«Практические декламации: Сборник для школьных выступлений»

They shall use, and not abuse,

And make all virtue stronger;

The reformation has begun—

Wait a little longer.

Concert. There’s a good time coming, boys,

A good time coming.

Let us aid it all we can,

Every woman, every man,

The good time coming.

Smallest helps, if rightly given,

Make the impulse stronger;

’Twill be strong enough one day—

Wait a little longer.

Атака при Ватерлоо.

Сэр Вальтер Скотт.

[Для декламации мальчиков.]

On came the whirlwind—like the last

But fiercest sweep of tempest blast;

On came the whirlwind—steel-gleams broke

Like lightning through the rolling smoke:

The war was waked anew.

Three hundred cannon-mouths roared loud,

And from their throats with flash and cloud

Their showers of iron threw.

In one dark torrent, broad and strong,

The advancing onset rolled along.

But on the British heart were lost

The terrors of the charging host;

For not an eye the storm that viewed

Changed its proud glance of fortitude;

Nor was one forward footstep stayed

As dropped the dying and the dead.

Down were the eagle-banners sent,

Down reeling steeds and riders went;

Corselets were pierced and pennons rent,

And, to augment the fray,

Wheeled full against their staggering flanks,

The English horsemen’s foaming ranks

Forced their resistless way.

Then to the musket-knell succeeds

The clash of swords, the neigh of steeds;

As plies the smith his clanging trade,

Against the cuirass rang the blade;

And while amid their scattered band

Raged the fierce rider’s bloody brand,

Recoiled in common rout and fear

Lancer and guard and cuirassier,

Horsemen and foot—a mingled host—

Their leaders fallen, their standards lost.

Летняя гроза.

Джеймс Рассел Лоуэлл.

[Сокращено для хоровой декламации.]

[Следующая подборка особенно эффективна для хоровой декламации из-за большого количества и разнообразия вокальных изменений. Выделенные курсивом слова следует произносить с резкими, взрывными звуками; выделенные курсивом конечные согласные — с предельной четкостью артикуляции; паузы, обозначенные тире, следует преувеличивать, а темп — отмечать наиболее точно.]

Suddenly—all the sky is hid

As with the shutting of a lid.

One—by—one—great—drops—are falling,

Doubtful—and—slow.

Down the pane they are crookedly crawling,

And the wind—breathes low.

Now—on the hills—I hear the thunder-mutter,

The wind—is gathering in the west.

The upturned leaves first whiten and flutter

Then droop—to a fitful rest.

Now leaps the wind on the sleepy marsh,

And tramples the grass with terrified feet.

The startled river turns leaden and harsh,

You can hear the quick heart of the tempest beat.

Look, look! that livid flash!

And instantly follows the rattling thunder

As if some cloud-crag—split asunder—

Fell—splintering with a ruinous crash.

Against the windows, the storm comes dashing;

Through tattered foliage, the hail—tears crashing;

The blue lightning—flashes,

The rapid hail clashes,

The white waves are tumbling,

And in one baffled roar,

The thunder—is rumbling—

And crashing and crumbling.

(Whisper) Hush! Still as death

The tempest—holds his breath—

As from a sudden will.

The rain—stops—short—but from the eaves

You see it drop and hear it—on the leaves,

(Half-whisper) All—is—so—still.

Gone—gone—so soon!

The pale and quiet moon

Makes her calm forehead bare.

No more my half-crazed fancy there.

Can shape—a giant—in the air,

And the last fragments of the storm,

Like shattered rigging from a fight at sea,

Silent and few—are drifting over me.

Песня парового двигателя.

К. Б. Ле Роу.

[Эта подборка адаптирована для сольной и хоровой декламации. Первые две и последние две строки каждой строфы, а также вся последняя строфа должны исполняться хором. Остальные строки могут быть распределены между одним или шестью учащимися — последнее дает большее разнообразие, так как строфы сильно различаются по стилю. Поскольку рефрен, или хор, должен имитировать специфический ритм двигателя, ударение должно падать на третий слог каждой строки, при этом каждый слог произносится стаккато, а вся строка — на монотонном звуке. Пятая строфа представляет два равных удара на двух слогах — ритм двигателя при движении в половинном темпе из-за опасности.]

I.

“We are ready for work—

We are ready for work—”

So says the great engine when we start

And the steam comes up from its pulsing heart.

With its hundred iron arms and hands

It is waiting to take us to foreign lands,

And it says in the cheeriest sort of way

While our friends are watching us down the bay,

“We are ready for work—

We are ready for work—”

II.

“We will carry you over—

We will carry you over—”

It seems to say on the ocean wide

When no land can be seen on either side;

And we wonder how it can ever be

That we can go straight o’er the trackless sea.

And we watch the engine day by day,

Encouraged by what it seems to say,

“We will carry you over—

We will carry you over—”

III.

“Our work is praying—

Our work is praying—”

It says on the sunny Sabbath day

When the passengers meet to sing and pray;

And through the sermon and chanted psalm

We listen with hearts subdued and calm

To the faithful strokes of the engine strong

As over the ocean we sail along;

“Our work is praying—

Our work is praying—”

IV.

“Sleep safe till morning—

Sleep safe till morning—”

Are the words we hear in the dead of night

When only the sailors can see a light;

And the great ship rushes along as free

As if the sunshine were on the sea;

And we rest secure near the beating heart

Of the engine doing its noble part;

“Sleep safe till morning—

Sleep safe till morning—”

V.

“Don’t fear—

Don’t fear—”

It can say no more in the heavy fog

Which seems its very breath to clog;

While with hearts grown faint and lips that pray

We think of the friends who are far away,

And of hidden perils and sudden death

Although the engine pants under breath,

“Don’t fear—

Don’t fear—”

VI.

“It is all right now—

It is all right now—”

Are the words we hear when the sun peeps through

And the leaden clouds catch a tint of blue;

And the iron arms work hard and fast,

For we are in sight of the land at last.

And the engine seems as glad as we

That the ship is now from all danger free.

“It is all right now—

It is all right now—”

VII.

O brave engine, you little know

What to your faithful heart we owe.

You did your duty by day and night;

As well in the darkness as the light;

Never letting an hour go by,

Never stopping to question Why—

Showing what beauty and grace can be

In honest Toil and Fidelity.

Ребенок на судейском кресле.

Миссис Э. Чарльз.

[Декламация для двух учащихся.]

FIRST.

Where hast thou been toiling all day, sweetheart,

That thy brow is burdened and sad?

The Master’s work may make weary feet,

But it leaves the spirit glad.

SECOND.

No pleasant garden-toils were mine;

I have sat on the judgment-seat

Where the Master sits above, and calls

The children around His feet.

FIRST.

How camest thou on the judgment-seat?

Sweetheart, who set thee there?

’Tis a lonely and lofty seat for thee,

And well might fill thee with care.

SECOND.

I climbed on the judgment-seat myself,

I have sat there alone all day,

For it grieved me to see the children around

Idling their life away.

FIRST.

And what didst thou on the judgment-seat,

Sweetheart, what didst thou there?

Would the idlers heed thy childish voice?

Did the garden mend for thy care?

SECOND.

Nay, that grieved me more; I called and I cried,

But they left me there forlorn;

My voice was weak, and they heeded not,

Or they laughed my words to scorn.

FIRST.

Ah, the judgment-seat was not for thee,

The servants were not thine,

And the eyes which fix the praise and the blame

See farther than thine or mine.

SECOND.

Should I see the Master’s treasures lost,

The gifts that should feed his poor,

And not lift my voice—be it weak as it may—

And not be grievèd sore?

FIRST.

But how fared thy garden-plot, sweetheart,

Whilst thou sat on the judgment-seat?

Who watered thy roses and trained thy vines,

And kept them from careless feet?

SECOND.

Nay, that is saddest of all to me,

That is the saddest of all.

My vines are trailing, my roses are parched.

My lilies droop and fall.

FIRST.

Go back to thy garden-plot, sweetheart,

Go back till the evening falls,

And bind thy lilies and train thy vines

Till for thee the Master calls.

Go make thy garden fair as thou canst,

Thou workest never alone;

Perchance he whose plot is next to thine

Will see it and mend his own.

And the next shall copy his, sweetheart,

Till all grows fair and sweet;

And when the Master comes at eve

Happy faces His coming shall greet.

Then shall thy joy be full, sweetheart,

In thy garden so fair to see,

In the Master’s voice of praise for all,

In a look of His own for thee.

Два стакана.

К. Б. А.

[Декламация для двух учащихся.]

FIRST.

There sat two glasses filled to the brim

On a rich man’s table, rim to rim;

One was ruddy and red as blood,

And one was as clear as the crystal flood.

Said the glass of wine to the paler brother:

SECOND.

“Let us tell the tales of the past to each other;

I can tell of a banquet and revel and mirth,

Where the proudest and grandest souls on earth

Fell under my touch as though struck by blight;

For I was a king, and I ruled in might;

From the heads of kings I have torn the crown,

From the height of fame I have hurled men down,

I have blasted many an honored name;

I have taken virtue and given shame;

I have made the arm of the driver fail,

And sent the train from the iron rail;

I have made good ships go down at sea,

And the shrieks of the lost were sweet to me;

For they said, ‘Behold, how great you be!

Fame, strength, wealth, genius before you fall,

And your might and power are over all.’

Ho! ho! pale brother,” laughed the wine,

“Can you boast of deeds as great as mine?”

FIRST.

Said the water-glass: “I cannot boast

Of a king dethroned, or a murdered host;

But I can tell of a heart once sad,

By my crystal drops made light and glad;

Of thirsts I’ve quenched, and brows I’ve laved;

Of hands I have cooled, and souls I have saved;

I have slept in the sunshine and dropped from the sky,

And everywhere gladdened the landscape and eye;

I have eased the hot forehead of fever and pain,

I have made the parched meadows grow fertile with grain;

I can tell of the powerful wheel of the mill,

That ground out the flour and turned at my will;

I can tell of manhood debased by you,

That I have lifted and crowned anew.

I cheer, I help, I strengthen and aid;

I gladden the heart of man and maid;

I set the chained wine-captive free,

And all are better for knowing me.”

SECOND.

These are the tales they told each other,

The glass of wine and its paler brother,

As they sat together, filled to the brim,

On the rich man’s table, rim to rim.

Печаль моря.

Concert. I stood on the shore of the beautiful sea,

And the billows were rolling wild and free;

Onward they came with unfailing force,

Then backward turned in their restless course.

Ever and ever they rose and fell,

With heaving and surging and mighty swell:

Ever and ever sounded their roar,

Foaming and dashing against the shore.

Solo. Oh, when shall the ocean’s troubled breast

Calmly and quietly sink to rest?

When shall the waves’ wild murmurs cease

And the mighty waters be hushed in peace?

Concert. It cannot be quiet; it cannot rest.

There must be heaving on ocean’s breast,

The tide must ebb and the tide must flow

While the changing seasons come and go.

Oh, strangely glorious, beautiful sea,

Sounding forever mysteriously,

Why are thy billows still rolling on

With that wild and sad and musical tone?

Why is there never repose for thee

O mighty, murmuring, sounding sea?

Solo. Then the ocean’s voice I seemed to hear,

Mournfully, solemnly sounding near,

Telling of loved ones buried there,

Of the dying shriek and the dying prayer;

Telling of hearts still watching in vain

For those who shall never come back again;

Oh, no! the ocean can never rest

With such secrets hidden within its breast.

But a day shall come, a blessed day,

When earthly sorrow shall pass away,

When the hour of anguish shall turn to peace,

And even the roar of the waves shall cease.

Concert. But, oh! thou glorious, beautiful sea,

There is health, and joy, and delight in thee.

Solemnly, sweetly, I hear thy voice

Bidding me weep and yet rejoice:

Weep for the loved ones buried beneath,

Rejoice in Him who has conquered death;

Weep for the sorrowing, tempest-tossed,

Rejoice in Him who has saved the lost;

Weep for the sin and sorrow of strife,

Rejoice in the hope of eternal life!

Смерть нашего альманаха.

Преподобный Генри Уорд Бичер.

[Подборка для двенадцати учащихся.]

Январь. Тьма и свет правят одинаково. Снег на земле, холод в воздухе. Зима цветет морозными цветами. Старые звуки затихли в лесу и в воздухе. Насекомые мертвы, птицы улетели, листья погибли. Так Бог стер прошлое; так он расстелил землю, как неисписанную страницу, для нового года.

Февраль. По мере того как месяц идет, начинается его безмолвная работа, хотя бушуют штормы. Земля еще скрыта, но не мертва. Солнце приближается. Он шепчет слова избавления в уши каждого спящего семени и корня, лежащего под снегом. День открывается, но ночь закрывает землю своим морозным замком; но день неуклонно берет верх над ночью.

Март. Конфликт более бурный, но победа одержана. Мир просыпается. Доносятся голоса давно скрытых птиц. Запах почвы в воздухе. Угрюмый лед, отступая с открытого поля и всех солнечных мест, прокрался к северу от каждого забора и камня. Холмы и берега, обращенные на восток или юг, вздыхают об освобождении и начинают поднимать тысячи крошечных ладоней.

Апрель. Поющий месяц. Многие голоса многих птиц призывают к воскресению над могилами цветов, и они выходят. Иди, посмотри, что они потеряли. Что сделали с ними лед, снег и буря? Как они упали в землю, обнаженные и голые? Как они вышли, раскрываясь и прославляясь? Неужели так страшно лежать в могиле? В своем диком беге, сотрясаемая и бичуемая штормами по своей орбите, земля не растеряла никаких сокровищ. Рука, которая правит в апреле, правила в январе. Вы не потеряли то, что Бог только скрыл. Вы ничего не теряете в борьбе, в испытании, в горьком страдании.

Май. О месяц цветов! Соверши урожай цветов. Не будь скупым. Отыщи холодные и обиженные уголки, которые отвергли солнце, отбрасывая его лучи от презренного льда, и посади цветы даже там. Есть добро в худшем. Есть тепло в самом холодном. Безмолвное, полное надежды, недышащее солнце, которое не будет волноваться или унывать, но несет безмятежный лоб через незапятнанные небеса, наконец побеждает сами скалы, и лишайники растут и незаметно цветут. Что не сделает Время, которое несет в своем лоне Любовь?

Июнь. Отдых! Это беседка года. Сядь в ней. Ветры приносят аромат, леса поют тебе, земля показывает тебе все свои сокровища. Воздух полон сладости. Штормы — лишь как стаи могучих птиц, которые расправляют крылья и поют в высоком небе. Земля кричит небесам: «Бог здесь!» Небеса кричат земле: «Бог здесь!» Земля заявляет о нем, и его следы на море. О солнечные радости солнечного июня, как скоро вы будете опалены нетерпеливыми месяцами, приходящими, сжигая, с экватора!

Июль. Проснись! Умеренная жара, наполнившая воздух, яростно устремляется вперед, чтобы светиться и переполнять землю. Есть глубокие и недостижимые места, ради которых прощупывающее солнце пронзает вниз своими светящимися руками. Земля напьется жара, прежде чем узнает свою природу или свою силу. Тогда она принесет до предела сокровища своего лона. Ибо есть вещи, скрытые глубоко внизу, и глубокие вещи жизни не познаются, пока огонь не откроет их.

Август. Царствуй, ты, Огненный месяц! Ты также не уничтожишь землю, которую не смогли уничтожить морозы и лед. Лозы поникают, деревья шатаются, но каждую ночь роса жалеет их. Это месяц радости для радостных насекомых, самый густонаселенный и самый счастливый месяц. Воздух резонирует оркестрами насекомых, каждый из которых исполняет свою партию в великой гармонии природы. Август, ты — зрелость года, светящийся центр великого круга.

Сентябрь. В твоем сердце есть мысли о смерти. Ты совершаешь тайную работу и накапливаешь сокровища для другого года. Нерожденные почки-младенцы, за которыми ты ухаживаешь, — это больше, чем все живые листья. Твои одежды роскошны, но носятся со смягченной гордостью. Более дорогой, менее красивый, чем июнь, ты — месяц сердца. Только когда жара лета ушла, пока все его ростки остаются, мы познаем полноту жизни. Твои руки протянуты и сжимают светящуюся ладонь августа и пахнущую фруктами руку октября. Ты разделяешь их, и сам соткан из них обоих.

Октябрь. Сад года! Склони свои ветви к земле, благоухающей светящимися фруктами! Созревшие семена трясутся в своих стручках. Яблоки падают в самые тихие часы. Листья начинают опадать, когда нет ветра, и качаются в долгих колебаниях к земле, которой они касаются без звука, и лежат, глядя вверх, пока ветры не сгребут их и не сложат в углы заборов. Когда штормовые ветры проходят сквозь деревья, желтые листья тянутся, как искры ночью позади летящего двигателя. Леса стали тоньше, так что мы можем видеть небеса яснее, пока лежим, мечтая на еще теплом мху у поющего родника. Дни спокойны. Ночи безмятежны. Работа года завершена. Она идет в великолепном облачении, глядя на свой долгий труд, и ее безмятежный глаз говорит: «Это хорошо».

Ноябрь. Терпеливый наблюдатель, ты просишь отложить свои задачи. Жизнь для тебя теперь — только выполненная задача. В ночное время ты ложишься, и посланники зимы украшают тебя инеем для твоего погребения. Утро смотрит на твои драгоценности, и они погибают, пока оно смотрит. Не придешь ли ты, о декабрь?

Декабрь. Безмолвно месяц продвигается. Нечего разрушать, но многое нужно похоронить. Похорони же, ты, снег, сонно падающий сквозь тихий воздух, живые изгороди из листьев! Укутай свой холодный шерстяной покров вокруг ног дрожащих деревьев! Похорони все, что знал год, и пусть твои блестящие звезды, которые никогда не сияют так, как в твои самые морозные ночи, созерцают эту работу! Но знай, о месяц разрушения, что в твоем созвездии установлена та Звезда, чье восхождение — знак во веки веков, что есть жизнь в смерти! Ты — месяц воскресения. В тебе пришел Христос. Каждая звезда, которая смотрит вниз на твой труд и усилия погребения, знает, что все вещи выйдут снова. Штормы будут рыдать, пока не уснут. Молчание обретет голос. Смерть будет жить, Жизнь будет радоваться, Зима прорвется и расцветет в Весну, Весна наденет свое великолепное облачение и будет названа Летом. Это жизнь! это жизнь! в течение всего года!

Две эпитафии.

[Следующее может быть прочитано классом хором или двумя секциями класса. Это прекрасное упражнение на переход от мягкой к громкой Силе, от медленного к быстрому Темпу, от низкого к высокому Тону, от минорной к мажорной Интонации.]

I.

“Think of Death!” the grave-stones say,—

“Peace to Life’s mad striving!”

II.

But the church-yard daisies,—“Nay,

Think of Living!”

“Think of Life!” the sunbeams say,

O’er the dial flying;

I.

But the slanting shadows,—“Nay,

Think of Dying!”

“Think of Death!” the night birds say,

On the storm-blast driving;

II.

But the building swallows,—“Nay,

Think of Living!”

“Think of Life!” the broad winds say,

Through the old trees sighing;

I.

But the whirling leaf-dance,—“Nay,

Think of Dying!”

“Think of Death!” the sad bells say,

Fateful record giving;

II.

Clash the merry Yule-peal,—“Nay,

Think of Living!”

Concert. Dying, Living, glad or loath,

On God’s Rood relying;

Pray He fit us all for both—

Living, Dying!

From the German.

Водопад Лодор.

Роберт Саути.

[Для сольной и хоровой декламации.]

[Вариации в Силе, Темпе, Тоне, Качестве, эффекте стаккато и легато, которые должны быть сделаны в соответствии с идеей, выраженной разными словами.]

Solo.

“How does the water come down at Lodore?”

My little boy asked me

Thus, once on a time,

And moreover he tasked me

To tell him in rhyme.

Anon at the word

There first came one daughter,

And then came another

To second and third

The request of their brother,

And to hear how the water came down at Lodore,

So I told them in rhyme, for of rhymes I had store,

And ’twas in my vocation

For their recreation,

That so I should sing;

Because I was Laureate to them and the King.

Solo.

From its sources which well

In the tarn on the fell;

Through moss and through brake

It runs and it creeps

For a while till it sleeps

In its own little lake;

It runs through the reeds and away it proceeds

Through meadow and glade, in sun and in shade,

And through the wood-shelter, among crags in its flurry

Helter-skelter, hurry-skurry!

The cataract strong then plunges along,

Striking and raging as if a war waging

Its caverns and rocks among.

Concert.

Rising and leaping,

Sinking and creeping,

Flying and flinging,

Writhing and ringing,

Spouting and frisking,

Turning and twisting,—

Solo.

Dizzying and deafening the ear with its sound.

Concert.

And shocking and rocking,

And darting and parting,

And rattling and battling,

And shaking and quaking,

And pouring and roaring,

And waving and raving,

And dropping and hopping,

And working and jerking,

And moaning and groaning.

And falling and brawling and sprawling,

And sprinkling and twinkling and wrinkling,

And sounding and bounding and rounding,

And bubbling and rumbling and tumbling,

And clattering and battering and shattering.

And rushing and flushing and brushing and gushing,

And flapping and rapping and clapping and slapping,

And curling and whirling and furling and twirling,

And thumping and plumping and bumping and jumping,

And dashing and flashing and splashing and crashing—

Solo.

And so never ending, but always descending,

Sounds and motions for ever and ever are blending

All at once, and all o’er, with a mighty uproar,

And this way the water comes down at Lodore.

Кавалерийская песня.

Эдмунд К. Стедман.

[Для декламации мальчиков.]

I.

Our good steeds snuff the winter air,

Our pulses with their purpose tingle;

The foeman’s fires are twinkling there;

He leaps to hear our sabers jingle.

HALT!

Each carbine send its whizzing ball;

Now cling! clang! forward, all,

Into the fight!

II.

Dash on beneath the smoking dome;

Through level lightnings gallop nearer!

One look to Heaven. No thoughts of home;

The guidons that we bear are dearer.

CHARGE!

Cling! clang! forward, all!

Heaven help those whose horses fall!

Cut left and right!

III.

They flee before our fierce attack!

They fall! they spread in broken surges.

Now, comrades, bear our wounded back,

And leave the foeman to his dirges.

WHEEL!

The bugles sound the swift recall;

Cling! clang! backward, all!

Home, and good-night!

ДЕКЛАМАЦИИ ДЛЯ МУЗЫКИ.

Анжелюс.

Фрэнсис Л. Мейс.

[Для музыкального сопровождения пианиссимо.]

Ring soft across the dying day,

Angelus!

Across the amber-tinted bay,

The meadow flushed with sunset ray,—

Ring out, and float, and melt away,

Angelus.

The day of toil seems long ago,

Angelus;

While through the deepening vesper glow,

Far up where holy lilies blow,

Thy beckoning bell-notes rise and flow,

Angelus.

Through dazzling curtains of the west,

Angelus!

We see a shrine in roses dressed,

And lifted high in vision blest,

Our very heart-throb is confessed,

Angelus.

Oh, has an angel touched the bell,

Angelus?

For now upon its parting swell

All sorrow seems to sing farewell,

There falls a peace no words can tell,

Angelus!

Песня надежды.

Хелен М. Уинслоу.

The golden dreams of youth

Assume a guise of truth

Which age keeps never,

For Hope’s voice singeth ever,

“Oh, youth and strong endeavor,

Can win the highest good forever.”

Love’s subtle intuition

Divines life’s glad fruition,

Distrusting never;

And sweetly Hope sings ever,

“True love and sweet endeavor

Shall hold the highest good forever.”

Love’s sacred tryst is broken,

Heart-breaking words are spoken

Her bonds to sever;

But still Hope singeth ever,

“Brave heart and strong endeavor

Must find the highest good forever.”

Pale hands are crossed in death;

Gone is the quivering breath;

And still a low voice never

Stops echoing, echoing ever,

“Brave heart and strong endeavor

Have won the highest good forever.”

Восход солнца еще никогда нас не подводил.

Миссис Селия Тэкстер.

Upon the sadness of the sea

The sunset broods regretfully;

From the far, lonely spaces, slow

Withdraws the wistful after-glow.

So out of life the splendor dies;

So darken all the happy skies;

So gathers twilight, cold and stern—

But overhead the planets burn.

And up the east another day

Shall chase the bitter dark away;

What though our eyes with tears be wet?

The sunrise never failed us yet!

The blush of dawn may yet restore

Our light, and hope, and joy, once more.

Sad soul, take comfort, nor forget

That sunrise never failed us yet!

Зимняя песня.

[С легким, бегущим аккомпанементом стаккато и легато.]

Oh, summer has the roses

And the laughing, light south wind,

And the merry meadows lined

With dewy, dancing posies;

But winter has the sprites

And the witching frosty nights.

Oh, summer has the splendor

Of the corn-fields wide and deep,

Where the scarlet poppies sleep

And wary shadows wander;

But winter fields are rare

With diamonds everywhere.

Oh, summer has the wild bees,

And the ringing, singing note

In the robin’s tuneful throat,

And the leaf-talk in the trees;

But winter has the chime

Of the merry Christmas time.

Oh, summer has the luster

Of the sunbeams warm and bright,

And rains that fall at night

Where reeds and lilies cluster;

But deep in winter’s snow

The fires of Christmas glow.

St. Nicholas.

Хоровая репетиция.

Волстан Дикси.

Oh, it was a musical old Beetle!

And oh, it was a honey-throated Bee!

But the dandified young Hopper,

He couldn’t sing it proper,

And the Cricket—out of tune was he.

They sung and they sung,

And the harebells swung

A tinkling obligato in the breeze;

While the Beetle, singing-master,

Tried to make them sing it faster,

By patting off the tempo on his knees.

And oh! it was a Robin overheard them,

Who happened out a-walking in the glade,

And he laughed in every feather

When they tried to sing together

At the funny little noises that they made.

He listened and he listened,

And his eyes they fairly glistened

As the Bee so sweetly bumbled out the air;

But the Cricket struck another,

And the Robin thought he’d smother

Trying not to let them know that he was there.

Then oh, the Bee declared that “It was shameful!”

And angrily sipped honey from a comb;

“She was ruining her throat

And wouldn’t sing another note

Until the others studied it at home!”

The Cricket said that he

Never could keep in the key

When the wind was blowing that way from the south,

And young Hopper made excuses

In reply to these abuses,

That he had too much molasses in his mouth.

Then oh! the beetle-headed old conductor

Arose and made a few remarks in turn;

“The soprano is so vicious

And affairs so unpropitious,

The best thing we can do is to adjourn.

“Taking everything together,

The molasses and the weather,

And the fact that we can’t any of us sing,

There is quite sufficient reason

That we wait another season

And postpone our little concert till the spring!”

Скала веков.

[Цитаты можно петь или декламировать. Мелодию следует проиграть один раз перед началом декламации. Аккомпанемент, пианиссимо, должен проходить через все стихотворение, будучи определенным, и пиано только на цитируемых строках.]

“Rock of ages, cleft for me,”

Thoughtlessly the maiden sung,

Fell the words unconsciously

From her girlish, gleeful tongue;

Sang as little children sing;

Sang as sing the birds in June;

Fell the words like light leaves down

On the current of the tune—

“Rock of ages, cleft for me,

Let me hide myself in Thee.”

“Let me hide myself in Thee,”—

Felt her soul no need to hide;

Sweet the song as song could be,

And she had no thought beside.

All the words unheedingly

Fell from lips untouched by care,

Dreaming not that they might be

On some other lips a prayer—

“Rock of ages, cleft for me,

Let me hide myself in Thee.”

“Rock of ages, cleft for me,”

’Twas a woman sung them now,

Pleadingly and prayerfully;

Every word her heart did know.

Rose the song, as a storm-tossed bird

Beats with weary wings the air;

Every note with sorrow stirred—

Every syllable a prayer—

“Rock of ages, cleft for me,

Let me hide myself in Thee.”

“Rock of ages, cleft for me,”

Lips grown aged sung the hymn

Trustingly and tenderly—

Voice grown weak and eyes grown dim.

“Let me hide myself in Thee,”

Trembling though the voice and low,

Rose the sweet strain peacefully

Like a river in its flow.

Sang as only they can sing

Who life’s thorny paths have passed;

Sang as only they can sing

Who behold the promised rest—

“Rock of ages, cleft for me,

Let me hide myself in Thee.”

“Rock of ages, cleft for me,”

Sung above a coffin-lid;

Underneath all restfully

All life’s joys and sorrows hid.

Nevermore, O storm-tossed soul,

Nevermore, from wind or tide,

Nevermore from billows’ roll

Wilt thou need thyself to hide.

Could the sightless, sunken eyes,

Closed beneath the soft gray hair,

Could the mute and stiffened lips

Move again in pleading prayer—

Still, aye still, the words would be,

“Let me hide myself in Thee.”

Дни рождения поэтов.

Благословение поэтов. — Я думаю, это великое благо, которое Небеса даруют любой нации, когда посылают среди людей настоящего поэта, такого как Лонгфелло или Уиттьер. Я не могу понять, почему мы принимаем этот дар так холодно. В некоторых стихотворениях Уиттьера можно почти услышать шелест страниц старой семейной Библии, а в строках Лонгфелло можно слушать дождь на крыше, как вы слышали его, лежа в своей комнате в детстве. Мне действительно кажется, что вся поэтическая атмосфера нашего времени была наполнена новым ароматом Уиттьером и Лонгфелло. Они научили нас заново ценить самые высокие добродетели и самые скромные благодеяния. По праву их можно назвать «Нашими поэтами домашнего очага». Вы можете называть их первичными или вторичными, если хотите; но их движущая сила остается неугасимой и неоспоримой, а их слова высечены в сердцах по всему человеческому миру. — Джеймс Т. Филдс.

УИЛЬЯМ КАЛЛЕН БРАЙАНТ.

Родился 3 ноября 1794 г. Умер 12 июня 1878 г.

Уильям Каллен Брайант.

Фиц-Грин Халлек.

Bryant, whose songs are thoughts that bless

The heart,—its teachers and its joy,—

As mothers blend with their caress

Lessons of truth and gentleness

And virtue for the listening boy.

Spring’s lovelier flowers for many a day

Have blossomed on his wandering way;

Beings of beauty and decay,

They slumber in their autumn tomb;

But those that graced his own Green River

And wreathed the lattice of his home,

Charmed by his song from mortal doom,

Bloom on, and will bloom on forever.

У Брайанта была удивительная память. Его знакомство с английскими поэтами было таково, что в море, где он всегда был слишком болен, чтобы много читать, он коротал время, декламируя страницу за страницей из любимых стихотворений. Он уверял меня, что, как бы ни было долго путешествие, он никогда не исчерпывал свои ресурсы. Он был почти так же хорошо знаком с языками и литературами Германии, Франции и Испании, Греции и Рима. Он говорил на всех живых языках, кроме греческого, с легкостью и правильностью. — Джон Бигелоу.

Имя Брайанта не может быть упомянуто ни одним другом американской литературы без уважения, а также восхищения. Влияние, которое он имеет на самые глубокие чувства своих соотечественников, следует отнести к подлинности, деликатности, глубине и чистоте его чувств. Он настолько подлинный, что не свидетельствует ни о чем в пейзаже или человеческой жизни, чего он не осознал бы непосредственно лично. Он следует первобытному уклону своей природы, а не капризам фантазии. Его произведения всегда оставляют впечатление того, что они родились, а не были изготовлены или сделаны. — Эдвин П. Уиппл.

Слава этого человека в том, что его характер затмил даже его великий талант и его широкую известность. Выдающийся в равной степени своими природными дарованиями и своим совершенным образованием, своим поэтическим вдохновением и своим изысканным искусством, он сегодня почитаем и любим еще больше за свою безупречную чистоту жизни, свою непоколебимую прямоту воли, свою преданность высшим интересам своей расы, свой нелицемерный патриотизм и свою широкую человечность. — Преподобный Генри У. Беллоуз.

Когда умер Купер, беспокойный город замер, чтобы услышать слова Брайанта о похвале и дружбе. Когда Ирвинг последовал за Купером, все сердца обратились к Брайанту. Теперь Брайант последовал за Купером и Ирвингом, последний из того раннего триумвирата американской литературы. Широкий и простой контур его характера и карьеры стал повсеместно знакомым, как гора или море. Патриарх нашей литературы, старейший из наших поэтов, он чувствовал магию человеческого сочувствия, импульс своей страны, политический гений своей расы и был общественным политическим лидером. — Джордж Уильям Кертис.

Алфавит Брайанта.

Alike, beneath thine eye,

The deeds of darkness and of light are done;

High towards the star-lit sky

Towns blaze, the smoke of battle blots the sun.

Hymn to the North Star.

Beneath the forest’s skirt I rest,

Whose branching pines rise dark and high,

And hear the breezes of the West

Among the thread-like foliage sigh.

The West Wind.

Calm rose afar the city spires, and thence

Came the deep murmur of its throng of men;

And as its grateful odors met thy sense,

They seemed the perfumes of thy native fen.

To a Mosquito.

Darker—still darker! the whirlwinds bear

The dust of the plains to the middle air;

And hark to the crashing, long and loud,

Of the chariot of God, in the thunder-cloud!

The Hurricane.

Enough of drought has parched the year, and scared

The land with dread of famine. Autumn, yet,

Shall make men glad with unexpected fruits.

The Conjunction of Jupiter and Venus.

Far back in the ages,

The plow with wreaths was crowned;

The hands of kings and sages

Entwined the chaplet round.

Ode for an Agricultural Celebration.

Glide on in your beauty, ye youthful spheres,

To weave the dance that measures the years;

Glide on, in the glory and gladness sent

To the furthest wall of the firmament.

Song of the Stars.

Hear, Father, hear thy faint afflicted flock

Cry to thee, from the desert and the rock;

While those who seek to slay thy children, hold

Blasphemous worship under roofs of gold.

Hymn of the Waldenses.

I know where the timid fawn abides

In the depths of the shaded dell,

Where the leaves are broad, and the thicket hides

From the eye of the hunter well.

An Indian Story.

Journeying, in long serenity, away

In such a bright, late quiet, would that I

Might wear out life like thee!

October.

Knit they the gentle ties which long

These Sister States were proud to wear,

And forged the kindly links so strong

For idle hands in sport to tear?

Not Yet.

Lament who will, in fruitless tears,

The speed with which our moments fly;

I sigh not over vanished years,

But watch the years that hasten by.

The Lapse of Time.

Might but a little part,

A wandering breath, of that high melody

Descend into my heart,

And change it till it be

Transformed and swallowed up, O love, in thee!

The Life of the Blessed.

Not from the sands or cloven rocks,

Thou rapid Arve! thy waters flow;

Nor earth, within her bosom, locks

Thy dark unfathomed wells below.

To the River Arve.

Oh, deem not they are blest alone

Whose lives a peaceful tenor keep;

The Power who pities man has shown

A blessing for the eyes that weep.

“Blessed are they that Mourn.”

Peace to the just man’s memory; let it grow

Greener with years, and blossom through the flight

Of ages.

The Ages.

——the great deep

Quivered and shook, as shakes the glimmering air

Above a furnace.

Sella.

Raise, then, the hymn to Death. Deliverer!

God hath anointed thee to free the oppressed

And crush the oppressor.

Hymn to Death.

Seek’st thou the plashy brink

Of weedy lake, or marge of river wide,

Or where the rocking billows rise and sink

On the chafed ocean side?

To a Waterfall.

Thou unrelenting Past!

Strong are the barriers round thy dark domain

And fetters, sure and fast,

Hold all that enter thy unbreathing reign.

The Past.

Upon the mountain’s distant head

With trackless snows forever white,

Where all is still, and cold, and dead,

Late shines the day’s departing light.

“Upon the Mountain’s Distant Head.”

Violets spring in the soft May shower;

There, in the summer breezes, wave

Crimson phlox and moccasin flower.

The Maiden’s Sorrow.

Welcome to grasp of friendly hands; to prayers

Offered where crowds in reverent worship come

Or softly breathed amid the tender cares

And loving inmates of thy quiet home.

The Life that Is.

Alexis calls me cruel;

The rifted crags that hold

The gathered ice of winter,

He says, are not more cold.

Song from the Spanish.

Yet these sweet sounds of the early season

And these fair sights of its sunny days,

Are only sweet when we fondly listen,

And only fair when we fondly gaze.

An Invitation to the Country.

Leave Zelinda altogether,

Whom thou leavest oft and long,

And in the life thou lovest

Forget whom thou dost wrong.

The Alcayde of Molina.

Третье ноября.

On my cornice linger the ripe, black grapes ungathered;

Children fill the groves with the echoes of their glee,

Gathering tawny chestnuts, and shouting when beside them

Drop the heavy fruit of the tall black walnut tree.

Glorious are the woods in their latest gold and crimson,

Yet our full-leaved willows are in their freshest green,

Such a kindly autumn, so mercifully dealing

With the growths of summer, I never yet have seen.

Like this kindly season may life’s decline come o’er me;

Past is manhood’s summer, the frosty months are here;

Yet be genial airs, and a pleasant sunshine left me,

Leaf, and fruit, and blossom, to mark the closing year.

Ночное путешествие реки.

O darkling River! Through the night I hear

Thy wavelets rippling on the pebbly beach;

I hear thy current stir the rustling sedge

That skirts thy bed; thou intermittest not

Thine everlasting journey, drawing on

A silvery train from many a woodland spring

And mountain brook. The dweller by thy side,

Who moored his little boat upon thy beach,

Though all the waters that upbore it then

Have slid away o’er night, shall find, at noon

Thy channels filled with waters freshly drawn

From distant cliffs and hollows, where the rill

Comes up amid the water-flags. All night

Thou givest moisture to the thirsty roots

Of the lithe willow and overhanging plane,

And cherishest the herbage of thy bank,

Spotted with little flowers, and sendeth up

Perpetually the vapors from thy face,

To steep the hills with dew, or darken heaven

With drifting clouds, that trail the shadowy shower.

Ураган.

Lord of the winds! I feel thee nigh,

I know thy breath in the burning sky!

And I wait, with a thrill in every vein,

For the coming of the hurricane!

And lo! on the wing of the heavy gales,

Through the boundless arch of heaven he sails.

Silent and slow, and terribly strong,

The mighty shadow is borne along,

Like the dark eternity to come;

While the world below, dismayed and dumb,

Through the calm of the thick, hot atmosphere

Looks up at its gloomy folds with fear.

* * * * *

He is come! he is come! Do ye not behold

His ample robes on the wind unrolled?

Giant of air! we bid thee hail!—

How his gray skirts toss in the whirling gale!

How his huge and writhing arms are bent

To clasp the zone of the firmament,

And fold, at length, in their dark embrace,

From mountain to mountain the visible space!

Darker—still darker! the whirlwinds bear

The dust of the plains to the middle air;

And hark to the crashing, long and loud,

Of the chariot of God in the thunder-cloud!

You may trace its path by the flashes that start

From the rapid wheels where’er they dart,

As the fire-bolts leap to the world below,

And flood the skies with a lurid glow.

Грин-Ривер.

Yet pure its waters—its shallows are bright

With colored pebbles and sparkles of light,

And clear the depth where its eddies play,

And dimples deepen and whirl away,

And the plane-tree’s speckled arms o’ershoot

The swifter current that mines its root,

Through whose shifting waves as you walk the hill,

The quivering glimmer of sun and rill

With a sudden flash on the eye is thrown,

Like the ray that streams from the diamond stone!

Oh, loveliest there the spring days come,

With blossoms, and birds, and wild bees’ hum;

The flowers of summer are fairest there,

And freshest the breath of the summer air;

And sweetest the golden autumn day

In silence and sunshine glides away.

Фиалка.

When birchen buds begin to swell,

And woods the bluebirds’ warble know,

The little violet’s modest bell

Peeps from the last year’s leaves below.

Oft in the sunless April day

Thy early smile has stayed my walk;

But midst the gorgeous blooms of May

I passed thee on thy humble stalk.

So they who climb to wealth forget

The friends in darker fortunes tried;

I copied them, but I regret

That I should ape the ways of pride.

РАЛЬФ УОЛДО ЭМЕРСОН.

Родился 25 мая 1803 г. Умер 27 апреля 1882 г.

Эмерсон.

Миссис Э. К. Кинни.

Dear Nature’s child, he nestled close to her!

She to his heart had whispered deeper things

Than science from the wells of learning brings.

His still small voice the human soul could stir,

For Nature made him her interpreter.

And gave her favorite son far-reaching wings;

He soared and sang as Heaven’s lark only sings,

Devout in praise, Truth’s truest worshiper.

With eyes anointed, in his upward flight

He quick discerned what was divine in men,

Reading the humblest spirit’s tongue aright.

O Prophet, Poet, Leader! in thy light

How many saw beyond their natural ken,

Who follow now the star that led thee then!

Сочинения Эмерсона требуют размышления от читателя. Они требуют, чтобы человек остановился и задал вопросы, перевел то, что прочитал, на свой собственный обычный язык и снова спросил, правда ли это. Никто не должен читать Эмерсона, кто не готов к тому, чтобы его собственная слабость была раскрыта перед ним, и кто не готов также проверить то, что он находит, по стандарту, который выше и писателя, и читателя. — Хорас Э. Скаддер.

Существуют живые организмы настолько прозрачные, что мы можем видеть, как бьются их сердца и течет их кровь через их стеклянные ткани. Настолько прозрачной была жизнь Эмерсона; настолько ясно истинная природа человека просвечивала сквозь нее. То, чему он учил других быть, он был сам. Его глубокая и милая человечность завоевала ему любовь и почтение повсюду среди тех, чьи натуры были способны откликнуться на самые высокие проявления характера. — Оливер Уэнделл Холмс.

Хотя Эмерсон достиг преклонного возраста, мы не были готовы расстаться с ним. Он был важным другом, спутником, сородичем, согражданином до самого конца; путником, которого все были рады встретить; тем, чьим врагом никто не мог оставаться; очарователем, чьих чар нельзя было избежать. С его воображением вместо глаза Эмерсон был провидцем, и он уважал восприятие в себе и других, будучи таким же быстрым и радостным цитировать их восприятия, как и объявлять свои собственные. Он отмечает, цитирует и восхваляет каждую крупицу прозрения или рябь новостей над океаном, который вздымается от неизвестного берега, к которому он плывет. — Преподобный К. А. Бартол.

Вера Эмерсона в Америку оправдана, доверяем ли мы способностям отдельной души или наши ожидания произрастают из обещаний новой цивилизации. Америка объединяет народы мира так, как не делала этого ни одна нация и ни одна эпоха прежде, и надежда Эмерсона на Америку, возможно, еще будет оправдана литературой, находящейся в гармонии с новым временем. — Джордж Уиллис Кук.

Долго, очень долго мы в Индии слышали его имя и знали о его репутации. Мы гадали, что он за человек. Когда я наконец ступил на ваш континент, как был бы я счастлив сесть у его ног и поведать ему историю нашего горя и унижения! Но он уже отошел ко сну, и вместо того, чтобы коснуться его теплой руки, благословившей столь многих паломников, я мог лишь поцеловать холодную пыль его безымянной могилы на кладбище в Конкорде. — Протап Чандер Музумдар.

Эмерсоновская азбука.

Всякая правильная деятельность любезна. Я никогда не чувствую, что кто-то занимает мое место, но причина, по которой у меня нет того, чего я желаю, заключается в том, что мне не хватает способности, которая дает на это право. Всякая духовная или реальная сила создает свое собственное место. — Аристократия.

By right or wrong,

Lands and goods go to the strong,

Property will brutely draw

Still to the proprietor;

Silver to silver creep and wind,

And kind to kind.

The Celestial Love.

Come see the northwind’s masonry:

Out of an unseen quarry evermore

Furnished with tile, the fierce artificer

Curves his white bastions with projected roof.

The Snow-storm.

Не жалейте давать романы в руки молодежи в качестве редкого отдыха и эксперимента; но, прежде всего, хорошую поэзию всех видов: эпос, трагедию, лирику. — Образование.

Европа всегда была обязана восточному гению своими божественными импульсами. То, что говорили те святые барды, все здравомыслящие люди находили приятным и истинным. — Обращение к студентам богословия.

For Nature ever faithful is

To such as trust her faithfulness.

Woodnotes.

Gentle pilgrim, if thou know

The gamut old of Pan,

And how the hills began,

The frank blessings of the hill

Fall on thee, as fall they will.

Monadnoc.

Велик тот, кто приносит больше всего пользы. Низко — и это единственная низкая вещь во вселенной — получать одолжения и не оказывать никаких. — Компенсация.

Insect lover of the sun,

Joy of thy dominion;

Sailor of the atmosphere,

Swimmer through the waves of air.

The Humble-bee.

Иисус поражает и подавляет чувственных людей. Они не могут связать Его с историей или примирить Его с самими собой. — История.

Knowest thou that wove yon wood-bird’s nest

Of leaves, and feathers from her breast?

Or how the fish outbuilt her shell,

Painting with morn each annual shell?

The Problem.

Пусть человек контролирует привычку к расходам. Пусть он увидит, что столько же мудрости может быть потрачено на частную экономию, сколько и на империю, и столько же мудрости может быть извлечено из нее. — Благоразумие.

Man was made of solid earth,

Child and brother from his birth;

Tethered by a liquid cord

Of blood through veins of kindred poured.

The Celestial Love.

Никто не может узнать того, к изучению чего он не подготовлен, как бы близко к его глазам ни находился объект. Химик может рассказать свои самые ценные секреты плотнику, но тот не станет от этого мудрее. — Духовные законы.

One harvest from thy field

Homeward brought the oxen strong;

A second crop thine acres yield

Which I gather in a song.

The Apology.

Люди иногда говорят: «Посмотрите, что я преодолел; посмотрите, как я бодр; посмотрите, как полностью я восторжествовал над этими черными событиями». Но не в том случае, если они все еще напоминают мне о черном событии. — Круги.

Queen of things! I dare not die

In Being’s deeps past ear and eye;

Lest there I find the same deceiver

And be the sport of Fate forever.

Ode to Beauty.

River and rose and crag and bird,

Frost and sun and eldest night,

To me their aid preferred,

To me their comfort plight.

Hermione.

Спартанцы, стоики, герои, святые и боги используют короткую и утвердительную речь. Они никогда не теряют равновесия. Как только они начинают напыщенно разглагольствовать и приукрашивать, находя, что истины им недостаточно, в них уже началось размягчение мозга. — Превосходная степень.

Teach me your mood, O patient stars!

Who climb each night the ancient sky,

Leaving on space no shade, no scars,

No trace of age, no fear to die.

The Poet.

Поддерживаемые и окруженные этой всесозидающей природой, мягкой и текучей, как облако или воздух, почему мы должны быть такими закоренелыми педантами и преувеличивать значение нескольких форм? — История.

Virtue runs before the Muse,

And defies her skill;

She is rapt, and doth refuse

To wait a painters will.

Loss and Gain.

Мудрая, культурная, доброжелательная беседа — это последний цветок цивилизации и лучший результат, который может предложить нам жизнь, — чаша для богов, не знающая раскаяния. Беседа — это наш отчет о самих себе. — Женщина.

Отрывок из «Компенсации».

История преследований — это история попыток обмануть природу, заставить воду течь в гору, свить веревку из песка. Не имеет значения, много ли действующих лиц или одно, тиран или толпа. Мученика нельзя обесчестить. Каждый нанесенный удар — это язык пламени; каждая тюрьма — более прославленное жилище; каждая сожженная книга или дом просвещают мир; каждое подавленное или вычеркнутое слово отдается эхом по всей земле из края в край. Часы здравомыслия и размышлений всегда приходят к сообществам, как и к отдельным людям, когда истина становится видна, а мученики оправданы.

Бой при Конкорде.

By the rude bridge that arched the flood,

Their flag to April’s breeze unfurled.

Here once the embattled farmers stood

And fired the shot heard round the world.

The foe has long in silence slept:

Alike the conqueror silent sleeps;

And time the ruined bridge has swept

Down the dark stream which seaward creeps.

On this green bank, by this soft stream,

We set to-day a votive stone,

That memory may their deed redeem,

When like our sires our sons are gone.

Отрывок из «Трудов и дней».

Прекрасная басня о преимуществе характера над талантом — греческая легенда о споре Зевса и Феба. Феб бросил вызов богам и сказал: «Кто перестреляет далеко разящего Аполлона?» Зевс ответил: «Я». Марс потряс жребии в своем шлеме, и жребий Аполлона выскочил первым. Аполлон натянул лук и пустил стрелу на крайний запад. Тогда поднялся Зевс, одним шагом преодолел все расстояние и сказал: «Куда же мне стрелять? Места не осталось». Так приз лучника был присужден тому, кто не натягивал лука.

Искусство.

Give to barrows, trays, and pans

Grace and glimmer of romance;

Bring the moonlight into noon

Hid in gleaming piles of stone;

On the city’s pavèd street

Plant gardens lined with lilac sweet,

Let spouting fountains cool the air,

Singing in the sun-baked square;

Let statue, picture, park, and hall,

Ballad, flag, and festival,

The past restore, the day adorn,

And make each morrow a new morn.

’Tis the privilege of Art

Thus to play its cheerful part.

Родора.

Rhodora! if the sages ask thee why

This charm is wasted on the earth and sky,

Tell them, dear, that if eyes were made for seeing

Then beauty is its own excuse for being.

Why thou wert there, O rival of the rose!

I never thought to ask; I never knew,

But in my simple ignorance suppose

The self-same Power that brought me here, brought you.

ОЛИВЕР УЭНДЕЛЛ ХОЛМС.

Родился 29 августа 1809 г.

Наш автократ.

Джон Г. Уиттьер.

His laurels fresh from song and lay,

Romance and art, so young withal

At heart, we scarcely dare to say

We keep his seventieth festival.

His still the keen analysis

Of men and moods, electric wit,

Free play of mirth, and tenderness

To heal the slightest wound from it.

And his the pathos touching all

Life’s sins and sorrows and regrets,

Its hopes and fears, its final call

And rest beneath the violets.

His sparkling surface scarce betrays

The thoughtful tide beneath it rolled;

The wisdom of the latter days

And tender memories of the old.

Though now unnumbered guests surround

The table that he rules at will,

Its autocrat, however crowned,

Is but our friend and comrade still.

Long may he live to sing for us

The songs that stay the flight of time,

And like his Chambered Nautilus,

To holier heights of beauty climb.

3 декабря 1879 г.

Я думаю, что никто из нас не сможет понять смысл и масштаб трудов доктора Холмса, если мы не заметим, что главной работой его жизни было изучение и преподавание точной науки, благородной науки анатомии. И давайте почтим его сегодня, не забывая — как они никогда не могут быть забыты — его стихи, его эссе, как благородного представителя профессии ученого и преподавателя. — Чарльз У. Элиот.

То, что человек делает легко, обычно является его сильной стороной, хотя могут пройти годы, прежде чем он это обнаружит. Ранние произведения Холмса, по большей части студенческие стихи, были лучше в своем роде, чем те, что были написаны в юности некоторыми его современниками в лучшем роде. Чем скромнее тип, тем быстрее развитие. Молодой поэт имел помощь подходящей среды; жизнь в Гарварде была именно тем, что нужно, чтобы раскрыть его талант. В нем не было ничего от лесного дрозда; его характер не был замкнутым и рефлексивным, не был он и угрюмо интроспективным — он процветал в общении, и он искал аудиторию среди своих товарищей так же легко, как они искали его в качестве тамады. — Фрэнсис Х. Андервуд.

Нигде в томах Холмса не найдешь сырых и неоформленных мыслей. Он пишет так же ясно, как мыслит. Его предложения выходят из-под его пера четкими. Язык его прозы — чистый классический английский. Его стиль прост, прям, убедителен; богат в том смысле, что он, по-видимому, никогда не подводит, приходя спонтанно в нужный момент и в самой подходящей форме; но не настолько избыточен, чтобы затмевать мысль. Обсуждает ли он медицинский тезис, читает ли лирику однокурсникам и литературным друзьям на юбилейном обеде, набрасывает ли характер в романе или играет роль автократа за столом для завтрака, он неизменно действует эффективно на тех, кто его слышит или читает. — Преподобный Рэй Палмер.

Холмс превосходит других как автор юмористической поэзии. Его неюмористические стихи полны прекрасных отрывков, как мы увидим, но они не обладают тем же уникальным ароматом оригинальности. В одной из крупных лондонских газет не так давно было редакционно заявлено, что ни один современный американский писатель не развлекал и не просвещал островной ум так, как это делал Холмс. Самая очаровательная черта его печатной и устной беседы заключается в том, что он устанавливает отношение симпатии между собой и своими слушателями, выражая за них те общие, повседневные мысли, которые мы все думаем, но редко произносим. — Уильям Слоун Кеннеди.

Грация и веселость, пафос и мелодичность, остроумие, искренность и проницательный смысл его произведений отвели Холмсу место, и солнечное место, в народном сердце. В его счастливый день рождения за столом сидела не Бостон, а вся страна. Это было не городское собрание, а национальный конгресс. Автократ — не мэр, а император, и тост дня был тостом признательных сердец и великодушных душ далеко за пределами шума Атлантики. «Автократ завтрака; о царь, живи вечно!» — Джордж Уильям Кертис.

Холмсовская азбука.

Along its front no sabers shine,

No blood-red pennons wave;

Its banner bears the single line,

“Our duty is to save.”

The Two Armies.

Bring bellows for the panting winds,

Hang up a lantern by the moon;

And give the nightingale a fife,

And lend the eagle a balloon.

The Meeting of the Dryads.

Child of the plowshare, smile;

Boy of the counter, grieve not,

Though muses round thy trundle-bed

Their broidered tissue weave not.

The Poet’s Lot.

Dear friends, who are listening so sweetly the while

With your lips double-reefed in a snug little smile,

I leave you two fables, both drawn from the deep,—

The shells you can drop, but the pearls you may keep.

Verses for After-dinner.

Each moment fainter wave the fields

And wider rolls the sea;

The mist grows dark,—the sun goes down,—

Day breaks,—and where are we?

Departed Days.

Цветы будут расцветать снова и снова в стихах, как и на летних полях, до скончания времен, всегда старые и всегда новые. Почему мы должны больше стесняться повторяться, чем весна уставать от цветения или ночь от звезд? — Автократ завтрака.

God of all nations! Sovereign Lord!

In Thy dread name we draw the sword,

We lift the starry flag on high

That fills with light our stormy sky.

Army Hymn.

How patient Nature smiles at Fame!