убийства, совершаемые под санкцией могущественной короны Испании, сколь презирать экстравагантности католиков в Ирландии. В прошлом году не было никаких трудностей с отменой французской работорговли, кроме как в сердцах Бурбонов и их приверженцев. Бонапарт, сделав это сразу, не потерял сторонников ни во Франции, ни в колониях, а неприязнь, проявленная в 1814 году к этой мере при дворе, проистекала из их убеждения, что принципы всех аболиционистов, как и всякой веротерпимости, более или менее связаны с представлениями о политической свободе, которые, как они знают, несовместимы с их системой правления. Истинные французские роялисты, да и многие английские роялисты тоже, не делают различий между вами и мной или между мной и Томом Пейном. Мы все в равной степени еретики в религии и якобинцы в политике. Поэтому с этим классом людей в великом деле отмены ничего нельзя поделать, кроме как страхом. Мы уже упустили много возможностей, и если мы сейчас не настоим на том, чтобы Португалия и Испания отказались от торговли, а Франция и другие державы рассматривали ее как пиратство, если они этого не сделают, мы переложим позор с себя, но не спасем мир от зла. Могу ли я спросить, понимаете ли вы, почему полная отмена во Франции (если эта мера Бонапарта действительно и в надлежащей форме подтверждена) не является частью договора? Мне кажется, что в Париже, в Мадриде и в Рио-де-Жанейро дело поддерживалось очень холодно, или, по крайней мере, очень неэффективно, если не было фактически предано. Когда Фердинанд VII нуждался в деньгах, мы могли бы навязать условия по этому и другим вопросам, но мы дали деньги первыми, и теперь он бросает нам вызов. С извинениями за длину моего письма».

«Я, сэр, искренне ваш, Вассалл Холланд».

В начале 1825 года блестящая парламентская карьера Уильяма Уилберфорса подошла к концу по его собственному добровольному уходу. Письмо спикера является выражением очень общего чувства как в Палате, так и за ее пределами.

The Right Hon. Speaker of the House of

Commons to Mr. Wilberforce.

"Palace Yard,

"February 19, 1825

«Мой дорогой сэр, — что касается вашего ухода от нас на более частный покой, позвольте мне сказать с самой искренней правдивостью и, я убежден, в соответствии с единодушным мнением всей Палаты, что мы будем чувствовать, что потеряли одно из наших ярчайших украшений, и какими бы ни были честные разногласия во мнениях по политическим вопросам, я знаю, что мы все должны быть единодушны в сожалении об отсутствии человека, столь же выдающегося своими моральными добродетелями, сколь и блеском своих талантов».

«Что уход в более частную жизнь может в значительной степени способствовать вашему личному спокойствию и полному восстановлению здоровья — таково, мой дорогой сэр, искреннее пожелание вашего самого верного и почтительного».

«Друга и слуги, К. Мэннерс Саттон».

Ответ лорда Джона Рассела на предложения Уилберфорса по борьбе со взяточничеством во время принятия первого Билля о реформе приведен ниже. Уилберфорс пометил его как «добрый и приятный».

Лорд Джон Рассел — мистеру Уилберфорсу. «Саут-Одли-стрит, 3 июня».

«Мой дорогой сэр, — я был очень рад получить ваше письмо, не только из-за добрых чувств, лично выраженных в мой адрес, но еще больше из-за высокого свидетельства вашего авторитета в пользу курса, которому я следовал. Резолюции, которые я недавно внес, были направлены против той самой практики, на которую вы жалуетесь в своем письме; только вместо избирательного комитета я предлагаю отдельный публичный комитет для этой цели. Расходы избирательного комитета таковы, что удерживают любого от поиска этого средства правовой защиты, кроме кандидата, который имеет надежды сам получить место, и общественности наносится ущерб из-за отсутствия кого-либо, обязанного преследовать эти правонарушения».

«В конце концов, мы должны больше полагаться на частое обсуждение этого вопроса и улучшение морального чувства, которого можно ожидать от образования, чем на букву любого закона, который мы можем составить».

«Я показал ваше письмо мистеру Питту и мистеру Уинну и был бы рад прочитать его в Палате, но не хотел делать этого без вашего разрешения. Желая вам долгих лет счастья в отставке, усиленного размышлениями о полезности вашей прошлой жизни».

«Остаюсь, искренне ваш, Дж. Рассел».

Уилберфорс пишет по тому же вопросу в октябре 1831 года старому другу:

«Не могу не думать, что лорды поступили очень плохо, не попытавшись найти какой-то компромисс: отказавшись от гнилых местечек, предоставив места представителям крупных городов, приняв новых членов от графств и все же несколько повысив имущественный ценз (ведь никакой паупер не должен иметь права голоса); это, по крайней мере, предотвратило бы обычное мошенничество, практикуемое сейчас в отношении народа, а именно приписывание тем, кто голосовал хоть как-то против Билля, желания сохранить все худшие злоупотребления, которые, на самом деле, они были так же готовы отменить, как и реформаторы. Но я должен прерваться. Вы, и я надеюсь, я, побуждаемы сказать вместе со старым Хукером: я прожил достаточно долго, чтобы увидеть, что мир состоит из возмущений. Но, благословен Бог, остается покой для народа Божьего. Могу ли я удостоиться встречи с вами там, мой дорогой сэр».

О различных эффектах Оксфордской и Кембриджской систем на умы молодых людей Уилберфорс пишет другу:

Мистер Уилберфорс — мистеру Уильяму Грею. «31 декабря 1830 г.».

«Любопытно наблюдать эффекты Оксфордской системы в формировании у молодых людей сильной склонности к тому, что можно назвать торийскими принципами. Исходя из меня самого и общего духа нашей семьи и социального круга, можно было бы предположить, что мои дети, хотя и не склонные к партийности, будут склонны принять либеральные или, насколько это совместимо с партийностью, вигские принципы, но все трое моих оксфордцев — сильные сторонники доктрин Высокой церкви и короля. Эффекты, свидетелем которых я был сам, безусловно, побудили бы меня, если бы мне пришлось решать, в какой университет должен отправиться любой мой молодой протеже, если бы он по природному темпераменту или по каким-либо другим причинам был слишком склонен к крайностям на стороне тори, я бы решительно отправил его в Кембридж, в Тринити; если бы дело обстояло наоборот, он должен был бы быть определен в Ориел, Оксфорд».

«Что касается джентльмена, которого вы упоминаете, его характер невозможно выразить в нескольких словах. В его необычайных способностях никто никогда не сомневался. Есть также очень приятные черты частного характера: меня уверяли в его постоянном и добром внимании к своей старой матери. Когда его брат, я полагаю, потерпел неудачу в делах, он выплатил его долги в крупном размере и взял на себя, как меня уверяют, еще до вступления в должность, заботу о его восьми или девяти детях. Свою собственную маленькую дочь он чрезмерно любил, и он всегда был добр в том, что касалось друзей или знакомых. Я также не могу не надеяться, что он видел так много религиозных людей, что почти проникся к ним особым доверием. Но вы предполагаете, что я лично знаком с ним больше, чем это есть на самом деле».

Следующее письмо к мистеру Мэннингу содержит намек на его сына Генри, впоследствии кардинала Мэннинга, о котором, как будет отмечено, Уилберфорс «питает радужные надежды, что он станет благословением для своих ближних».

Во время написания письма большое состояние Уилберфорса было серьезно уменьшено, хотя он был далек от того, чтобы находиться, как можно было бы предположить из его письма, в таком же несчастном положении, как мистер Мэннинг. Эффект его собственной потери был, как он говорит, «в значительной степени увеличить его счастье». На комфорт оставалось достаточно. Правда, он оставил свой дом и больше не мог практиковать неразборчивое гостеприимство; также пришлось сократить его подписки, например, на йоркские благотворительные организации, о чем ему «напомнили в 1831 году, что они были больше, чем у любого другого подписчика».

Мистер Уилберфорс — мистеру Мэннингу. «11 июня 1832 г.».

«Я искренне рад, мой дорогой друг, слышать, что вы так комфортно устроились. У меня также есть обильные причины для благодарности. Потеря состояния была милостиво отсрочена в моем случае до тех пор, пока все мои дети не получили образование, а двое из них не были обеспечены комфортным жильем (Роберт, мой второй сын, недавно благодаря совершенно спонтанной доброте лорда Брума), так что эффект моей потери состояния значительно увеличил счастье миссис У. и мое собственное. Что может быть восхитительнее, чем быть ежедневным свидетелем того, что наши дети имеют большую меру супружеского счастья, лучшего из земных благ, в то же время добросовестно и ревностно исполняя важные обязанности пастырского служения. Мне доставило истинное удовольствие, что ваш сын оставил должность в Казначействе ради Церкви. Я слышал такой рассказ о нем от моих сыновей, что у меня есть основания питать радужные надежды, что он станет благословением для своих ближних».

Следующий отрывок относится к написанию известного портрета Уилберфорса, который сейчас находится в Национальной портретной галерее.

Сэр Томас Лоуренс — мистеру Уилберфорсу.

«Вы приносите слишком лестные извинения за то, что прислали мне лишь свое имя, написанное вашей собственной рукой. Я едва ли знаю, какое другое слово в нашем языке могло бы похвастаться равным интересом, и вы можете быть уверены, мой дорогой сэр, что теми, кто мне ближе всего, оно будет цениться так же высоко, когда человек, которому оно написано, уже не сможет предъявить его как свидетельство своей слишком удачливой карьеры».

Дата следующих строк Каупера, а также Хейли не указана. Они помечены как «Стихи, присланные мне Каупером и Хейли».

Уильяму Уилберфорсу, эсквайру.

СОНЕТ.

Thy country, Wilberforce, with just disdain,

Hears thee by cruel men and impious called

Fanatic, for thy zeal to loose th' enthralled

From exile, public sale, and slav'ry's chain.

Friend of the poor, the wronged, the fetter gall'd,

Fear not lest labour such as thine be vain.

Thou hast achieved a part—hast gained the ear

Of Britain's senate to thy glorious cause;

Hope smiles, joy springs, and though cold caution pause

And weave delay, the better hour is near

That shall remunerate thy toils severe

By peace for Afric fenced with British laws.

Enjoy what thou hast won, esteem and love

From all the good on earth, and all the Blest above!

William Cowper.

Уильяму Уилберфорсу, эсквайру, на предыдущий сонет.

When Virtue saw with brave disdain

Lucre's infuriate sons profane

Her Wilberforce's worth;

As she beheld with generous ire,

His image fashioned for the fire

Of diabolic mirth:

"Firm friend of suffering slaves!" she cried,

"These frantic outrages deride,

While I protect thy name!

Soon shall one dear selected hand

Richly o'erpay at my command,

Indignity with Fame:

"Since thou hast won, in Nature's cause,

My fondest love, my prime applause,

Thy Honour is my care;

Now shall my favourite Bard be thine:

My Cowper, guard of glory's shine!

Shall grave thy merits there."

Уильям Хейли.

МЕСТО РОЖДЕНИЯ УИЛЬЯМА УИЛБЕРФОРСА В ХАЛЛЕ.

ДОМАШНИЕ ПИСЬМА

ДОМАШНИЕ ПИСЬМА.

Семейные письма, которые следуют далее, некоторые носят религиозный характер, в то время как другие касаются более общих тем.

Четыре письма, написанные Уилберфорсом своей дочери Элизабет, которой было пятнадцать лет на момент начала переписки, показывают заботу, с которой он внушал ей все, что считал наиболее важным; также то, как он пользовался «привилегией друга», ибо именно таким он считал себя по отношению к своей дочери, и «говорил ей откровенно обо всех ее недостатках».

Мистер Уилберфорс — своей дочери Элизабет. «30 ноября 1816 г.».

«Это лишь короткое письмо моей дорогой Элизабет. Когда я обращаюсь к моей дорогой девочке, я должен подумать, как лучше всего засвидетельствовать свою дружбу: ибо пусть между нами будет дружба; никогда у тебя не может быть друга, более горячо привязанного к тебе или более заинтересованного в твоем благополучии и счастье, чем я сам. Но если мы должны быть друзьями, ты должна позволить мне привилегию друга, привилегию, безусловно, самую ценную из всех его достоинств. Так думал твой дорогой дядя Стивен, когда в самой крайней горечи своего горя, которое было столь же велико, как и у любого, кого я когда-либо видел, хотя теперь он способен контролировать свои чувства на людях, он сказал мне, распространяясь о различных деталях необычайного характера моей дорогой сестры: "О, она была другом моей душе! Она говорила мне откровенно обо всех моих недостатках", — обязанность, в которой, я вынужден признаться, он обвинил меня в том, что я был недостаточно усерден. Это, однако, произошло исключительно из-за того, что я почти никогда не видел его наедине, когда только и мог беседовать с ним конфиденциально. Но если я должен осуществлять эту лучшую прерогативу, этот самый священный и неотъемлемый долг дружбы, моей дорогой Элизабет необходимо подготовить свой ум и характер к тому, чтобы принимать это должным образом и извлекать из этого все преимущества, которые это способно дать. Должен ли я быть честным, а я должен быть таким или молчать; будь я иным, сам лист, на котором я пишу, восстал бы против меня на Страшном суде; если же я откровенен и честен, я должен заявить тебе, что именно в этом отношении моей дорогой девочке необходимо охранять себя с величайшей бдительностью и, более того, готовить себя с добросовестной заботой. Это то, что святой Павел называет "подвизаться всегда иметь чистую совесть пред Богом и людьми": то, что Книга Притчей называет "хранением сердца со всяким усердием": ибо если мы не приучили себя к самоподозрению, если я могу использовать такую фразу, мы никогда не извлечем пользы, как могли бы, из дружеских упреков настоящего друга. Мы можем принять его замечания с вежливостью и даже отдать должное его добрым намерениям, но мы почти наверняка позволим заметить, по крайней мере любому проницательному наблюдателю, что мы скорее терпим его откровенность из принципа или миримся с ней из уважения к дружеским мотивам, которыми она была продиктована, чем слушаем ее с искренним желанием извлечь из нее пользу, и еще меньше приветствуем ее как одну из самых ценных услуг по замыслу, даже если не по факту, которые могли быть нам оказаны. Великая подготовка, которая необходима, — это смирение: то чувство наших собственных немощей и нашей собственной слабости, которое испытывает каждый истинный, по крайней мере каждый процветающий христианин. Мы читаем в Писании, что "сердце наше лукаво более всего": под чем подразумевается, что мы все склонны льстить себе, формировать слишком высокую оценку своих собственных хороших качеств и слишком низкую идею о своих плохих. Теперь это первая обязанность Святого Духа — научить нас познавать самих себя и немедленно подозревать самих себя как первый эффект этого знания. Теперь будь честна с самой собой, мое очень дорогое дитя. Привыкла ли ты не доверять суждению, которое ты привыкла формировать о своем собственном характере, как ты сделала бы, если бы оно было сформировано и изложено тебе кем-то, кого ты знала как известного лжеца? И все же это действительно то, как мы должны чувствовать; я знаю, как трудно это на практике по своему собственному опыту; и потому что это так трудно, именно здесь нам нужна особая помощь Святого Духа, и мы должны искренне молиться о Его благословенном влиянии, чтобы научить нас познавать самих себя. Будь усердна, тогда, в молитве, моя очень дорогая Элизабет, и часта в самоанализе именно по этому пункту. Я часто обнаруживал свою собственную пристрастность и самообман, наблюдая, как по-разному один и тот же недостаток, будь он мал или велик, представляется мне, когда совершен мной, и когда совершен другими, как гораздо более готов я с оправданиями для него или с смягчениями его вины. Если слуга сделал что-то не так или упустил какой-то акт долга, я наблюдаю, как это представляется мне, и если я совершил почти такой же недостаток или был виновен в таком же упущении, как гораздо меньше это впечатляет меня, как гораздо скорее я забываю это. Уверяю тебя, я говорю искренне, когда говорю тебе, что нахожу это в случае с самим собой: теперь наблюдай, делаешь ли ты так; и если да, то это будет предметом для смирения перед Богом и мотивом для искренней молитвы. Пусть моя дорогая Лиззи будет особенно бдительна, чтобы улучшить нынешний сезон; ибо, как ты слышала, как я говорю, Христос — как сказано в Откр. iii. — "стоит у двери и стучит", то есть Он использует особые события и обстоятельства нашей жизни, чтобы впечатлить нас важностью духовных вещей, и если событие и обстоятельства проходят, не производя своего должного эффекта, всегда есть положительное плохое последствие. Столько благодати, так сказать, тратится на нас впустую. Сердце становится тверже и менее благоприятно расположенным по другому случаю. И хотя мы не должны ограничивать благодать и силу Бога, все же это большой момент — знать то, что Писание (2 Кор. vi.) называет "нашим назначенным временем, нашим днем спасения". Я уверен, что ты находишь свое сердце смягченным и затронутым больше, чем обычно, прямо сейчас. О, попытайся, моя любимая девочка, сделать это постоянно, позволь мне сказать вечно, полезным для тебя. Я понимаю, что ты читаешь "Восхождение и прогресс" Доддриджа. Ты не можешь прочитать лучшей книги. Я надеюсь, что это было одним из средств обращения моего сердца к Богу. Конечно, есть немногие книги, которые были столь широко полезны. Молись над некоторыми из молитв в конце глав; как, например, если я правильно помню, та в конце главы, "После состояния духовного упадка". Но у меня нет книги под рукой, и я не могу процитировать ее по памяти. Не читай это, пока у тебя не будет полчаса досуга».

О привилегии дружбы, упомянутой в этом письме, Уилберфорс также пишет позже своей дочери Элизабет: «Ты никогда не обнаружишь, что указание Роберту» (впоследствии архидиакону Уилберфорсу) «на какой-либо недостаток обижает его, если ты делаешь это, когда вы tête à tête, и когда он видит по твоей манере и по обстоятельствам, что ты можешь иметь в сердце только его счастье, я имею в виду, что это дружеское внимание может только побудить тебя к такому доказательству истинной привязанности».

Мистер Уилберфорс — своей дочери Элизабет. «Гастингс, 17 января 1817 г.».

«Моя дорогая Лиззи, — твое письмо сегодня доставляет мне удовольствие. Мы слышали от Марианны (Торнтон), что она нанесла тебе визит. Ее дружескую привязанность к Барбаре и тебе я считаю одним из особых благословений Провидения; и есть много деталей, хотя и не все, в которых я был бы очень рад, чтобы она была объектом твоего подражания. Я наполовину сплю от того, что у меня не было хорошей ночи, и обнаруживаю, что иногда пишу одно слово вместо другого — оплошность, которую я иногда наблюдаю в случае моей дорогой Лиззи; я не знаю, по той же ли причине, надеюсь, что нет. Ибо моя бессонница прошлой ночью возникла отчасти из-за того, что я думал о некоторых предметах глубокого интереса, от которых, хотя я делал несколько попыток, я не мог полностью отвлечь свои мысли. Мой ум действительно подчинялся мне, пока я оставался широко бодрствующим, но когда я погружался в полусон, он отклонялся от серьезного и успокаивающего потока идей, к которому я его принудил, и, как сворачивающая лошадь, он предпочитал идти своим путем, а не моим. Это восхитительное соображение, мое дорогое дитя, что есть милостивый и нежный Спаситель, который в наши спящие, как и бодрствующие часы, наблюдает за нами во благо, если мы принадлежим к числу тех, кто привычно ищет у Него утешения и мира, и таковым, я верю, будет все больше и больше случай моей дорогой Элизабет».

Следующее письмо написано в более живом тоне и объясняет Элизабет систему епископа Беркли.

Mr. Wilberforce to his daughter Elizabeth.

"Highwood Hill,

"July 13, 1830.

«Моя дорогая Лиззи, — если бы многие намерения написать могли быть допущены как составляющие одно письмо, ты должна была бы поблагодарить меня за то, что я такой хороший корреспондент. Но я боюсь, что это способ расчета, который войдет в употребление только тогда, когда система доброго епископа Беркли станет установленной. Я не могу объяснить, что это такое, так хорошо, как мог бы Роберт, но его отличительный принцип заключается в том, что нет таких вещей, как субстанции. Ты можешь предположить, что у тебя было удовольствие вновь посетить очень дорогого друга, по имени мисс Палмер, и ты, вероятно, заверила бы меня, если бы я спросил тебя, продолжают ли они в Холле какую-либо вульгарную практику, такую как еда, что индейки и куры были такими же хорошими и так же щедро дарованы, как когда я привык вкушать их в более ранние годы. Все чистое заблуждение. Все воображение. Все идеально. Нет Элизабет (она только казалась занимающей идеальное место в идеальной карете, когда она ехала в Мозели и Элмдон), нет мисс Палмер, и куры и индейки ничуть не более существенны, чем предполагаемые едоки их, я действительно серьезен — такова система одного из самых способных и лучших людей (о нем говорили как о Поупе: "Имеющий все добродетели под небесами"); он считал, что Всемогущий создал нас так, чтобы иметь впечатления, произведенные на нас, как если бы это были реальности, но что это было все. Я мало намеревался, когда брал перо, чтобы дать тебе такую лекцию по метафизике. Я уверен, что у меня была лекция, практическая, о долге переносить прерывания с хорошим настроением. Сегодня утром (сейчас 4 часа дня и обед на столе) я взял перо в 10 часов, и мои первые мысли были естественно направлены к тебе. Едва я закончил свое первое предложение, как вошел Ноулз (такой же странный, как всегда) и объявил лорда Тинмута. Я поднялся к нему в гостиную, и такое же сердечное рукопожатие он получил от меня, какое один друг может дать другому. Но я признаюсь, что начал желать, чтобы я мог быть в двух местах одновременно. Я обеспечил, как я думал, несколько часов тишины, и мои глаза оказались лучше, чем в последнее время, и я поэтому надеялся выплатить большую часть моих эпистолярных долгов, когда входит мой друг и остается со мной между тремя и четырьмя часами, отказываясь остаться на обед, но не уходя до тех пор, пока почта не ушла. Однако такие инциденты полезны, они приучают нас переносить с бодростью маленькие досадные прерывания, которые люди иногда переносят с меньшим спокойствием, чем более серьезные обиды. Здесь входит дядя Стивен——Но с некоторым давлением я заставил его согласиться остаться до завтрашнего утра, так что я могу закончить свое письмо. Я должен сначала сказать тебе, что я считаю замечательно хорошо выраженным описанием леди Раффлз, содержащимся в письме от герцогини де Брольи, которой я дал леди Р. рекомендательное письмо — "C'est une personne qui inspire un profond interêt. Elle a tant de dignité et de douceur". Эпитеты кажутся мне очень удачными. А теперь, моя дорогая Лиззи, я должен закончить свое очень разрозненное письмо, написанное à plusiers reprises, как говорят французской фразой».

Элизабет, по-видимому, писала своему отцу о своем одиночестве духа в столь конфиденциальном тоне, что его сочувствие было полностью пробуждено. В своем ответе он извиняется за то, что не был для нее большим компаньоном, на том основании, что он был так долго занят общественными делами, а также что, поскольку он был почти старым холостяком до того, как женился, он отвык от нежного внимания к молодым женщинам образования и деликатности; но он уверяет ее, что она всегда найдет в нем непритворную нежность духа ко всем своим чувствам и всем своим немощам. Его средства от «одиночества духа» самые практичные.

Mr. Wilberforce to his daughter Elizabeth.

"Highwood Hill,

"July 26, 1830.

«Моя очень дорогая Лиззи, — хотя, благодаря тому, что я был предан забвению полета времени, сидя в тени липы, сейчас так поздно, что я не смогу написать тебе так полно, как хотел и намеревался, я не должен быть так несправедлив к себе или так недобр к тебе, как я, безусловно, был бы, если бы не ответил на твое последнее интересное письмо как можно скорее. И все же, моя дорогая девочка, это могло быть только из-за нервной чувствительности, что ты могла сомневаться в том, что я правильно истолковал твое открытие сердца мне без маскировки. Я хотел бы, чтобы ты могла видеть всю внутренность моего, когда я прочитал его до конца: я не стыжусь сказать, что растаял в слезах нежного сочувствия. Твое письмо действительно не содержало ничего, кроме того, что стремилось вызвать чувства уважения и внимания к тебе. Моя дорогая Лиззи, я отвечу на твою открытость подобным проявлением ее. Я признаюсь тебе, что не редко винил себя за то, что не старался больше подбодрить твои одинокие часы, когда у тебя не было друга твоего пола, которому ты могла бы открыть свое сердце, и я постараюсь исправить этот недостаток. Моя не прогулка с тобой чаще была, однако, часто вызвана обстоятельством, которое ты упоминаешь, что в тот самый час, когда я могу выйти, как раз когда почта ушла, ты сама занята способом, о котором я всегда думаю с удовольствием, и который, я не сомневаюсь, принесет благословение на твою голову. Но есть еще одна причина, которая может иметь некоторый эффект в том, чтобы сделать меня менее нежно внимательным, чем молодые женщины образования и деликатности любят, чтобы люди были, и должны в некоторой мере находить их, прежде чем они смогут открыть свои сердца им с нескрываемой свободой. Я имею в виду то, что я был так долго и так постоянно занят общественными делами и был почти старым холостяком до того, как женился. Пусть мое дорогое дитя, однако, будет уверено, что она всегда будет испытывать от меня непритворную нежность духа и доброе внимание ко всем своим чувствам и даже, скажу ли я это, всем своим немощам. Тем временем позволь мне посоветовать тебе, мое дорогое дитя, всякий раз, когда ты чувствуешь что-либо от того одиночества духа, о котором ты говоришь, стараться найти противоядие от него в молитве. В этом часто много телесной нервозности. Я стыжусь признать, что иногда осознаю это сам. Другой метод, который я рекомендовал бы тебе для того, чтобы справиться с этим, — это заняться какой-то активной деятельностью, обучая какого-то ребенка, инструктируя какого-то слугу, утешая какого-то бедного страдальца от бедности и болезни. Я глубоко чувствую доброту епископа и миссис Райдер к тебе, но это в духе всего их поведения по отношению ко мне и моим. Бог благослови их, говорю я от сердца».

В 1814 году мистер Уилберфорс в возрасте пятидесяти пяти лет начинает свою переписку со своим сыном Сэмюэлом, девяти лет. Отец уже ищет доказательство великой перемены обращения в своем ребенке.

Мистер Уилберфорс — своему сыну Сэмюэлу. «13 сентября 1814 г.».

«Я был шокирован, услышав, что тебе девять лет; я думал, что восемь. Ты должен приложить большие усилия, чтобы доказать мне, что тебе девять не только годами, но головой, сердцем и умом. Прежде всего, мой дорогой Сэмюэл, я стремлюсь увидеть решительные признаки того, что ты начал претерпевать великую перемену. Я прихожу снова и снова, чтобы посмотреть, действительно ли она началась, точно так же, как садовник подходит снова и снова, чтобы осмотреть свои фруктовые деревья и увидеть, завязались ли его персики; набухают ли они и становятся ли больше, наконец, становятся ли они спелыми и розовыми. Я бы охотно пошел босиком от этого места до Сэндгейта, чтобы увидеть ясное доказательство того, что великая перемена началась в моем дорогом Сэмюэле в конце моего путешествия».

«25 марта 1817 г.».

«Я действительно надеюсь, что мой дорогой Сэмюэл, подобно своему великому тезке в еще более ранний период жизни, начинает всерьез обращаться к своему Богу. О, помни, молитва — это великое средство духовного совершенствования, и остерегайся, как ты остерегался бы дикого зверя, который лежал в кустах, мимо которых ты должен был пройти, готовый наброситься на тебя, — остерегайся таким же образом блуждающих мыслей, когда ты молишься, будь то сам по себе или в семье. Ничто так не огорчает Духа, как наше добровольное допущение того, чтобы наши мысли блуждали и фиксировались на любом объекте, который случайно в это время интересует нас».

«5 июня 1817 г.».

«Мой дорогой Сэмюэл, — любя тебя так нежно, как я, некоторым легкомысленным людям могло бы показаться странным, что я рад слышать, что ты несчастен. Но поскольку это касается твоей души, и поскольку я знаю, что короткое несчастье такого рода часто ведет к длительному счастью, миру и радости, я не могу не радоваться. Я верю, мой дорогой мальчик, что это Дух Божий стучит в дверь твоего сердца, как выражается Писание, и заставляет тебя чувствовать беспокойство, чтобы ты мог быть побужден найти прощение и освящающие влияния Святого Духа, и таким образом быть сделанным одним из стада Христова и быть под присмотром в этом мире, и быть избавленным от ада, и быть взятым, когда ты умрешь, рано или поздно, к вечному счастью на небесах. Мой дорогой мальчик, всякий раз, когда ты чувствуешь себя таким образом, я умоляю тебя, уединись и пади на колени, и молись так искренне, как только можешь, Богу ради Христа, чтобы Он простил тебя и освятил тебя, и, короче говоря, сделал тебя рожденным свыше, как наш Спаситель выразился Никодиму».

«19 июля».

«Я достану и пришлю тебе "Греческую историю" Голдсмита, если ты будешь читать ее внимательно, хотя она отнюдь не так хороша, как история Митфорда; это немногим лучше, чем сокращение. Позволь мне сказать тебе, что я был доволен твоим скелетом проповеди мистера Лэнгстона, и я был бы рад еще одному такому мешку костей. Мой дорогой мальчик, всякий раз, когда ты чувствуешь какие-либо смягчения ума, какую-либо печаль о грехе или какую-либо заботу о своей душе, не, я умоляю тебя, подавляй это или отворачивай свои мысли к другому предмету, но уединись и молись Богу услышать и благословить тебя, убрать каменное сердце и заменить его сердцем из плоти на его месте».

«15 августа 1817 г.».

«Великое правило практически для того, чтобы радовать нашего Спасителя во всех маленьких событиях дня, — это думать о Нем время от времени и пытаться радовать Его, не просто не делая зла, но делая добро; не просто отрицательно пытаясь не быть недобрым, не быть непослушным, не причинять боли, но пытаясь положительно, быть добрым, быть послушным, доставлять удовольствие».

«1 ноября 1817 г.».

«Мой очень дорогой Сэмюэл, — хотя некоторые гости, которые должны обедать со мной, уже в гостиной, я должен оставить их наедине на две минуты, пока я выражу очень большое удовольствие, которое я получил от рассказа мистера Марша о обоих моих дорогих мальчиках. Будучи политическим экономистом, я не могу не признать благотворные эффекты, которые всегда проистекают из разделения труда, и поэтому должен скорее похвалить, чем винить пример этого, который предоставляется тем, что ты пишешь письмо, пока Боб строит дом. Это совсем капля бальзама в мое сердце, когда я слышу о том, что мои дорогие мальчики идут хорошо».

«2 мая 1818 г.».

«Могли бы вы оба заглянуть в мое сердце и там увидеть нежную и теплую любовь, которую я чувствую к вам! Как мое сердце обливается кровью при мысли о том, что вы будете вовлечены в пути греха и принесете седые волосы вашего бедного старого отца с печалью в могилу — самый маловероятный исход, я действительно надеюсь; и, с другой стороны, могли бы вы стать свидетелями сияния привязанности, которое зажигается перспективой того, что вы станете утешением моих закатных лет, вам не потребовалось бы больше мощных мотивов для христианского послушания».

«25 апреля 1818 г.».

«Наша вест-индская война началась, и наши противники начинают в манере некоторых (я не буду добавлять эпитет) классов врагов отравленными стрелами клеветы и лжи. Но как мы должны быть благодарны за то, что живем в стране, в которой закон защищает нас от личного вреда!».

«26 июня 1818 г.».

«Мои дорогие дети мало думают, как часто мы, родители, размышляем о них, когда мы отсутствуем от них, возможно, в очень шумных сценах, подобных той, из которой я пришел. Мистер Бабингтон является кандидатом от графства Лестер, и я действительно верю, что он преуспеет; два других кандидата — лорд Роберт Мэннерс, брат герцога Ратленда, и мистер Филлипс, сельский джентльмен с большой собственностью. Мой дорогой Сэмюэл, продолжай идти хорошо. Молитва и самоотречение, как тебя учили, когда ты был совсем маленьким мальчиком, — это великие вещи».

13 февраля 1819 г.

Я очень рад, что тебе нравится твое новое положение. Один из великих секретов, который следует помнить, чтобы мы могли проходить жизненный путь с комфортом, заключается в том, чтобы не ожидать слишком многого от любого нового места, плана или достижения какой-либо новой цели.

12 марта 1819 г.

В целом, отчет мистера Ходсона о тебе весьма отраден. Но есть один повод для сомнений и опасений, и я надеюсь, что мое любимое дитя постарается прояснить эту сторону моих ожиданий. Боюсь, ты не прикладываешь должного усердия к своим занятиям. Помни, это было твоим недостатком у мистера Марша, и ты утверждал, не без оснований, что это в значительной степени проистекало из нехватки бодрости духа, поскольку у тебя не было товарищей для игр в часы отдыха и одноклассников во время занятий. Лошадь никогда не идет так бодро в одиночку, как в присутствии спутника, и мальчик извлекает пользу из того же стимулирующего принципа. Но у моего дорогого Сэмюэла теперь нет этой опасности, на которую можно было бы сослаться у мистера Ходсона, и я надеюсь, что он теперь будет помнить, что эта несклонность к усердной работе является одним из его главных недостатков.

22 мая 1819 г.

Я с удовольствием узнаю о твоих делах и могу добавить, что все мы сочли нашего дорогого мальчика значительно повзрослевшим, когда он в последний раз был с нами. Как восхитительно будет для меня на склоне лет слышать, что мой дорогой Сэмюэл делает честь своему имени и семье!

25 мая 1819 г.

Мне не хотелось бы писать лишь на внешней стороне этого конверта, хотя у меня мало времени, чтобы вложить что-то внутрь; однако, подобно тому как, когда ты был маленьким мальчиком, я любил мимоходом поцеловать тебя, так и теперь весьма приятно обменяться с тобой приветствием на бумаге, пусть даже на минуту или две. Вид моего почерка вызовет в сознании моего дорогого, любящего Сэмюэла все те образы родительской и семейной нежности, которыми Всевышний позволяет нам утешаться, когда дети или родители разлучены на большое расстояние. У тебя есть и Небесный Отец, мой дорогой мальчик, Который нежно любит тебя и обещал, что никогда не оставит тебя и не покинет, если ты только посвятишь себя служению Ему установленным Им путем. И я верю, что ты твердо решил так и поступить. Надеюсь, ты получил свою посылку в целости и лавандовая вода не вытекла из флакона; пробка казалась неплотной. Прощай, мой очень дорогой Сэмюэл.

17 сентября 1819 г.

Мой дорогой мальчик, мне очень приятно, что ты хочешь знать о своих недостатках. Даже если мы немного раздражаемся, когда впервые слышим о них, особенно когда они таковы, что мы считали себя свободными от них, или когда нам стыдно, что другие их обнаружили, все же, если мы быстро возвращаемся в хорошее расположение духа и относимся с добротой к человеку, который указал нам на них, это очень хороший знак. Нам может помочь в этом размышление о том, что такие люди оказывают нам — даже если они сами того не желают, а, возможно, лишь тешат свою неприязнь к нам — величайшую из всех услуг, возможно, помогая нам обрести вечное приумножение нашего счастья и славы. Ибо мы никогда не должны забывать, что, хотя мы примирены с Богом через искупительную кровь Христа, совершенно свободно и по незаслуженной милости, все же, однажды примирившись и став детьми Божьими, мы получим ту степень счастья и славы, которую Он дарует нам соразмерно той степени святости, которой мы достигли, — иными словами, той степени, в которой мы приумножили таланты, вверенные нашему попечению.

"Weymouth, September, 1820.

Сегодня я впервые узнал, что в Глостере должны состояться оратории и что некоторые из мальчиков собираются их посетить. Я буду с тобой совершенно откровенен. Когда я услышал, что стоимость составляет полгинеи, я сильно усомнился, оправдано ли платить такую сумму за подобное представление для такой молодежи. Это последнее соображение имеет для меня значительный вес, как потому, что оно умаляет удовольствие от развлечения, так и потому, что в твоем юном возрасте источников удовольствия и так предостаточно. Но все мои сомнения развеялись, когда я обнаружил, что деньги будут направлены не просто на нужды «твидлдумов и твидлди» (хотя, пишу это, никто не любит музыку больше меня), а пойдут на помощь вдовам и детям духовенства. Поэтому я говорю «да». Что и требовалось доказать.

4 сентября 1820 г.

Я убежден, что мой дорогой Сэмюэл постарается поддерживать свой ум в таком правильном состоянии, чтобы иметь возможность наслаждаться красотой сцен, через которые он проходит, и черпать бодрость из сознания того, что он сейчас выполняет все необходимые сельскохозяйственные процессы, чтобы в будущем пожать богатый и обильный урожай. Приучай себя, дорогой мальчик, время от времени находить время для размышлений. Пусть это делается особенно перед тем, как ты приступаешь к молитве, — долг, который, я надеюсь, ты всегда стараешься исполнять со всей возможной серьезностью. Как я часто говорил тебе, это великий критерий, по которому всегда лучше всего можно оценить состояние христианина.

"Bath, September 23, 1820.

Ты когда-нибудь переправлялся через реку с лошадью на пароме? Если да, то ты должен был заметить, если ты наблюдательное существо (а если нет, то умоляю тебя стать таковым со всей возможной быстротой), что упомянутая лошадь ведет себя совершенно спокойно, как только оказывается в лодке, — линия поведения, которой было бы неплохо подражать некоторым молодым двуногим, которых я знал, во время их водных упражнений. И так упомянутое животное продолжает — я имею в виду четвероногое, заметь — вести себя совершенно спокойно, пока не начинает приближаться к противоположному берегу. Тогда оно начинает проявлять явные признаки нетерпения, танцуя и прыгая, иногда до такой степени, что опрокидывает лодку, к немалому ущербу как для других (о которых оно мало заботится), так и для себя самого. Это то, что можно справедливо назвать «больше спешки, чем толку». Тем не менее, хотя я прекрасно осознаю, что тот же самый прыгающий четвероногий — очень неподходящий объект для подражания не только для старого двуногого, но и для опытного члена парламента с сорокалетним стажем, я обнаружил, что нахожусь в состоянии духа, в точности похожем на состояние вышеупомянутой лошади, хотя это и не оказывает такого же влияния на мои физические силы, и хотя, находясь на суше и в гостиной, а не в лодке, я мог бы прыгать, если бы захотел, с полной безнаказанностью для себя и других. Но, оставив метафору, которую я изрядно износил или, скорее, заездил до смерти: когда я был в ста милях от моего дорогого Сэмюэла, хотя моя привязанность к нему была столь же сильна, а мои чувства и мысли были так же заняты им, как и сейчас, все же теперь они сопровождаются нетерпеливой тоской по тому, чтобы сократить сравнительно небольшое расстояние между нами и заключить моего дорогого мальчика не только в свое сердце, но и в свои объятия. И все же, при размышлении, это самое чувство полезно. Я вспоминаю, что наша разлука — это акт самоотречения, и я приношу его в жертву моему Спасителю со смиренным осознанием Его благости, подвергающей меня столь немногим и сравнительно столь легким испытаниям. Мой дорогой Сэмюэл будет помнить о том, чтобы постоянно держать нашего благословенного Господа в памяти, и именно связывая Его таким образом со всеми мелкими обстоятельствами жизни, мы должны постоянно жить в Его любви и страхе.

20 ноября 1820 г.

Мы были искренне рады твоей радости от визита Роберта. По правде говоря, удовлетворение, которое мы, родители, получаем от невинных, а тем более похвальных удовольствий наших детей, является одним из наших величайших наслаждений.

"Bath, November 18, 1820.

Мой дорогой Сэмюэл, мне жаль слышать, что твой экзамен, или по крайней мере его часть, оказался для тебя неблагоприятным. Не происходит ли это отчасти из-за того, что ты оставался с нами, когда твои школьные товарищи были в Мейсморе? Если так, то это урок, который, если мой дорогой мальчик должным образом усвоит его и сохранит для будущего использования, может стать ценнейшим на всю оставшуюся жизнь. Это иллюстрирует замечание, которое я хорошо помню в «Аналогии» епископа Батлера, о том, что наши ошибки часто влекут за собой дурные последствия спустя долгое время после того, как они были совершены, и когда они, возможно, были полностью изглажены из нашей памяти. Какое-то потакание своим слабостям, возможно, лишило нас преимущества, польза от которого могла бы распространиться на всю жизнь. Но справедливо будет заметить в отношении моего дорогого Сэмюэла, что, хотя его пребывание и затянулось из-за некоторого потакания себе (в такой же мере нашего, как и его), оно было вызвано главным образом необходимостью его поездки в Лондон из-за лодыжки. (Кстати, ответь мне в двух словах — лодыжка лучше, хуже или так же?) Но мой Сэмюэл не должен терзать себя мыслью о том, что он опустился ниже мальчика, который обычно был его соперником, из-за того, что его пребывание здесь помешало ему прочитать то, что должно было стать частью предмета экзамена. Было бы действительно совершенно неправильно сильно переживать по этому поводу, и по нескольким причинам. Во-первых, все вокруг тебя будут знать о невыгодных условиях, в которых ты начинаешь, и сделают соответствующие скидки. Во-вторых, если ты справишься так же хорошо или лучше в тех частях, которые ты прочитал, ты покажешь вероятность того, что справился бы хорошо и в остальном, если бы обладал тем же преимуществом. И что я хочу, чтобы мой дорогой мальчик серьезно обдумал, так это то, что любое беспокойство, которое он мог бы почувствовать по этому поводу, не заслуживает иного названия, кроме как «соперничество», которое апостол перечисляет как одну из похотей плоти. Ты должен выполнять свою работу и стараться преуспеть в ней, чтобы угодить своему Спасителю, как небольшую отдачу за все, что Он сделал для тебя, — отдачу, которой Он ни в коем случае не пренебрежет. Именно это составляет характер истинного христианина: считая себя купленным ценой — а именно кровью Иисуса Христа, — он считает своим долгом стараться угодить своему Спасителю во всем. И, чтобы быть с тобой честным, мой очень дорогой мальчик, позволь мне сказать тебе, что мне кажется весьма вероятным, что Небесный Пастырь, чья нежная забота о Своем народе, ты должен помнить, описана нам как забота пастыря о нежных ягнятах Его стада, возможно, замыслил этим самым случаем открыть тебе, что ты слишком сильно находишься под влиянием соперничества, и внушить тебе чувство долга искоренить его. Соперничество имеет большую склонность уменьшать любовь. Почти невозможно иметь сочувствие (то есть должным образом сопереживать) с кем-либо, если мы много думаем о том, чтобы опередить его, или о том, чтобы он не опередил нас, и сосредоточиваем на этом свои сердца. Это расположение ума, которое включает в себя переоценку похвалы наших ближних, является, пожалуй, самым тонким и мощным из всех наших пороков, и тем, что стоит истинному христианину больше всего хлопот и боли; ибо он никогда не будет удовлетворен в своем уме, если главным мотивом в его мыслях и чувствах не будет путь к тому, чтобы угодить своему Спасителю. Лучший способ способствовать правильному настрою ума — это после искренней молитвы к Богу о благословении твоих усилий стараться постоянно держать в уме образ Иисуса Христа, Его страданий и любви, которая побудила Его добровольно претерпеть их, особенно когда ты собираешься делать, и время от времени, когда ты делаешь, свою работу. А затем вспомни, что Он объявил, что милостиво примет как дань благодарности все, что мы делаем, чтобы угодить Ему, и вспомни всю Его доброту, все Его жертвы; какую славу и счастье Он оставил, какое унижение, позор и агонию Он претерпел; а затем поразмысли о том, что единственная отдача, которую Он, — помни, в этот самый момент действительно взирающий на тебя, — ожидает от тебя, заключается в том, чтобы ты помнил Его Небесного Отца, Который послал Его, и Его Самого, и (как я сказал ранее) старался угодить Ему. Это, говорит Он нам, делается через соблюдение заповедей Божьих. И мой дорогой Сэмюэл знает, что это послушание должно быть всеобщим — все заповеди Божьи. Не то чтобы мы были способны действительно сделать это; но мы должны желать и стремиться к этому. И когда из-за нашей природной испорченности немощи все же прорываются, мы должны искренне сокрушаться о них и стараться остерегаться их в будущем. Таким образом, истинный христианин стремится к тому, чтобы идея его Спасителя была постоянно с ним. Делать свою работу, как выражается Писание, для Господа, а не для людей. Наслаждаться своими удовольствиями как дозволенными ему его милосердным и добрым Спасителем, Который знает, что нам нужны развлечения, и когда они не являются ни неправильными по своей сути, ни чрезмерными по степени, ими можно и нужно наслаждаться с благодарным воспоминанием о Том, Кто уготовил для нас еще более благородные и высокие удовольствия в будущем. Это и есть само совершенство религии: «Едите ли вы, пьете ли, или иное что делаете, все делайте в славу Божию».