«Первобытная любовь и любовные истории»

«Муки влюбленного описаны точно так же, как они описаны в случае с его [Шекспира] Орландо — растрепанные волосы, синяки под глазами, беспорядочная одежда, стремление к уединению и привычка вырезать имя девушки на каждом дереве — симптомы, которые, возможно, сейчас считаются естественными и которые многие романтические персонажи, несомненно, имитировали, потому что находили их в литературе и считали спонтанным выражением любовной скорби, в то время как на самом деле они были искусственным изобретением Каллимаха и его школы, которые таким образом приписали их человеческой природе».

Профессор Махаффи, однако, упускает из виду важное различие, которое делает Шекспир. Остроумная Розалинда в своей шутливой манере заявляет Орландо, что

«по лесу бродит человек, который портит наши молодые деревца, вырезая на их коре "Розалинда"; вешает оды на боярышник и элегии на ежевику, и все это, право слово, обожествляя имя Розалинды… кажется, у него ежедневная любовная лихорадка».

И когда Орландо утверждает, что он и есть этот человек, она отвечает: «На вас нет отметин моего дяди; он научил меня узнавать влюбленного мужчину».

Орландо: «Каковы же были его приметы?»

Розалинда:

«Впалые щеки, которых у вас нет, синие и запавшие глаза, которых у вас нет… нечесаная борода, которой у вас нет… Затем ваши чулки должны быть без подвязок, шляпа без ленты, рукав расстегнут, ботинок развязан, и все в вашем облике должно демонстрировать небрежное запустение».

Шекспир знал, что любовь делает человека опрятным, а не неряшливым, поэтому Розалинда не находит в Орландо искусственных греческих симптомов любви, хотя и признает, что он вырезает ее имя на деревьях и вешает на них стихи; поступки, на которые влюбленные вполне способны. В Японии существует национальный обычай вешать любовные стихи на деревья.

VIII. СОЧУВСТВИЕ

«Эгоизм», — писал Шопенгауэр,

«вещь колоссальная; он возвышается над миром. Ибо если бы каждый индивид имел выбор между собственным уничтожением и уничтожением любого другого человека в мире, мне не нужно говорить, каким было бы решение в подавляющем большинстве случаев».

«Многие люди, — заявляет он на другой странице, — были бы способны убить другого только ради того, чтобы получить немного жира для смазки своих сапог». Мрачный старый пессимист признается, что поначалу он выдвинул это мнение как гиперболу; но, подумав, сомневается, преувеличение ли это в конце концов. Будь он лучше знаком с повадками дикарей, он был бы полностью оправдан в этом сомнении. Известны случаи, когда австралиец наживлял рыболовный крючок собственным ребенком, когда под рукой не было другого мяса; а убийства, совершенные по столь же тривиальным и эгоистичным причинам, являются обычным делом среди диких племен.

ЭГОИЗМ, ОБНАЖЕННЫЙ ИЛИ ЗАМАСКИРОВАННЫЙ

Эгоизм проявляется тысячью различных способов, часто под тонкой маской. Его величайший триумф заключается в том, что ему до сегодняшнего дня удавалось маскироваться под любовь. Не только многих современных эгоистов, но и древних египтян, персов, индусов, греков и римлян, варваров и дикарей наделяли способностью к любви, когда в действительности они проявляли лишь сексуальное самолюбие, при этом женщина ценилась лишь как объект, без которого возлюбленное «Я» не могло бы предаваться своему эгоистичному наслаждению. В качестве примера приведем то, что Паллас говорит в своем труде о России (III., 70) о самоедах:

«Несчастные женщины этого кочевого народа обязаны не только выполнять всю работу по дому, но и разбирать и ставить чумы, упаковывать и распаковывать сани, и в то же время выполнять рабские обязанности для своих мужей, которые, за исключением нескольких любовных вечеров, едва удостаивают их взглядом или приятным словом, ожидая при этом, что они предугадают все их желания».

Типичный поверхностный наблюдатель, чьи свидетельства сделали так много, чтобы помешать антропологии стать наукой, сделал бы вывод, если бы ему довелось увидеть самоеда в один из таких «любовных вечеров», что тот «любит» свою жену, тогда как даже самому тупому должно быть ясно, что он любит только себя, заботясь о жене лишь как о средстве удовлетворения своих эгоистичных аппетитов. На предыдущих страницах я пытался показать, что такой человек может проявлять в своих отношениях с женщиной индивидуальное предпочтение, монополизм, ревность, надежду и отчаяние, а также гиперболические выражения чувств, но при этом не давать ни малейшего признака любви — то есть привязанности — к ней. Все это эгоизм, а эгоизм — антипод любви, которая является фазой альтруизма. Не то чтобы эти эгоистичные составляющие отсутствовали в подлинной любви. Романтическая любовь охватывает как эгоистичные, так и альтруистические элементы, но первые подавляются и пересиливаются последними, и сексуальная страсть не является любовью, если не присутствуют альтруистические компоненты. Именно эти альтруистические компоненты мы должны теперь рассмотреть, начав с сочувствия, которое является первым шагом к альтруизму.

НАСЛАЖДЕНИЕ ПЫТКАМИ ДРУГИХ

Сочувствие означает разделение боли и удовольствий другого — ощущение чужих радостей и печалей как своих собственных, а следовательно, стремление уменьшить боль другого и увеличить его удовольствия. Проявляет ли это чувство нецивилизованный человек? Напротив, он злорадствует при виде чужих страданий, в то время как радости другого вызывают у него зависть. Жалость к страдающим людям и животным не существует в низших слоях человечества. Монтейро говорит (A. and C., 134), что негр

«не имеет ни малейшего представления о милосердии, жалости или сострадании к страданиям. Ближний или животное, корчащееся от боли или пыток, для него — зрелище, в высшей степени вызывающее веселье и наслаждение. Я видел множество чернокожих в Луанде, мужчин, женщин и детей, которые стояли вокруг и хохотали, глядя, как бедная дворняга, сбитая повозкой, корчится и катается в агонии по земле, пока белый человек не избавил ее от мучений».

Коззенс рассказывает (129-30) случай индейской жестокости, свидетелем которого он был среди апачей. Мула со связанными ногами бросили на землю. После этого двое из этих дикарей подошли и начали ножами вырезать мясо из бедер и мясистых частей животного большими кусками, в то время как бедное существо издавало ужаснейшие крики. Только когда мясо было срезано до самой кости, они убили зверя. И эта чудовищная жестокость была совершена не по какой-либо иной причине, кроме той, что мясо, срезанное с живого животного, «считалось более нежным». Кастер, который хорошо знал индейцев, описывает их как «дикарей во всех смыслах этого слова; чья жестокая и свирепая натура намного превосходит таковую любого дикого зверя пустыни». В «Иезуитских отношениях» (том XIII, 61) потребовалось десять страниц, чтобы описать пытки, которым гуроны подвергли пленника. Теодор Рузвельт пишет в своей книге «Завоевание Запада» (I., 95):

«Природа диких индейцев не изменилась. Ни один мужчина из сотни и ни одна женщина не избегают мучений, о которых цивилизованный человек не может даже говорить, глядя другому в глаза. Посажение на обугленные колья, вырывание ногтей, отгрызание суставов пальцев, выжигание глаз — эти пытки можно упомянуть, но есть и другие, столь же обычные и привычные, о которых нельзя даже намекнуть, особенно когда жертвами являются женщины».

В своей знаменитой книге «Иезуиты в Северной Америке» историк Паркман приводит множество душераздирающих подробностей индейской жестокости по отношению к пленным; беззащитные женщины и дети подвергались тем же дьявольским пыткам, что и мужчины. В одном случае он рассказывает об ирокезах (285), что

«они вбили колья в берестяные дома Сент-Игнаса и привязали к ним тех из своих пленников, которых собирались принести в жертву, мужчин и женщин, от стариков до младенцев, мужей, матерей и детей, бок о бок. Затем, отступая, они подожгли город и смеялись с диким ликованием при криках боли, доносившихся из пылающих жилищ».

На странице 248 он приводит еще один типичный пример жестокости ирокезов. Среди их пленников

«были три женщины, одной из которых была рассказчица, и у каждой из них был ребенок в возрасте нескольких недель или месяцев. На первой же остановке их захватчики отобрали у них младенцев, привязали их к деревянным вертелам, положили умирать медленной смертью перед огнем и пировали ими на глазах у обезумевших от горя матерей, чьи крики, мольбы и неистовые попытки разорвать связывавшие их веревки встречались насмешками и смехом».

Позже все пленники были подвергнуты дальнейшим пыткам,

«предназначенным для причинения всех возможных страданий, не лишая жизни. Они состояли из ударов палками и дубинами, нанесения глубоких ран ножами, отрезания пальцев раковинами моллюсков, прижигания горящими головнями и других невыразимых мучений».

Они отрезали груди у одной из женщин и заставили ее съесть их. Затем всех женщин раздели догола и заставили танцевать под пение пленных мужчин среди аплодисментов и смеха толпы.

Если бы кто-нибудь в этой враждебной толпе проявил хоть малейшее сочувствие к жертвам этой сатанинской жестокости, над ним бы посмеялись и оскорбили его; ибо для американских индейцев свирепость была добродетелью, в то время как «жалость была трусливой слабостью, от которой их гордость восставала». Их намеренно приучали к жестокости с младенчества, детей учили ломать ноги животным и всячески мучить их. И женщины были не менее свирепы, чем мужчины; более того, когда дело доходило до пыток пленных, скво часто превосходили мужчин. Перед лицом таких фактов кажется почти насмешкой спрашивать, были ли эти индейцы способны влюбиться. Мог ли гурон, для которого жестокость была добродетелью, долгом и чьим главным наслаждением была пытка людей, женщин или животных, хранить в своем уме такое тонкое, альтруистическое чувство, как романтическая любовь, основанная на сочувствии к чужим радостям и печалям? С таким же успехом можно ожидать, что тигр будет проявлять романтическую любовь к бенгальской девушке, которую он утащил в джунгли на ужин. Жестокость несовместима с аппетитом, но она является фатальным препятствием для любви, основанной на привязанности. Факты доказывают этот естественный вывод. Девушки-ирокезы были грубыми распутницами, которые предавались свободной похоти до замужества, и к которым мужчины испытывали такую страсть, какая возможна при данных обстоятельствах.

Абсурдность утверждения о том, что эти жестокие индейцы испытывали любовь, становится еще более очевидной, если мы возьмем случай ближе к дому; представив соседа, виновного в пытках беззащитных пленных женщин с непристойной жестокостью индейцев, и при этом приписывая ему способность к утонченной любви! Индейцы чествовали бы такого человека как соратника и героя; мы же отправили бы его в тюрьму, на виселицу или в сумасшедший дом.

РАВНОДУШИЕ К СТРАДАНИЯМ

Было бы глупо возражать, что наслаждение дикаря пытками других проявляется только в случае с его врагами, ибо это неправда; и там, где он не ликует непосредственно над страданиями других, он все равно показывает отсутствие сочувствия своим равнодушием к этим страданиям, часто даже в случае со своими ближайшими родственниками. Африканский исследователь Андерссон (O.R., 156) описывает «душераздирающую скорбь — по крайней мере внешне» женщины-дамара, чей муж был убит носорогом, и которая рыдала самым жалобным образом:

«Я искренне сочувствовал ей, и я уверен, что был единственным человеком из всех собравшихся… кто хоть сколько-нибудь сопереживал ее одинокому положению. Слышался смех, но никто не выглядел печальным. Никто не спрашивал и не заботился о человеке, но все без исключения с тревогой расспрашивали о носороге — такова жизнь варваров. О вы, сентименталисты школы Руссо — ибо некоторые из них все еще остаются — станьте свидетелями того, что видел я, и что вижу ежедневно, и вы вскоре перестанете завидовать и восхвалять жизнь дикарей».

«Больной человек, — пишет Гальтон (190), — не встречает сострадания; родственники выталкивают его из хижины подальше от огня на холод; они делают все возможное, чтобы ускорить его смерть, а когда он, по-видимому, умирает, они наваливают на него воловьи шкуры, пока он не задохнется. Очень немногие дамара умирают естественной смертью».

В своей книге об индейских племенах Гвианы (151, 225) преподобный У. Г. Бретт приводит два типичных примера отсутствия сочувствия в Новом Свете. Первый — это бедная молодая девушка, которая была ужасно обожжена, лежа в гамаке, когда тот загорелся:

«Она казалась очень кротким и терпеливым ребенком, и ее взгляд, полный благодарности за наше сочувствие, был очень трогательным. Ее друзья, однако, не проявили о ней никакой заботы, и она, вероятно, умерла вскоре после этого».

Второй случай — это мальчик-аравак, который во время путешествия на каноэ заболел холерой. Индейцы просто бросили его на краю берега, чтобы он утонул во время прилива.

Переходя к другому концу континента, мы находим Ле Жёна, пишущего о канадских индейцах (в «Иезуитских отношениях», VI., 245): «Эти люди очень мало тронуты состраданием. Они дают больным еду и питье, но в остальном не проявляют к ним никакого внимания». Во втором томе «Отношений» (15) миссионер рассказывает о больной девятилетней девочке, истощенной до костей. Он попросил разрешения родителей крестить ее, и они ответили, что он может забрать ее и оставить себе, «ибо для них она была не лучше дохлой собаки». И снова (93) мы читаем, что в случае болезни «они вскоре бросают тех, чье выздоровление считается безнадежным».

Пересекая континент до Калифорнии, мы находим у Пауэрса (118) патетическое описание отсутствия сыновней почтительности или сочувствия к старости, которое, по его словам, свойственно индейцам в целом. После того как человек перестает быть полезным как воин, хотя он, возможно, был героем сотни битв, он вынужден идти со своими сыновьями в лес и нести домой на своих бедных старых плечах добытую ими дичь. Он ковыляет позади них, «почти раздавленный землей под тяжестью ноши, которую их свободная от груза сила гораздо лучше способна выдержать, но они не прикасаются к ней даже одним пальцем».

ОСТАВЛЕНИЕ БОЛЬНЫХ И ПРЕСТАРЕЛЫХ

«Галлиномеро убивают своих престарелых родителей самым хладнокровным образом», — говорит Бэнкрофт (I., 390), и этот обычай также преобладает по обе стороны континента. Канадцы, согласно Лальману («Иезуитские отношения», IV., 199),

«убивают своих отцов и матерей, когда они становятся настолько старыми, что больше не могут ходить, полагая, что тем самым оказывают им добрую услугу; ибо в противном случае они были бы вынуждены умереть от голода, так как стали неспособны следовать за другими, когда те меняют место жительства».

Генри Норман в своей книге о Дальнем Востоке объясняет (553), почему среди дикарей так мало глухих, слепых и идиотов: их уничтожают или оставляют погибать. Сазерленд, изучая обычай убивать престарелых и больных или оставлять их умирать от воздействия стихий, нашел прямые свидетельства распространенности этой безлюбовной привычки у двадцати восьми различных рас дикарей и нашел ее отрицание только у одной. Льюис и Кларк приводят список индейских племен, у которых престарелых бросали на голодную смерть (II., гл. 7), добавляя:

«Тем не менее в их деревнях мы не видели недостатка в доброте к престарелым: напротив, вероятно, потому что в деревнях средства к более обильному существованию делают такую жестокость ненужной, старики, по-видимому, пользовались вниманием».

Но очевидно, что доброта, которая не выходит за рамки того, что мешает нашему собственному комфорту, не является истинным альтруизмом. Если один из двух людей, умирающих от жажды в пустыне, находит чашку воды и делится ею с другим, он проявляет сочувствие; но если он находит целый источник и делится им с товарищем, его действие не заслуживает этого названия. Было бы излишним делать это замечание, если бы сентименталисты постоянно не указывали на такое разделение изобилия как на доказательство сочувственной доброты. В замечании Бейтса (293) относительно бразильских индейцев заключен целый том философии: «Дружелюбие наших кукама, по-видимому, проистекало не из теплого сочувствия, а просто из отсутствия острого эгоизма в мелочах». Иезуитский миссионер Ле Жён посвящает целую главу (V., 229-31) таким хорошим качествам, которые он смог найти среди канадских индейцев. Он справедлив до щедрости, но вынужден закончить такими словами: «И все же я не осмелился бы утверждать, что видел хоть один акт истинной моральной добродетели у дикаря. Они имеют в виду только свое собственное удовольствие и удовлетворение».

РОЖДЕНИЕ СОЧУВСТВИЯ

Скулкрафт рассказывает историю об индейской девушке, которая спасла жизнь своему престарелому отцу, неся его на спине к новому месту стоянки («Oneota», 88). Теперь Скулкрафт не тот свидетель, на которого можно надежно положиться, и его случай можно было бы принять как иллюстрацию аборигенной черты, только если бы было доказано, что данная девушка никогда не подвергалась миссионерскому влиянию. Тем не менее такой акт сыновней преданности вполне мог иметь место со стороны женщины. Именно в женском сердце впервые родилось человеческое сочувствие — вместе с ее ребенком. Беспомощный младенец не смог бы выжить без ее сочувственной заботы, следовательно, женское сочувствие имело важное применение, которое заставило его выжить и расти, в то время как мужчина, погруженный в войны и эгоистичную борьбу, оставался черствым сердцем и не знал нежности.

И все же у женщин рост сочувствия был мучительно медленным. Практика детоубийства по эгоистичным причинам была, как мы увидим в последующих главах, ужасающе распространенной среди многих низших рас, и даже там, где детей нежно воспитывали, чувство к ним было едва ли тем, что мы называем привязанностью — сознательной, длительной преданностью, — а своего рода животным инстинктом, который разделяют тигры и другие свирепые и жестокие животные, и который длится лишь короткое время. В книге Агассиса о Бразилии мы читаем (373), что индейцы «холодны в своих семейных привязанностях; и хотя матери очень любят своих младенцев, они кажутся сравнительно равнодушными к ним, когда те вырастают». В качестве иллюстрации этой черты Агассис упоминает зрелище, свидетелем которого он был однажды. Ребенок, которого должны были увезти далеко в Рио, стоял на палубе и плакал, «в то время как вся семья отчаливала в каноэ, весело разговаривая и смеясь, не проявляя к нему ни малейшего сочувствия».

ЖЕНЩИНЫ ЖЕСТОЧЕ МУЖЧИН

Помимо инстинктивной материнской любви, сочувствие, по-видимому, столь же трудно найти у женщин-дикарок, как и у мужчин. Авторитеты сходятся во мнении, что в отношении жестокости скво даже превосходят воинов. Так, Ле Жён свидетельствует («Jes. Rel.», VI., 245), что среди канадцев женщины были более жестоки к пленным, чем мужчины. В другом месте (V., 29) он пишет, что когда пленных пытали, женщины и девушки «раздували и направляли пламя в их сторону, чтобы сжечь их». В каждом гуронском городе, говорит Паркман («Jes. in N.A.», XXXIV.), были старые скво, которые «в мстительности, свирепости и жестокости намного превосходили мужчин». То же самое утверждается о женщинах команчей, которые «наслаждаются пытками пленных мужчин». Относительно военных пленников чиппева Китинг говорит (I., 173): «Женщины, пригодные для замужества, обращаются в рабство и подвергаются большой жестокости со стороны скво». Среди криков женщины даже имели обыкновение платить премию табаком за привилегию бить военнопленных (Скулкрафт, V., 280). Это типичные примеры. В Патагонии, пишет Фолкнер (97), индейские женщины следуют за своими мужьями, вооруженные дубинками, а иногда и мечами, и грабят и разоряют дома, забирая все, что могут найти. Пауэрс рассказывает, что когда калифорнийские индейцы становятся слишком старыми, чтобы сражаться, они должны помогать женщинам в их тяжелой работе. После этого женщины, вместо того чтобы подать им хороший пример, проявив сочувствие к их слабости, мстят и заставляют их остро чувствовать свое унижение. Очевидно, что среди этих дикарей жестокость и свирепость не имеют пола, поэтому было бы столь же бесполезно искать у одного пола, как и у другого, то сочувствие, которое является ингредиентом и условием романтической любви.

ПЛАТОН ОСУЖДАЕТ СОЧУВСТВИЕ

От канадского индейца до греческого философа путь кажется долгим; однако переход легок и естественен. Для индейца, как отмечает Паркман, «жалость была трусливой слабостью», которую следовало сурово подавлять как недостойную мужчины. Платон, со своей стороны, хотел изгнать поэзию из своей идеальной республики, потому что она переполняет наши чувства и заставляет нас поддаваться симпатиям, которые в реальной жизни наша гордость заставляет нас подавлять и которые «считаются уделом женщины» («Государство», X., 665). Что касается особой формы сочувствия, которая входит в более благородные фазы любви между мужчинами и женщинами — сливая их сердца и смешивая их души, — то неспособность Платона оценить такую вещь можно вывести из того факта, что в этой же идеальной республике он хотел упразднить брак даже отдельных тел. О браке душ он, как и другие греки, ничего не знал. Для него, как и для его соотечественников в целом, любовь между мужчиной и женщиной была простой животной страстью, гораздо менее благородной и важной, чем любовь к юношам, или дружба, или сыновняя, родительская или братская любовь.

С точки зрения сочувствия разница между древней страстью и современной любовью превосходно раскрыта в «Тангейзере» Вагнера. Как я подытожил это в другом месте:

«Венера разделяет только радости Тангейзера, в то время как Елизавета готова страдать вместе с ним. Венера плотская и эгоистичная, Елизавета любящая и самоотверженная. Венера развращает, Елизавета облагораживает; глубина ее любви искупает поверхностную, греховную влюбленность Тангейзера. Брошенная Венера угрожает местью, покинутая Елизавета умирает от горя».

В греческой литературе есть истории о супружеской преданности, но, подобно восточным историям того же рода (особенно в Индии), они имеют подозрительный вид того, что были придуманы как наглядные уроки для жен, чтобы сделать их более покорными эгоистичным желаниям мужей. Плутарх советует жене разделять радости и печали мужа, смеяться, когда он смеется, плакать, когда он плачет; но он не предлагает добродетель взаимного сочувствия со стороны мужа; однако у Плутарха были гораздо более высокие представления о супружеской жизни, чем у большинства греков. Приближение к современному идеалу обнаруживается только тогда, когда мы рассматриваем любопытное греческое обожание юношей. Калликратид в «Эротах» Лукиана, выразив свое презрение к женщинам и их повадкам, противопоставляет им манеры благовоспитанного юноши, который проводит время в общении с поэтами и философами или занимаясь гимнастическими и военными упражнениями. «Кто бы не хотел, — продолжает он,

«сидеть напротив такого юноши, слушать его разговоры, разделять его труды, гулять с ним, ухаживать за ним во время болезни, отправиться с ним в море, разделять с ним тьму и цепи, если нужно? Те, кто ненавидел его, должны быть моими врагами, те, кто любил его — моими друзьями. Когда он умрет, я тоже захочу умереть, и одна могила должна покрыть нас».

И все же даже здесь нет настоящего сочувствия, потому что нет альтруизма. Калликратид не говорит, что он умрет за другого, или что удовольствия другого для него важнее, чем его собственные.

ЛОЖНЫЙ АЛЬТРУИЗМ В ИНДИИ

Индии обычно приписывают знание и практику альтруизма задолго до того, как Христос пришел проповедовать его. Калидаса предвосхищает современную идею, когда отмечает в «Шакунтале», что «среди людей, которые очень любят друг друга, разделенное горе — это горе, уменьшенное вдвое». Индия также славится своими монахами или кающимися, которым было велено быть сострадательными ко всему живому, гостеприимно относиться к незнакомцам, благословлять тех, кто их проклинает (Ману, VI., 48). Но в действительности кающиеся руководствовались самыми эгоистичными мотивами; они верили, что, повинуясь этим предписаниям и подвергая себя различным аскетическим практикам, они получат такую силу, что даже боги будут бояться их; и санскритские драмы полны иллюстраций отвратительно эгоистичного использования ими власти, приобретенной таким образом. В «Шакунтале» мы читаем, как вся жизнь бедной девушки была разрушена проклятием, брошенным в нее одним из этих «святых» по тривиальной причине, что, будучи поглощенной мыслями о любви, она не услышала его голоса и не позаботилась о его личном комфорте сразу; в то время как «Гнев Каушики» иллюстрирует дьявольскую жестокость, с которой другой из этих святых преследует короля и королеву, потому что его потревожили во время заклинаний. Возможно, что некоторые из этих кающихся, живя в лесу и не имея других спутников, научились любить животных, которые приходили к ним; но столь восхваляемая доброта к животным индусов в целом — это лишь вопрос суеверия, а не результат сочувствия. У него нет даже чувства сострадания к страдающим людям. Насколько он был далек от осознания слов Христа «блаженны милостивые», можно судить по тому, что говорит аббат Дюбуа:

«Чувства сострадания и жалости, что касается страданий других, никогда не проникают в его сердце. Он увидит, как несчастное существо погибает на дороге или даже у его собственных ворот, если оно принадлежит к другой касте; и не пошевелится, чтобы помочь ему каплей воды, даже если бы это спасло ему жизнь».

«Убить корову, — говорит тот же автор (I., 176), — это преступление, которое индусские законы карают смертью»; и эти же индусы относятся к женщинам, особенно к вдовам, с дьявольской жестокостью. Было бы абсурдно полагать, что люди, столь безжалостные к человеческим существам, могут руководствоваться сочувствием в своем благочестивом отношении к некоторым животным. Суеверие — источник их действий. В Дагомее любого человека, убившего священную (неядовитую) змею, приговаривают к погребению заживо. В Египте убийство ибиса, даже случайно, было тяжким преступлением. То, что мы называем линчеванием, по-видимому, возникло в связи с такими суевериями:

«Разъяренная толпа не дожидалась медленного процесса закона, а предавала преступника смерти собственными руками». В то же время некоторые животные, «которые считались божествами в одном доме, рассматривались как помеха и уничтожались в других». (Кендрик, II., 1-21.)

ЭВОЛЮЦИЯ СОЧУВСТВИЯ

Если мы изучим эволюцию человеческого сочувствия, мы обнаружим, что оно начинается не по отношению к животным, а к людям. Первая стадия — это чувство матери, направленное на своего ребенка. Затем включается семья в целом, а затем племя. Австралиец убивает, как нечто само собой разумеющееся, каждого, кого встречает в пустыне и кто не принадлежит к его племени. По сей день расовая ненависть, шовинизм и религиозные различия препятствуют росту космополитического сочувствия, которого требовал Христос. Его религия, однако, сделала многое, чтобы расширить круг сочувствия и сделать известными его восхитительные наслаждения. Учение о том, что блаженнее давать, чем принимать, буквально верно для тех, кто обладает сочувственным характером. Родители наслаждаются удовольствиями своих детей так, как никогда не наслаждались своими эгоистичными радостями. Различными путями сочувствие продолжало расти, и в наши дни самые утонченные и нежные мужчины и женщины включают животных в сферу своей жалости и привязанности. Мы организуем общества для их защиты и протестуем против забоя птиц, живущих на островах за тысячи миль от нас. Наше воображение стало настолько чувствительным и ярким, что нам причиняет острую боль мысль о том, что счастливые жизни этих птиц безжалостно прерываются, а их птенцы остаются умирать в своих гнездах в агонии жестокого голода. Если мы сравним с этим состоянием ума состояние африканца, о котором Бертон писал в своих «Двух поездках в страну горилл», что «жестокость кажется ему необходимостью жизни, и все его высшие наслаждения связаны с причинением боли и смертью» — нам не нужно другого аргумента, чтобы убедить нас, что дикарь никак не может чувствовать романтическую любовь, потому что она подразумевает способность к нежнейшему и тончайшему сочувствию. Я скорее поверю в способность тигра к такой любви, чем дикаря, ибо тигр практикует жестокость бессознательно и случайно во время поиска пищи, тогда как первобытный человек предается жестокости ради самой жестокости и ради наслаждения, которое она ему доставляет. Мы имеем здесь еще одну иллюстрацию изменения и роста чувств. Эмоции человека развиваются так же, как и его способности к рассуждению, и с таким же успехом можно ожидать, что австралиец, который не умеет считать до пяти, решит задачу по тригонометрии, как и полюбит женщину так, как любим ее мы.

ЛЮБОВНОЕ СОЧУВСТВИЕ

В романтической любви альтруизм достигает своей кульминации. Тургенев не преувеличивал, когда сказал, что «в человеке, действительно влюбленном, как будто его личность устранена». Подлинная любовь заставляет человека сбросить эгоизм, как змея сбрасывает кожу. Его единственная мысль: «Как я могу сделать ее счастливой и спасти от горя» любой ценой для собственного комфорта. Любовное сочувствие подразумевает полную самоотдачу, обмен личностями:

Моя любовь владеет моим сердцем, а я — его, / Справедливым обменом, один за другого отданным. — Сидни.

Это тайное сочувствие, / Серебряное звено, шелковая связь, / Которая сердце с сердцем и разум с разумом / В теле и душе может связать. — Скотт.

Для женщины, которая хочет быть любимой по-настоящему и постоянно, сочувственный характер так же важен, как скромность, и важнее, чем красота. Автор «Любовных похождений некоторых знаменитых людей» остроумно заметил, что «любовь с первого взгляда достаточно легка; что нужно девушке, так это мужчина, который может любить ее, когда видит ее каждый день». Это, мог бы он добавить, невозможно, если она не может войти в чужие радости и печали. Многие искры любви, вспыхнувшие при виде красивого лица и ярких глаз, гаснут после короткого знакомства, которое обнаруживает холодный и эгоистичный характер. Мужчина инстинктивно чувствует, что девушка, которая не является сочувствующей возлюбленной, не будет сочувствующей женой и матерью, поэтому он обращает свое внимание в другое место. Эгоизм в мужчине, возможно, на градус менее оскорбителен, потому что конкуренция и борьба за существование неизбежно поощряют его; однако мужчина, который не сливает свою личность с личностью выбранной им девушки, не влюблен по-настоящему, как бы сильно он ни был увлечен. Может быть сочувствие без любви, но нет любви без сочувствия. Это существенный ингредиент, абсолютный тест романтической любви.

IX. ОБОЖАНИЕ

Сильвий в «Как вам это понравится» говорит, что любовь — это «сплошное обожание», а в «Двенадцатой ночи», когда Оливия спрашивает: «Как он любит меня?», Виола отвечает: «С обожанием». Ромео спрашивает: «Чем мне поклясться?», и Джульетта отвечает:

Не клянись вовсе; / Или, если хочешь, клянись своим любезным «я», / Которое есть бог моего идолопоклонства, / И я поверю тебе.

ОБОЖЕСТВЛЕНИЕ ЛИЧНОСТЕЙ

Таким образом, Шекспир знал, что любовь — это, как определил Эмерсон, «обожествление личностей», и что женщины обожают так же, как и мужчины. Елена в «Все хорошо, что хорошо кончается» говорит о своей любви к Бертраму:

Так, по-индейски / Религиозная в своем заблуждении, я обожаю / Солнце, которое смотрит на своего поклонника, / Но не знает о нем ничего больше.

«Шекспир разделял с Гёте, Петраркой, Рафаэлем, Данте, Руссо, Жаном Полем… мистическое почитание женского элемента человечества как более высокого и божественного». (Дауден, III.) За последние несколько столетий обожание женственности стало своего рода инстинктом у мужчин, достигая своей кульминации в романтической любви. Современный влюбленный подобен скульптору, который берет обычный блок мрамора и вырезает из него богиню. Его вера в то, что его идол — живая богиня, конечно, иллюзия, но чувство реально, как бы фантастично и романтично оно ни казалось. Он настолько глубоко убежден в несравненном превосходстве выбранного им божества, что «ему удивительно, что весь мир не хочет ее тоже, и он в панике, когда думает об этом», как выразился Чарльз Дадли Уорнер. Уида говорит о «грациозном лицемерии ухаживания», и, несомненно, таких много; но в романтической любви нет лицемерия; ее преданность и обожание абсолютно искренни.

Романтический влюбленный обожает не только саму девушку, но и все, что с ней связано. Эта фаза любви поэтично описана в «Вертере» Гёте:

«Сегодня, — пишет Вертер своему другу, — я не мог пойти повидать Лотту, будучи неизбежно задержан компанией. Что было делать? Я послал к ней своего камердинера, просто чтобы иметь рядом кого-то, кто был рядом с ней. С каким нетерпением я ждал его, с какой радостью я видел его возвращение! Я хотел бы схватить его за руку и поцеловать, если бы не стыдился.

Есть легенда о болонском камне, который, будучи помещенным на солнце, поглощает его лучи и излучает их ночью. В таком свете я видел этого камердинера. Знание того, что ее глаза покоились на его лице, его щеках, пуговицах и воротнике его пальто, делало все эти вещи ценными, священными в моих глазах. В тот момент я бы не променял этого парня на тысячу долларов, так счастлив я был в его присутствии. Упаси Бог, чтобы вы смеялись над этим. Вильгельм, являются ли эти вещи фантазмами, если они делают нас счастливыми?»

Филдинг написал стихотворение о полпенни, которое молодая леди дала нищему и которое поэт выкупил за полкроны. Сэр Ричард Стил писал мисс Скурлок:

«Вы должны дать мне либо веер, маску, либо перчатку, которую вы носили, иначе я не смогу жить; в противном случае вы должны ожидать, что я поцелую вашу руку или, когда я в следующий раз сяду рядом с вами, украду ваш платок».

Современная литература полна таких свидетельств почитания прекрасного пола. Влюбленный поклоняется самой земле, по которой она ступала, и приходит в восторг от мысли о дыхании тем же воздухом, который окружал ее. Чтобы выразить свое обожание, он думает и говорит, как мы видели, в постоянной гиперболе:

Почти год, как я не видел ее; / О! прошлым летом зеленые вещи были зеленее, / Ежевики меньше, синее небо синее. — К. Г. Россетти.

ПЕРВОБЫТНОЕ ПРЕЗРЕНИЕ К ЖЕНЩИНАМ

Обожание женщин, индивидуально или коллективно, однако, является совершенно современным явлением и даже сейчас очень далеко от того, чтобы быть универсальным. Как отметил профессор Чемберлен (345): «Среди нас поклонение женщине процветает среди состоятельных, но почти, если не полностью, отсутствует среди крестьянства». Еще меньше мы ожидали бы найти его среди низших рас. Первобытные времена были временами войн, во время которых воины были важнее жен, сыновья — полезнее дочерей. Сыновья также были нужны для поклонения предкам, которое, как считалось, было необходимо для блаженства в будущей жизни. По этим причинам, а также потому, что женщины были слабее и жертвами естественных физических недостатков, их презирали как значительно уступающих мужчинам, и в то время как сын встречался с радостью, рождение дочери оплакивалось как бедствие, и во многих странах ей везло — или, скорее, не везло — если ей вообще позволяли жить.

Целый том размером с этот можно было бы составить из выдержек из работ исследователей и миссионеров, описывающих презрение к женщинам — часто сопряженное с жестоким обращением, — проявляемое низшими расами во всех частях света. Но поскольку отношение африканцев, австралийцев, полинезийцев, американцев и других будет подробно описано в будущих главах, мы можем ограничиться здесь несколькими примерами, взятыми наугад. Жак и Сторм рассказывают (Floss, II., 423), как однажды в центральноафриканской деревне распространился слух, что коза была унесена крокодилом. Все бегали взад и вперед в большом волнении, пока не выяснилось, что жертвой была всего лишь женщина, после чего спокойствие было восстановлено. Если индеец отказывается ссориться со скво или бить ее, это происходит, как объясняет Шарлевуа (VI., 44), из-за того, что он счел бы это недостойным воина, так как она слишком далеко ниже его. На Таити голова мужа или отца была священной от прикосновения женщины. Подношения богам были бы осквернены, если бы к ним прикоснулась женщина. В Сиаме жена должна была спать на более низкой подушке, чем ее муж, чтобы напоминать ей о ее неполноценности. Ни одной женщине не разрешалось входить в дом вождя маори. Среди самоедов и остяков жене не разрешалось находиться ни в одном углу чума, кроме своего собственного; после установки чума она была обязана окурить его, прежде чем мужчины могли войти. Зулусы относятся к своим женщинам «с высокомерным презрением». Среди мусульман женщина имеет определенную ценность только в той мере, в какой она связана с мужем; незамужняя, она всегда будет презираема, и на небесах для нее нет места. (Ploss, II., 577-78.) В Индии благословение, даруемое девушкам старейшинами и священниками, является оскорбительным

«Пусть у тебя будет восемь сыновей, и пусть твой муж переживет тебя». «По любому поводу бедную девушку заставляют чувствовать, что она нежеланный гость в семье». (Рамабай Сарасвати, 13.)

Уильям Джеймсон Рид, посетивший некоторые неисследованные регионы Северо-Восточного Тибета, дает яркое описание тяжести и нищеты женской доли среди па-ургов:

«Хотя из-за дефицита женщина является ценным товаром, к ней относятся с величайшим презрением, и ее существование бесконечно хуже, чем у самих животных ее господина и повелителя. Полиандрия практикуется повсеместно, увеличивая ужас ее положения, ибо она обязана быть рабыней множества хозяев, которые относятся к ней с самой строгой суровостью и жестокостью. Со дня ее рождения до самой смерти (немногие женщины па-ургов доживают до пятидесяти) ее жизнь — это один затянувшийся период деградации. Она призвана выполнять самые низкие и унизительные услуги и весь физический труд общины, так как считается низким для мужчины заниматься иным трудом, кроме войны и охоты….

Когда ребенок должен родиться, мать изгоняется из деревни, в которой она живет, и вынуждена поселиться в какой-нибудь придорожной хижине или пещере в открытой местности, а скудный запас пищи, предоставляемый ее мужьями, приносится ей другими женщинами племени. Когда ребенок рождается, мать остается с ним в течение одного или двух месяцев, а затем, оставляя его в пещере, возвращается в деревню и сообщает своему старшему мужу о его рождении и месте, где она его оставила. Если ребенок мужского пола, к ней проявляется некоторое внимание; если же это девочка, то ее участь ужасна, ибо помимо суровых побоев, которым она подвергается со стороны мужа, она страдает от презрения и оскорблений остальной части племени. Если ребенок мужского пола, муж идет в пещеру и приносит его обратно в деревню; если же он противоположного пола, он предоставлен своей собственной воле; иногда он возвращается с младенцем женского пола; так же часто он полностью игнорирует его и позволяет ему погибнуть или может распорядиться им, отдав другому мужчине в качестве будущей жены».

В Корее женщин так мало ценят, что они даже не получают отдельных имен, и муж считает актом снисхождения разговаривать со своей женой. Когда молодой человек из правящих классов женится, он проводит три или четыре дня со своей невестой, затем возвращается к своей наложнице, «чтобы доказать, что он не очень заботится о невесте». (Ploss, II., 434.) «Положение китайских женщин наиболее плачевно», — пишет аббат Юк:

«Страдание, лишения, презрение, все виды нищеты и деградации захватывают ее в колыбели и сопровождают до могилы. Ее рождение обычно рассматривается как унижение и позор для семьи — явный признак проклятия небес. Если она не задушена немедленно, девочка рассматривается и лечится как существо, радикально презренное и едва ли принадлежащее к человеческой расе».

Он добавляет, что если жених умирает, то самый достойный поступок для невесты — покончить с собой. Даже японцы, столь высокоцивилизованные в некоторых отношениях, смотрят на женщин с нескрываемым презрением, уподобляя себя небу, а женщин — земле. На священной горе Фудзи десять станций. Раньше ни одной женщине не разрешалось подниматься выше восьмой. Профессор Бэзил Холл Чемберлен из Токийского университета в сноске к своей книге «Японские дела» (274) рассказывает, что во введении к своему переводу «Кодзики» он обратил внимание на приниженное положение женщин в древней, как и в современной, Японии. Спустя несколько лет шесть главных литераторов старой школы перевели это введение на японский язык. Они похвалили автора за многое, но, дойдя до замечания о подчиненном положении женщин, разразились гневом:

«Подчинение женщин мужчинам, — гласил их комментарий, — это в высшей степени правильный обычай. Думать иначе — значит питать европейские предрассудки... То, что мужчина имеет преимущество перед женщиной, — великий закон неба и земли. Игнорировать это и называть обратное варварством — абсурдно».

То, как с этими добрыми, кроткими и миловидными женщинами обращаются мужчины, Чемберлен описывает на другой странице:

«до сих пор было таково, что могло бы причинить боль любому благородному европейскому сердцу... В настоящий момент величайшая герцогиня или маркиза в стране по-прежнему остается чернорабочей своего мужа. Она прислуживает ему, покорно кланяется в прихожей, когда мой господин отправляется на прогулку, прислуживает ему за едой, и с ней могут развестись по его прихоти».

Это свидетельство о нации, которая в некоторых вещах — особенно в эстетической культуре и общей вежливости — превосходит Европу и Америку, представляет особую ценность, поскольку показывает, что любовь, основанная на сочувствии к женским радостям и печалям и обожании их особых качеств, повсюду является последним цветком цивилизации, а не первым, как утверждают сентименталисты. Если даже передовые японцы не способны чувствовать романтическую любовь — ибо нельзя обожать то, на что вы эгоистично смотрите свысока, — то абсурдно искать ее среди варваров и дикарей, таких как огнеземельцы, которые в случае необходимости съедают своих старух, или австралийцы, среди которых немногим женщинам позволено умереть естественной смертью, «так как их обычно убивают, прежде чем они станут старыми и истощенными, чтобы не пропадало столько хорошей еды»[27].

Существуют некоторые кажущиеся исключения из всеобщего презрения к женщинам даже среди каннибалов. Так, известно, что перуанские касибо никогда не едят женщин. Естественно поспешить с выводом, что это объясняется уважением к женскому полу. Однако, как показывает Чуди, это объясняется прямо противоположным чувством:

«Все южноамериканские индейцы, которые все еще остаются под влиянием колдовства и эмпиризма, считают женщин нечистыми и злыми существами, способными причинить им вред. У немногих менее грубых народов это отвращение проявляется в семейной жизни в определенном непреодолимом презрении к женщинам. У антропофагов это чувство распространяется, к счастью, и на их плоть, которая считается ядовитой».

У карибов была иная причина запрещать употребление женщин в пищу. «Тех, кого захватывали, — говорит П. Мартир, — держали для размножения, как мы держим птицу и т. д.». Сэр Сэмюэл Бейкер рассказывает (A.N., 240), что среди латука считалось позором убить женщину — не из-за какого-либо уважения к полу, а из-за редкости и денежной стоимости женщин.

ПОЧИТАНИЕ ЖРИЦ

Столь же обманчивы все другие кажущиеся исключения из обычного презрения к женщинам. В то время как женщины Фиджи, Тонга и других островов Тихого океана были исключены из всех религиозных обрядов, а папуасским женщинам даже не разрешалось приближаться к храму, среди низших рас нередко женщины становятся жрицами. Босман рассказывает (363), что на африканском Невольничьем берегу женщины, служившие жрицами, пользовались абсолютной властью над своими мужьями, которые имели обыкновение прислуживать им на коленях. Это, однако, противоречило общему правилу, поэтому очевидно, что почитание оказывалось не женщине как таковой, а жрице. Чувство, внушаемое в таких случаях, — скорее страх, чем уважение; жрица среди дикарей — это колдунья, обычно старуха, чья привлекательность увяла и у которой нет иного способа самоутвердиться, кроме как притвориться обладающей сверхъестественными силами и внушать страх как колдунья. Дикари верят, что истеричные люди одержимы духами, и, поскольку женщины особенно подвержены истерии и галлюцинациям, было естественно, что их считали подходящими для жреческих обязанностей. Следовательно, если здесь и было какое-то уважение, то к немощи, а не к добродетели — результат суеверия, а не признательности или восхищения особыми женскими качествами[28].

РОДСТВО ТОЛЬКО ПО ЖЕНСКОЙ ЛИНИИ

Ужасная путаница относительно статуса женщины возникла во многих умах из-за трех различных этнологических явлений, которые, к тому же, часто смешивают: (1) родство и наследственность по женской линии; (2) матриархат, или власть женщины в семье (домашней); (3) гинекократия, или власть женщины в племени (политическая).

(1) Примечательным фактом является то, что среди многих племен, особенно в Австралии, Америке и Африке, дети получают имена по матери, в то время как ранг и имущество также часто наследуются по женской линии. Лафито наблюдал этот обычай у американских индейцев более века назад, а в 1861 году швейцарский юрист Бахофен опубликовал книгу, в которой пытался доказать, ссылаясь на это «родство только по матери», что это указывает на время, когда женщины повсюду правили мужчинами. Однако изучение этнологических данных показывает, что этот вывод абсолютно не оправдан фактами. В Австралии, например, где дети чаще всего получают имена по клану матери, нет и следа власти женщины над мужчиной, ни в настоящем, ни в прошлом. Мужчина обращается с женщиной как хозяин с рабами и является полным хозяином ее детей. Кунов, авторитет в области австралийских родственных отношений, отмечает (136):

«Ничто не может быть более извращенным, чем делать вывод из обычая определять родство по женщинам, что женщина там правит и что отец не является хозяином своих детей. Напротив, отец повсюду, даже в племенах с женской линией наследования, считает себя настоящим создателем. Считается, что именно он сажает зародыш, а женщина — лишь почва, в которой он растет. И так как жена принадлежит ему, то и ребенок, вышедший из ее чрева, тоже. Поэтому он претендует и на тех детей своей жены, относительно которых он знает или предполагает, что не он их породил; ибо они выросли на его почве».

То же самое и с американскими индейцами. Гроссе посвятил несколько страниц (73-80) тому, чтобы показать, что у племен, среди которых преобладает родство по женской линии, положение женщины ничуть не лучше, чем у других. Повсюду женщину покупают, заставляют подчиняться полигамии, принуждают выполнять самую тяжелую и наименее почетную работу и часто обращаются с ней хуже, чем с собакой. То же самое верно и для африканских племен, среди которых преобладает родство по женской линии.

Если, следовательно, родство по матери не доказывает превосходство женщин, как возникло это родство? Ле Жён предложил правдоподобное объяснение еще в 1632 году. В «Иезуитских отношениях» (VI., 255), описав аморальность индейцев, он продолжает:

«Поскольку эти люди хорошо осведомлены об этой развращенности, они предпочитают брать в качестве наследников детей своих сестер, а не своих собственных или детей своих братьев, ставя под сомнение верность своих жен и не имея возможности сомневаться в том, что эти племянники происходят из их собственной крови. Также среди гуронов — которые более распущенны, чем наши монтанье, потому что они лучше питаются, — не ребенок капитана, а сын его сестры наследует отцу».

То же объяснение было выдвинуто другими авторами и туземцами других стран, где преобладает родство по женской линии[29]; и оно, несомненно, верно во многих случаях.

В других случаях обычай называть детей по матери, вероятно, является просто результатом того факта, что ребенок всегда более тесно связан с матерью, чем с отцом. Она производит его на свет, кормит грудью и присматривает за ним; в первобытные времена, даже если промискуитет не был распространен, браки были недолгими, а разводы частыми, поэтому мужское отцовство было бы настолько постоянно под сомнением, что единственным возможным решением было называть детей по матери. К счастью, для наших целей эту запутанную проблему происхождения родства по женской линии, которая доставила социологам так много хлопот[30], решать не нужно. Нас интересует только вопрос: «Указывает ли родство по женской линии на превосходство женщин или на уважительное отношение к ним?» — и на этот вопрос, как мы видели, нужно ответить самым решительным «Нет». Нет ни одного факта, подтверждающего теорию о том, что власти мужчины когда-либо предшествовал период, когда правила женщина. Чем ниже мы спускаемся, тем более абсолютной и жестоко эгоистичной мы находим власть мужчины над женщиной. Сильный пол повсюду низводит слабый до практического рабства и презирает его. Первобытная женщина еще не развила те качества, в которых заключается ее особая сила, а если бы и развила, мужчины были бы слишком грубы, чтобы оценить их.

ДОМАШНЯЯ ВЛАСТЬ ЖЕНЩИНЫ

(2) Поднимаясь по лестнице развития, мы находим несколько случаев, когда женщины правят или, по крайней мере, делят власть с мужчинами; но это происходит не среди дикарей, а у низших и высших варваров, и в то же время они, как отмечает Гроссе (161), «являются одними из редчайших курьезов этнологии». У гаро в Ассаме женщины стоят во главе кланов. С женщинами-даяками советуются по политическим вопросам, и они имеют равные права с мужчинами. С женщинами макассаров на Целебесе также советуются по общественным делам, и они часто восходят на трон. Несколько подобных случаев было отмечено в Африке, где, например, принцессы ашанти властвуют над своими мужьями; но это относится только к правящему классу и не касается пола в целом. Эррера рассказывает странные истории о мужской покорности в Никарагуа. Но самый известный пример — это ирокезы и гуроны. Их женщины, как рассказывает Лафито (I., 71), владели землей и урожаем, они решали вопросы войны и мира, присматривали за рабами и устраивали браки. У гуронов-вайандотов был политический совет, состоящий из четырех женщин. Женщины ирокезов-сенека могли выгнать ленивых мужей из дома и даже сместить вождя. Тем не менее эти случаи не являются окончательными доказательствами реального статуса женщин в племени. Приведенные факты, как отмечает Джон Фиске (Disc. Amer., I., 68), «несовместимы с подчинением женщин тяжелому труду и жестокому обращению». Шарлевуа, один из очевидцев этих исключительных привилегий, предоставленных некоторым индейским женщинам, прямо заявляет, что их господство было иллюзорным; что дома они были рабынями своих мужей; что мужчины их глубоко презирали и что эпитет «женщина» был оскорблением[31]. А Морган, который так тщательно изучал ирокезов, заявляет (322), что «индеец считал женщину низшим существом, зависимым и слугой мужчины, и по природе и привычке она сама фактически считала себя таковой». Двумя почетными занятиями у индейцев были война и охота, и они были зарезервированы для мужчин. Другие занятия считались унизительными и поэтому галантно оставлялись женщинам.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ВЛАСТЬ ЖЕНЩИНЫ

Индейцы команчи, которые относились к своим скво с особым презрением, тем не менее не стеснялись при случае подчиниться власти женщины-вождя (Бэнкрофт, I., 509); то же самое верно и для других племен в Америке, Африке и т. д. (Гроссе, 163). В этом отношении варвары не отличаются от цивилизованных народов; царствование — это вопрос крови или семьи и ничего не говорит нам о статусе женщин в целом. Что касается «равных прав» женщин-даяков, о которых только что упоминалось, если они действительно ими обладают, то не как женщины, а как мужчины, то есть в той мере, в какой они стали подобны мужчинам. Это мы видим из того, что Шванер говорит (I., 161) о племенах Юго-Востока:

«Женщинам предоставлены большие привилегии и свободы. Нередко они правят дома и целыми племенами с мужской силой, подстрекают к войне и часто лично ведут мужчин в бой».

Почести, оказываемые таким мужеподобным женщинам, — это почести мужественности, а не женственности.

ГРЕЧЕСКАЯ ОЦЕНКА ЖЕНЩИН

Здесь снова переход от варвара к греку легок и естественен. Древний грек смотрел на женщин как на женщин. «Один мужчина, — восклицает Ифигения у Еврипида, — стоит больше десяти тысяч женщин». Конечно, были определенные добродетели, которые ценились в женщинах, но они, как сказал Беккер, мало чем отличались от тех, что требовались от послушного раба. Только в той мере, в какой женщины проявляли мужские качества, они считались достойными более высокого почета. Героини эссе Плутарха «О добродетелях женщин» — это женщины, которых хвалят за патриотические, солдатские качества и действия. Платон полагал, что мужчины, которые были плохими в этой жизни, в своем следующем рождении станут женщинами. Возвышение женщин, считал он, может быть лучше всего достигнуто путем их воспитания, чтобы они стали подобны мужчинам. Но этот вопрос будет более подробно рассмотрен в главе о Греции, как и вопрос о лести, которую расточали распутным женщинам греческие и римские поэты и которую часто ошибочно принимали за обожание. Джордж Элиот говорит о «том обожании, которое молодой человек испытывает к женщине, которую он считает выше и лучше себя». Ни один грек никогда не считал женщину «выше и лучше себя», поэтому истинное обожание — обожествление личностей — было исключено. Но не было причин, по которым грек или римянин не мог бы предаваться рабской лести и лицемерным похвалам с эгоистичной целью добиться плотских одолжений от корыстной кокетливой куртизанки. Он был способен на лесть, но не на обожание, ибо нельзя обожать рабыню, чернорабочую или распутницу. Автор «Лексикона любовника» действительно утверждает, что «любовь может существовать и существует без уважения», но это ложь. Ослепление чувств может существовать без уважения, но утонченная, сентиментальная любовь губится обнаружением нечистоты или вульгарности. Обожание необходимо для истинной любви, а обожание включает в себя уважение.

ПОКЛОНЕНИЕ МУЖЧИНЕ И ХРИСТИАНСТВО

Если мы, следовательно, должны сделать вывод, что мужчина в первобытные и древние времена был неспособен чувствовать ту любовь, неотъемлемым компонентом которой является обожание, то как обстоит дело с женщинами? Разве их с самых ранних времен не учили с помощью дубинки и прочими способами смотреть на мужчину как на высшее существо, и не позволяло ли это им обожать его с истинной любовью? Нет, ибо первобытные женщины, хотя они могли бояться или восхищаться мужчиной из-за его превосходящей силы, были слишком грубы, непристойны, невежественны и деградировавшими — будучи, как правило, даже ниже мужчин, — чтобы быть способными разделить хотя бы один компонент утонченной любви, которую испытываем мы. В то же время можно сказать (хотя это звучит саркастически), что женщина имела естественное преимущество перед мужчиной, постепенно приучаясь к состоянию преданности. Подобно тому как забота о младенцах научила ее сочувствию, так и ежедневно внушаемый долг жертвовать собой ради своего господина и повелителя воспитал зачатки обожания. Следовательно, мы обнаруживаем на более продвинутых стадиях цивилизации, таких как Индия, Греция и Япония, что всякий раз, когда мы встречаем историю, дух которой приближается к современному представлению о любви, воплощением этой любви почти всегда является женщина. Женщину учили поклоняться мужчине, в то время как он все еще валялся в грязи мужского эгоизма и презирал ее как низшее существо. И по сей день, хотя не считается приличным для молодых женщин раскрывать свои чувства до брака или помолвки, они обожают своих избранников: