«Платон и другие сподвижники Сократа»

212 Aristotel. De Cœlo, iii. 2, 3, p. 300, b. 9. Λευκίππῳ καὶ Δήμοκριτῳ, τοῖς λέγουσιν ἀεὶ κινεῖσθαι, τὰ πρῶτα σώματα и т. д. (Physic. viii. 3, 3, p. 253, b. 12, viii. 9, p. 265, b. 23; Cicero, De Finib. i. 6, 17.)

213 Aristot. Generat. Animal. ii. 6, p. 742, b. 20; Physic. viii. 1, p. 252, b. 32.

Аристотель винит Демокрита за то, что он таким образом соглашается с общим ходом природы как ультиматумом, и за пропуск всякой ссылки на конечные причины. М. Лафест в хорошей диссертации Sur la Philosophie Atomistique (Paris, 1833, p. 78) показывает, что это в точности ультиматум естествоиспытателей наших дней. «Происходило ли явление, если его спрашивали о причине, он (Демокрит) отвечал: «Вещь происходит так, потому что она всегда происходила так». Это, другими словами, единственный ответ, который дают еще сегодня натуралисты. Согласно им, камень, когда он не поддерживается, падает в силу закона тяжести. Что такое закон тяжести? Обобщение этого факта, многократно наблюдавшегося, что камень падает, когда он не поддерживается. Явление в частном случае происходит так, потому что всегда оно происходило так. Принцип, который подразумевает объяснение современных натуралистов, — это принцип Демокрита, что природа остается постоянной по отношению к себе. Предложение Демокрита — «Такое явление имеет место таким образом, потому что всегда оно имело место таким же образом» — есть первая форма, которую принял принцип стабильности естественных законов».

214 Аристотель (Physic. ii. 4, p. 196, a. 25) говорит, что Демокрит (он, кажется, имеет в виду Демокрита) описывал движение атомов для формирования космической системы как происшедшее ἀπὸ τοῦ αὐτομάτου. На что Муллах (Dem. Frag. p. 382) справедливо замечает: «Casu (ἀπὸ ταὐτομάτου) videntur fieri, quæ naturali quâdam necessitate cujus leges ignoramus evenire dicuntur. Sed quamvis Aristoteles naturalem Abderitani philosophi necessitatem, vitato ἀνάγκης vocabulo, quod alii aliter usurpabant, casum et fortunam vocaret — ipse tamen Democritus, abhorrens ab iis omnibus quæ destinatam causarum seriem tollerent rerumque naturam perturbarent, nihil juris fortunæ et casui in singulis rebus concessit».

Целлер имеет похожее замечание по поводу фразы Аристотеля, которая рассчитана на то, чтобы ввести в заблуждение относительно учения Демокрита (Phil. d. Griech., i. p. 600, 2nd. ed.).

Дугальд Стюарт в одной из диссертаций, предпосланных Encyclopædia Britannica, имеет похожий комментарий относительно фундаментального принципа эпикурейской (идентичной quoad hoc демокритовской) философии.

«Я не могу закончить это примечание, не вернувшись к наблюдению, приписываемому Лапласом Лейбницу — «что слепой случай эпикурейцев включает предположение о том, что эффект происходит без причины». Это очень неточное изложение философии, преподаваемой Лукрецием, которая нигде не дает повода для такого предположения. Отличительным догматом этой секты было то, что порядок вселенной не подразумевает существования разумных причин, но может быть объяснен активными силами, принадлежащими атомам материи: которые активные силы, будучи проявленными в течение бесконечно долгого периода времени, могли произвести, более того, должны были произвести, в точности такую комбинацию вещей, с которой мы окружены. Это не ставит под сомнение необходимость причины для производства каждого эффекта, но, напротив, фактически предполагает истинность этой аксиомы. Оно только исключает из этих причин атрибут интеллекта. Таким же образом, когда я применяю слова «слепой случай» к броску кости, я не имею в виду отрицать, что я в конечном счете являюсь причиной конкретного события, которое должно произойти: но только намекнуть, что я здесь не действую как проектирующая причина, вследствие моего невежества относительно различных случайностей, которым подвергается кость, пока ее трясут в коробке. Если я не ошибаюсь, эта эпикурейская теория приближается очень близко к схеме, которую главной целью Эссе о вероятностях (Лапласа) является внушить». (Stewart — First Dissertation, part ii. p. 139, note.)

215 Demokrit. Frag. p. 167, ed. Mullach; Eusebius, Præp. Evang. xiv. 27. ἄνθρωποι τύχης εἴδωλον ἐπλάσαντο πρόφασιν ἰδίης ἀβουλίης.

216 Zeller, Phil. d. Griech., i. p. 604 seq.; Demokrit. Fragm. p. 207, Mull.; Sext. Empiricus adv. Mathem. vii. 117.

217 Demokrit. Fragm. p. 208, Mullach. Δημόκριτος ἐν οἷς φησι δίνη ἀπὸ παντὸς ἀποκρίνεσθαι παντοίων εἰδέων и т. д.

Diog. Laert. ix. 31-44.

218 Zeller, Phil. d. Griech., i. p. 612, ed. 2nd.

Исследования Демокрита по зоологии и животному возникновению.

Среди исследований Демокрита были некоторые, относящиеся к животному возникновению и зоологии; но мы не можем найти, чтобы его мнения по этим предметам были в особой связи с его атомной теорией. 219 Мы также не знаем, насколько далеко он развил эту теорию в деталях, прослеживая различные феноменальные проявления до их основы в атомной реальности и показывая, какая конкретная величина, фигура и расположение атомов принадлежали каждому. Только в некоторых особых случаях он таким образом связывал детерминированные атомы с соединениями детерминированного качества; например, в отношении четырех эмпедокловых элементов. Атомы, составляющие тепло или огонь, он утверждал, были малыми и шарообразными, самыми подвижными, быстрыми и проникающими из всех; те, что составляли воздух, воду и землю, были собранием всех разновидностей фигур, но отличались друг от друга величиной — атомы воздуха были по-видимому самыми маленькими, атомы земли — самыми большими. 220

219 Mullach, Demokr. Fragm. p. 395 seqq.

220 Aristotle, Gen. et Corr. i. 8, p. 326, a. 5; De Cœlo, iii. 8, p. 306, b. 35; Theophrastus, De Sensu, s. 64.

Его описание ума — он отождествлял его с теплом или огнем, рассеянным повсюду в животных, растениях и природе в целом. Ментальные частицы перемешаны повсюду во всем строении с телесными частицами.

В отношении ума или души в целом он отождествлял ее с теплом или огнем, полагая, что она состоит из тех же самых очень маленьких, шарообразных, быстро подвижных атомов, проникающих повсюду: что он иллюстрировал сравнением с мелкой пылью, видимой в солнечных лучах, когда они светят через дверной проем. Что это были составляющие атомы ума, он доказывал тем фактом, что его первым и самым существенным свойством было двигать тело и самому быть движимым. 221 Ум, душа, жизненный принцип, огонь, тепло и т. д. были, по мнению Демокрита, по существу идентичными — не ограниченными человеком или даже животными, но рассеянными в неравных пропорциях повсюду в растениях, воздухе и природе в целом. Ощущение, мышление, знание были все движениями ума или этих беспокойных ментальных частиц, которые, как предполагал Демокрит, распределены по каждой части живого тела, смешиваясь и чередуясь с телесными частицами. 222 Существенным условием жизни было то, чтобы ментальные частицы поддерживались в надлежащем количестве и распределении по всему телу; но по своей тонкой природе они постоянно стремились ускользнуть, будучи выдавленными или вытолкнутыми через все отверстия давлением воздуха на все внешние части. Такая тенденция противодействовала процессу дыхания, посредством которого ментальные или жизненные частицы, будучи обильно распределенными повсюду в воздухе, вдыхались вместе с воздухом и формировали внутренний ток, который либо предотвращал побег, либо компенсировал потерю тех, которые стремились наружу. Когда дыхание прекращалось, такой внутренний ток больше не поддерживался, жизненные частицы внутри быстро выталкивались, и наступала смерть. 223

221 Aristotel. De Animâ, i. 2, 2-3, p. 403, b. 28; i. 3, p. 406, b. 20; Cicero, Tuscul. Disput. i. 11; Diogen. Laert. ix. 44.

222 Aristotel. De Respirat. (c. 4, p. 472, a. 5), λέγει (Демокрит) ὡς ἡ ψυχὴ καὶ τὸ θερμὸν ταὐτὸν, τὰ πρῶτα σχήματα τῶν σφαιροειδῶν.

Lucretius, iii. 370.

Illud in his rebus nequaquam sumere possis,

Democriti quod sancta viri sententia ponit;

Corporis atque animi primordia singula privis

Adposita alternis variare ac nectere membra.

223 Aristotel. De Respiratione, c. 4, p. 472, a. 10; De Animâ, i. 2, p. 404, a. 12.

Различные ментальные способности прикреплены к различным частям тела.

Хотя Демокрит мыслил эти ментальные частицы распределенными по всему телу, все же он признавал различные ментальные способности, прикрепленные к различным частям тела. Помимо специальных органов чувств, он считал интеллект прикрепленным к мозгу, страсть — к сердцу, а аппетит — к печени: 224 то же самое трехчастное деление, впоследствии принятое Платоном. Он дал объяснение восприятия или ощущения в его различных разновидностях, так же как и интеллекта или мышления. Ощущение и мышление были, по его мнению, одинаково материальными и одинаково ментальными. Оба были аффектами тех же самых своеобразных частиц, жизненных или ментальных, внутри нас: оба были изменениями, произведенными в этих частицах эффлювиями или образами извне; тем не менее одно изменение было отличным от другого. 225

224. Целлер, «Философия греков», т. I, стр. 618, 2-е изд.

Плутарх («О мнениях философов», IV, 4) приписывает Демокриту разделение души на две части: τὸ λογικὸν (разумное) в груди и τὸ ἄλογον (неразумное), распределенное по всему телу. Однако в следующем разделе (IV, 6) он отступает от этого утверждения, заявляя, что и Демокрит, и Платон полагали, будто τὸ ἡγεμονικὸν (руководящее начало) души находится в голове.

225. Плутарх, «О мнениях философов», IV, 8. Демокрит и Левкипп утверждают, что «ощущение и мышление возникают от приходящих извне образов (εἴδωλα); ибо ни то, ни другое не может возникнуть у кого-либо без приходящего образа».

Цицерон, «О пределах блага и зла», I, 6, 21: «образы, которые они называют идолами, от столкновения с которыми мы не только видим, но и мыслим» и т. д.

Что касается ощущений, Демокрит мало говорил об осязании, обонянии и слухе, но довольно подробно остановился на зрении и вкусе.

226. Теофраст, «О чувствах», § 64.

Объяснение различных ощущений и восприятий. Цвета.

Исходя из своей гипотезы об атомах и пустоте как единственно объективно сущем, он пытался показать, какие именно модификации атомов по форме, размеру и положению производят в воспринимающем субъекте впечатления различных цветов. Он признавал четыре фундаментальных или простых цвета — белый, черный, красный и зеленый, — из которых все остальные цвета являлись смесями и комбинациями. Белый цвет (говорил он) вызывается гладкими поверхностями, которые имеют прямые поры и прозрачную структуру, подобно внутренней поверхности раковин: когда эти гладкие вещества хрупки или рассыпчаты, это происходит оттого, что составляющие их атомы одновременно сферичны и слабо связаны друг с другом, благодаря чему они обеспечивают наиболее свободный проход через свои поры, наименьшее количество тени и чистейший белый цвет. Из веществ, устроенных таким образом, истечения легко вытекали и проходили через промежуточный воздух, не запутываясь и не смешиваясь с ним. Черный цвет вызывался шероховатыми, неровными, неравномерными веществами, поры которых были искривлены и закупорены, отбрасывая много тени и медленно испуская свои истечения, которые запутывались и смешивались с промежуточной средой — воздухом. Красный цвет возникал от истечений сферических атомов, подобных атомам огня, хотя и большего размера: связь между красным цветом и огнем доказывалась тем фактом, что нагретые вещества, как человек, так и металлы, краснеют. Зеленый цвет производился атомами большого размера и широкими пустотами, не ограниченными какой-либо определенной формой, но расположенными в особом порядке и положении. Эти четыре цвета были указаны Демокритом как простые. Однако он признавал бесконечное разнообразие составных цветов, возникающих от их смешения в разных пропорциях, некоторые из которых он объяснил — золотистый, пурпурный, синий, фиолетовый, луково-зеленый, орехово-коричневый и т. д.

227. Теофраст, «О чувствах», § 73 сл.; Аристотель, «О чувстве и чувственном», гл. IV, стр. 442, b 10. Мнения Демокрита о цвете подробно проиллюстрированы Прантлем в его «Обзоре учения о цвете у древних» (стр. 49 сл.), приложенном к его изданию аристотелевского или псевдоаристотелевского трактата «О цветах» (Мюнхен, 1849).

Демокрит, по-видимому, также пытался показать, что ощущение холода и дрожи вызывается вторжением зазубренных и острых атомов. См. Плутарх, «О первоначальном холоде», стр. 947, 948, гл. 8.

228. Теофраст, «О чувствах», § 76-78. «Цвета и вкусы бесконечны в зависимости от смешений, ибо ничто не будет похоже на другое».

Зрение, вызванное истечением эманаций или образов от объектов. Слух.

Помимо изложения тех разновидностей атомов и атомных движений, которые производили соответствующие разновидности цвета, Демокрит также выявил промежуточные стадии, посредством которых они осуществляли акт зрения. Все объекты, будучи соединениями атомов, испускали эманации или образы, подобные им самим. Эти эманации запечатлевали свое впечатление сначала на промежуточном воздухе, затем на глазе, который, будучи покрыт тонкой оболочкой и состоящий отчасти из воды, отчасти из пустоты, был хорошо приспособлен для принятия образа. Такой образ, подобный тому, который любой человек может ясно увидеть, заглянув в глаз другого, был непосредственной причиной зрения. Воздух, однако, вовсе не был необходим как промежуточная среда, а скорее препятствовал: образ, исходящий от объекта, был бы более четко запечатлен на глазе через пустоту; если бы воздуха не существовало, зрение было бы настолько отчетливым даже на самом дальнем расстоянии, что объект не больше муравья можно было бы увидеть на небесах. Демокрит полагал, что зрительный образ, будучи запечатленным на глазе, распределялся или умножался по всему остальному телу. Подобным же образом он полагал, что при слухе сгущенный воздух, несущий звук, с некоторой силой проникал через уши, проходил через вены к мозгу и оттуда рассеивался по телу. Таким образом, и зрение, и слух были не просто актами органа чувств, а совместными операциями всего организма, по всему которому (как уже было сказано) были, как предполагалось, рассеяны ментальные или жизненные частицы.

229. Теофраст, «О чувствах», § 50. «Воздух между зрением и видимым предметом запечатлевается» и т. д. Аристотель, «О чувстве и чувственном», гл. 2, стр. 438, a 6.

Теофраст отмечает это промежуточное «запечатление в воздухе» (ἀποτύπωσις ἐν τῷ ἀέρι) как учение, свойственное (ἰδίως) Демокриту: сам он приступает к его опровержению (§ 51, 52).

230. Аристотель, «О душе», II, 7-9, стр. 419, a 16.

231. Теофраст, «О чувствах», § 54.

232. Теофраст, «О чувствах», 55, 56. «Ибо звук возникает от сгущения воздуха и его насильственного вхождения» и т. д.

Демокрит полагал, что воздух проникает в систему не только через уши, но и через поры в других частях тела, хотя и настолько мягко, что это не воспринимается нашим сознанием: уши же предоставляли большое отверстие и допускали значительную массу.

Различия вкуса — как объясняются.

Далее, Демокрит полагал, что разнообразие вкусов порождается соответствующим разнообразием атомов или соединений атомов определенной формы, величины и положения. Кислый вкус вызывался атомами шероховатыми, угловатыми, скрученными, мелкими и тонкими, которые прокладывали себе путь через все тело, создавали большие внутренние пустые пространства и тем самым порождали сильный жар: ибо жар всегда был пропорционален количеству пустоты внутри. Сладкий вкус производился сферическими атомами значительного объема, которые мягко скользили и равномерно распределялись по телу, модифицируя и смягчая атомы противоположного характера. Вяжущий вкус вызывался крупными атомами со множеством углов, которые попадали в сосуды, препятствуя движению жидкостей как в венах, так и в кишечнике. Соленый вкус производился крупными атомами, сильно запутанными друг с другом и неровными. Подобным же образом Демокрит приписывал другим вкусам особые разновидности порождающих атомов, добавляя, однако, что в каждом реальном веществе атомы разных форм перемешаны, так что эффект каждого из них в целом реализуется только в пропорции преобладающей формы. Наконец, действие всех атомов в плане вкуса сильно модифицировалось конкретной системой, на которую они воздействовали: эффекты, совершенно противоположные, иногда производились подобными атомами на разных индивидов.

233. Теофраст, «О чувствах», 65-68.

234. Теофраст, «О чувствах», 67. «Ни одна из форм не является чистой и несмешанной с другими, но в каждой есть многое... и то, чего в ней больше всего, то и преобладает в отношении ощущения и силы».

Это существенное смешение в каждом отдельном веществе атомов всех различных форм очень похоже на существенное смешение всех видов гомеомерий в теории Анаксагора.

235. Теофраст, «О чувствах», 67. «В какое бы состояние они ни вошли, это имеет немалое значение; и поэтому одно и то же иногда производит противоположные, а противоположное — одно и то же впечатление».

Мысль или интеллект — производились притоком атомов извне.

Как ощущение, так и мысль или интеллект производились работой атомов извне. Но каким образом различные формы и величины атомов понимались как действующие при производстве разнообразных модификаций мысли, мы не находим объясненным. Однако требовалась симметрия или соответствие состояния между мыслящим умом внутри и притекающими атомами извне, чтобы последние могли должным образом воздействовать на человека: если он был слишком горяч или слишком холоден, его ум сбивался с пути. Хотя Демокрит отождествлял ментальные или жизненные частицы со сферическими атомами, составляющими жар или огонь, он, тем не менее, по-видимому, полагал, что этих частиц может быть как в избытке, так и в недостатке, и что для здорового ума они требуют разбавления или уравновешивания другими. Здоровейший ум, однако, не работал сам по себе или спонтанно, а приводился в действие атомами или эманациями извне: это было верно для интеллектуального ума не меньше, чем для чувственного. Существовало объективное нечто вовне, соответствующее каждой различной мысли и порождающее ее — точно так же, как существовало объективное нечто, соответствующее каждому различному ощущению. Но, во-первых, объектом ощущения было атомное соединение, имеющее некоторый ощутимый объем, тогда как объектом мысли могли быть отдельные атомы или пустоты, столь мелкие, что они были невидимы и неосязаемы. Во-вторых, объект ощущения не открывал себя таким, каким он был по своей природе, а лишь производил изменения в воспринимающем, причем разные изменения в разных воспринимающих (за исключением тяжелого и легкого, твердого и мягкого, которые были не просто модификациями нашей чувствительности, но также первичными качествами, присущими самим объектам): тогда как объект мысли, хотя и производил изменение в мыслящем субъекте, все же открывал себя таким, каким он был, и действовал одинаково на всех.

236. Теофраст, «О чувствах», 58. «О мышлении же он сказал лишь столько, что оно возникает, когда душа находится в соразмерном состоянии после движения; если же кто-то станет слишком горячим или слишком холодным, то, говорит он, оно меняется».

237. Теофраст, «О чувствах», 71. «Теперь же он делает сущностью твердого, мягкого, тяжелого и легкого то, что, как считается, говорится не менее по отношению к нам, а теплого, холодного и других — ничто».

Это примечательный момент, который следует отметить в критике Теофраста на учение Демокрита. Демокрит утверждает, что горячее и холодное относительны к нам: твердое и мягкое, тяжелое и легкое — не только относительны к нам, но и абсолютны, объективны, суть вещи по своей природе, хотя и вызывают в нас ощущения, которые подобны им. Теофраст полностью отрицает это различие: и отрицает его с полным основанием. Немногие из его критических замечаний о Демокрите столь же справедливы и уместны, как это.

Ощущение — темное познание, относительное к чувствующему; Мысль — подлинное познание — абсолютное, или объект per se (сам по себе).

Отсюда Демокрит называл ощущение «темным познанием», а мысль — «подлинным познанием». Только мыслью (разумом, интеллектом) можно было постичь фундаментальные реальности природы — атомы и пустоту: даже мыслью, однако, лишь несовершенно, поскольку всегда существовало больше или меньше субъективных движений и состояний, которые частично затуманивали чистое объективное постижение, и поскольку сами атомы находились в вечном движении, а также были неразрывно смешаны друг с другом. При таких препятствиях Демокрит провозгласил, что никакое ясное или достоверное знание недостижимо: что чувственные объекты, которые люди считали абсолютными реальностями, были лишь феноменальными и относительными к нам, — тогда как атомы и пустота, истинные сущности или вещи в себе, едва ли могли быть познаны такими, какими они были: что истина скрыта в бездне и вне нашей досягаемости.

238. Демокрит, Фрагм. Муллах, стр. 205, 206; у Секста Эмпирика, «Против математиков», VII, 135-139: «Есть два вида познания: одно подлинное, другое темное» и т. д.

239. Демокрит, Фрагм., Мулл., стр. 204-5. «То, что считается и полагается как чувственное, не существует по истине; но только атомы и пустота. Мы же в действительности ничего не понимаем о сущем, но оно меняется в зависимости от телесного соприкосновения, и от приходящего, и от противостоящего... Что же касается того, что мы в действительности не понимаем, какова каждая вещь сама по себе или не является ли она таковой, это показано во многих местах» и т. д.

Ср. Цицерон, «Академические вопросы», I, 13, II, 10; Диоген Лаэртский, IX, 72; Аристотель, «Метафизика», III, 5, стр. 1009, b 10.

Идолы или образы выбрасывались из объектов, что определяло тон мыслей, чувств, снов, гаданий и т. д.

Поскольку Демокрит полагал, что и ощущения, и мысли определяются эманациями извне, он предполагал аналогичную причину для объяснения верований, комфортных или дискомфортных состояний, фантазий, снов, предчувствий и т. д. Он полагал, что воздух содержит множество истечений, призраков, образов, сброшенных людьми и веществами в природе — иногда даже из отдаленных объектов, лежащих за пределами Космоса. Из этих образов, пропитанных свойствами, телесными и ментальными, тех объектов, откуда они пришли, некоторые были благотворными, другие — вредоносными: они проникали в человеческое тело через поры и распространяли свое влияние по всей системе. Те, что были сброшены ревнивыми и мстительными людьми, были особенно вредны, так как они причиняли страдания, соответствующие темпераментам тех, от кого они исходили. Таким образом, в умах людей возбуждались потоки мыслей и чувств; во сне передавались сны, гадания, пророческие предостережения и угрозы: иногда таким образом начинались эпидемии и другие несчастья. Демокрит верил, что счастье людей во многом зависит от природы и характера образов, которые могут приближаться к ним, выражая тревожное желание, чтобы он сам встречал только благоприятные. Именно из грандиозных и ужасающих образов такого рода, как он полагал, возникла идея и вера в Богов: предположение, подкрепленное многочисленными рассказами о явлениях Богов как спящим, так и бодрствующим людям, распространенными среди поэтов и в обыденных разговорах Греции.

240. Демокрит, Фрагм., стр. 207, Муллах; Секст Эмпирик, «Против математиков», IX, 19; Плутарх, «Застольные беседы», VIII, 10, стр. 735 A.

241. Плутарх, «Застольные беседы», V, 7, стр. 683 A.

242. Аристотель, «О прорицании во сне», стр. 464, a 5; Плутарх, «Застольные беседы», VIII, 9, стр. 733 E. «Что и извне разрушенных миров, и от инородных тел, истекающих из эманаций, сюда часто проникают начала эпидемий и необычных страданий».

243. Плутарх, «О прекращении оракулов», стр. 419. «Сам он молится о том, чтобы встречать благоприятные образы».

Универсальность Демокрита — его этические взгляды.

Среди утраченных сокровищ эллинского интеллекта мало таких, о которых следовало бы сожалеть больше, чем о трудах Демокрита. О них известно немного, кроме названий: но они поучительны, а также многообразны. Количество различных предметов, которые они охватывают, поразительно. Помимо его атомной теории и ее применения к космогонии и физике, благодаря которым он в основном известен и от которых произошло его прозвище «физик», мы находим упоминания работ по геометрии, арифметике, астрономии, оптике, географии или геологии, зоологии, ботанике, медицине, музыке и поэзии, грамматике, истории, этике и т. д. В такой универсальности он является предшественником, возможно, моделью Аристотеля. Маловероятно, что этот широкий круг предметов был рассмотрен в духе пустой общности, без фактов или частностей: ибо мы знаем, что его жизнь была долгой, любопытство ненасытным, а личные путешествия и наблюдения — большими, чем у любого современника. Мы знаем также, что он в той или иной мере вступил на поле диалектики, обсуждая те вопросы доказательства, которые стали столь распространенными в платоновскую эпоху. Он критиковал и, как говорят, боролся с доктриной, изложенной Протагором: «Человек есть мера всех вещей». Было бы интересно узнать, с какой точки зрения он подошел к ней: но мы узнаем лишь факт, что он критиковал ее отрицательно. Многочисленные трактаты Демокрита, вместе с долей тех из них, которые относятся к этическим и социальным вопросам, ставят его в один ряд с философами платоновской и аристотелевской эпохи. Его Summum Bonum (высшее благо), насколько мы можем судить, по-видимому, заключалось в поддержании душевного спокойствия и довольства: в связи с чем он рекомендовал жизнь спокойного созерцания, вдали от погони за деньгами, амбиций или волнующих удовольствий жизни.

244. См. список работ Демокрита у Диогена Лаэртского, IX, 46, и в издании фрагментов Муллаха, стр. 105-107. Муллах упоминает здесь (прим. 18), что Демокрит цитируется семьдесят восемь раз в сохранившихся работах Аристотеля, иногда с почетным упоминанием. Платон никогда не упоминает его. Во фрагменте Филодема «О музыке» Демокрит назван «мужем не только наиболее физиологичным из древних, но и не менее других любознательным в отношении исторических сведений» (Муллах, стр. 237). Сенека называет его «Демокрит, самый тонкий из всех древних» (Естественнонаучные вопросы, VII, 2). А Дионисий Галикарнасский (О сочетании слов, стр. 187, R.) характеризует Демокрита, Платона и Аристотеля (он расставляет их в таком порядке) как первых среди всех философов в отношении «сочетания имен».

245. Плутарх, «Против Колота», стр. 1108.

Среди демокритовских трактатов был один под названием «Пифагор», который содержал, вероятно, комментарий к жизни и доктринам этого выдающегося человека, написанный в восхищенном духе. (Диоген Лаэртский, IX, 38.)

246. Сенека, «О душевном спокойствии», гл. 2. «Это устойчивое состояние души греки называют εὐθυμία (благодушием), о чем у Демокрита есть замечательный том». Ср. Цицерон, «О пределах блага и зла», V, 29; Диоген Лаэртский, IX, 45. Для εὐθυμία Демокрит использовал как синонимы εὐεστώ (благополучие), ἀθαμβίη (бесстрашие), ἀταραξίη (невозмутимость) и т. д. См. Муллах, стр. 416.

ГЛАВА II.

ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ О РАННИХ ФИЛОСОФАХ — РАЗВИТИЕ ДИАЛЕКТИКИ — ЗЕНОН И ГОРГИЙ.

Разнообразие школ и теорий — множественность индивидуальных авторитетов является характеристикой греческой философии.

Первое чувство любого читателя, привыкшего к астрономии и физике нынешнего столетия, при рассмотрении различных теорий, отмеченных в предыдущей главе, — это своего рода удивление, что такие теории могли быть когда-либо предложены или приняты как истинные. И все же нет сомнений, что они представляют лучшие мысли искренних, созерцательных и изобретательных людей, снабженных таким знанием фактов и таким методом, какие были тогда достижимы. Запись того, что такие люди принимали как научную истину или вероятность в разные эпохи, поучительна во многих отношениях, но ни в чем более, чем в демонстрации того, насколько существенно относительны и изменчивы условия человеческой веры; насколько необоснованно предположение тех современных философов, которые провозглашают определенные первые истины или первые принципы универсальными, интуитивными, самоочевидными; насколько мало любой теоретик может оценить à priori причины веры в эпоху, существенно отличающуюся от его собственной, или может устанавливать максимы относительно того, во что должно всеобще верить или во что всеобще не верить всему человечеству. Мы получим дальнейшую иллюстрацию этой истины по мере продвижения: здесь я лишь отмечаю разнообразие веры, даже по самым фундаментальным пунктам, как существенную черту греческой философии с самого ее начала, задолго до эпохи тех, кого обычно клеймят как активных сеятелей раздора, софистов и профессиональных спорщиков. Каждый философ следовал своему собственному индивидуальному разуму, отходя от традиционных или установленных верований и навлекая на себя со стороны верующей публики большее или меньшее порицание; но никто из философов не приобрел заметного превосходства над остальными. Нет установленной философской ортодоксии, но есть собрание диссидентов — «иная речь у иных, смешанная» — небольшие секты, каждая со своей собственной паствой, каждая исходящая от особого индивида как авторитета, каждая знающая себя лишь одной из многих.

Эти ранние теоретики не известны по своим собственным сочинениям, которые были утрачены. Важность информации Аристотеля о них.

Несчастье, что мы не обладаем полным трудом или даже значительными фрагментами ни от одного из этих философов, чтобы знать, каковы были их взгляды, когда они излагались ими самими, и на каких причинах они настаивали. Все, что мы знаем, почерпнуто из нескольких разрозненных заметок, во многих случаях сохраненных Аристотелем; который, не довольствуясь (как Платон) просто следованием своей собственной линии идей, демонстрирует в своих собственных сочинениях многое из той полиматии, которую он передал перипатетикам в целом, и часто обращается к работам предшественников. Будучи критиком, а также свидетелем, он иногда неудобно смешивает обе функции и обвиняется (вероятно, до некоторой степени обоснованно) в составлении несправедливых отчетов; но если бы не он, мы действительно ничего не знали бы об эллинских философах до Платона. Любопытно читать, каким образом Аристотель говорит об этих философских предшественниках как о «древних» (οἱ ἀρχαῖοι) и приписывает своей собственной философии достижение более высокой и более властной точки зрения.

1. Бэкон приписывает исчезновение этих ранних греческих философов Аристотелю, который думал, что не может обеспечить свою собственную философскую империю, кроме как предав смерти всех своих братьев, подобно турецкому султану. Это замечание встречается у Бэкона не раз («Новый Органон», аф. 67; «Опровержение философий», т. XI, стр. 450, изд. Монтегю). Насколько это является упреком, я думаю, он незаслужен. Работы Аристотеля, действительно, сохранились, а работы его предшественников — нет: но Аристотель, далеко не стремясь уничтожить их работы, был главным средством сохранения для нас того немногого, что мы знаем о них. Его внимание к работам предшественников — нечто весьма необычное среди теоретиков древнего мира. Его друзья Евдем и Теофраст последовали его примеру, воплотив историю ранних теорий в отдельных трудах, ныне, к сожалению, утраченных.

Весьма прискорбно, что ни один ученый еще не занялся сбором и редактированием фрагментов утраченных научных историй Евдема (Родосского) и Теофраста. Новое издание комментариев Симпликия также крайне необходимо: те, что существуют, одновременно редки и нечитабельны.

Целлер отмечает, что несколько утверждений, содержащихся в комментарии Прокла к Евклиду относительно самых ранних греческих математиков, заимствованы из «Геометрических историй» родосца Евдема (Целлер — «О Гермодоре Эфесском и Гермодоре Платоновском», стр. 12).

Изобилие спекулятивного гения и изобретательности — памятный факт в эллинском уме.

За полтора столетия между Фалесом и началом Пелопоннесской войны мы рассмотрели двенадцать различных философских систем — Фалес, Анаксимандр, Анаксимен, Ксенофан, Пифагор, Парменид, Гераклит, Эмпедокл, Анаксагор, Диоген Аполлонийский, Левкипп и Демокрит. О большинстве из этих философов можно справедливо сказать, что каждый размышлял о природе в своей собственной оригинальной манере. Анаксимен и Диоген, Ксенофан и Парменид, Левкипп и Демокрит, возможно, действительно могут быть объединены как родственные пары, но отнюдь не таким образом, чтобы второй из них был лишь учеником и копиистом первого. Такое изобилие и разнообразие спекулятивного гения и изобретательности — один из самых памятных фактов в истории эллинского ума. Побуждение разумного любопытства, жажда какой-либо правдоподобной гипотезы для объяснения Космоса и его возникновения, вера в то, что основание или точка отправления могут быть найдены в самом Космосе, отдельно от тех мифических олицетворений, которые обитали как в народном сознании, так и в поэтических Теогониях, умственное усилие, необходимое для выбора какого-то известного агента и соединения его цепью рассуждений с результатом — все это новое явление в истории человеческого ума.

Трудности, которые должен был преодолеть греческий философ — преобладающий взгляд на Природу, устоявшийся, впечатляющий и вводящий в заблуждение.

Ранний греческий философ не находил вокруг себя ничего, что могло бы стимулировать или помочь этому усилию, и многое, что могло бы препятствовать ему. Он находил Природу замаскированной под разнообразным и вездесущим политеистическим началом, чрезвычайно захватывающим и впечатляющим для эмоций — одновременно таинственным и знакомым — воплощенным в древних Теогониях и глубоко проникающим во всю обильную эпическую и лирическую поэзию, единственную литературу того времени. Совершенно верно (как отмечает Аристотель), что Гесиод и другие теологические поэты, которые относили все к порождению и действию Богов, думали только о том, что было правдоподобно для них самих, не спрашивая, будет ли это казаться столь же правдоподобным их преемникам; упрек, который относится и ко многим последующим философам. Современная им публика, к которой они обращались, не знала иного способа постижения Природы, кроме как под этим религиозным и поэтическим углом зрения, как совокупности проявлений божественных личностных агентов, от воли которых — иногда заранее обозначенной неясными предупреждениями, понятными привилегированным толкователям, но часто непостижимыми — зависел поворот событий. Фалес и другие ионийские философы были первыми, кто стал недоволен этой точкой зрения и искал какие-то «причины и начала», более регулярные, познаваемые и предсказуемые. Они остановились на общих, знакомых, широко распространенных материальных веществах: воде, воздухе, огне и т. д.; и они едва ли могли остановиться на каких-либо других. Их попытка найти научную основу была безуспешной; но памятный факт состоял в том, что они искали ее.

2. Аристотель, «Метафизика», B, 4, стр. 1000, a 10.

«Те, что вокруг Гесиода, и все, кто являются теологами, заботились только о том, что правдоподобно для них самих, а на нас не обращали внимания; ибо, делая Богов началами и полагая, что все произошло от Богов» и т. д. Аристотель упоминает их несколькими строками позже как не заслуживающих серьезного внимания: «О тех, кто философствует мифически, не стоит рассматривать со рвением».

Взгляды ионийских философов — в сравнении с более поздними абстракциями Платона и Аристотеля.

В теориях этих ионийских философов физические идеи возникновения, трансмутации, локального движения находятся на переднем плане: возникновение в Космосе заменяет возникновение Богом. Пифагор и Эмпедокл смешивают со своими спекуляциями немало как этики, так и теологии, которые, как мы увидим, будут еще более преобладать, когда мы перейдем к космическим теориям Платона. Он возвращает нас к мифическому Прометею, вооруженному геометрическими и арифметическими комбинациями пифагорейцев: он предполагает хаотический субстрат, модифицированный намеренным и обдуманным построением Демиурга и его божественных сыновей, которые описываются как строящие и смешивающие подобно человеческому ремесленнику или химику. В теории Аристотеля мы находим Природу наполовину олицетворенной и предполагаемой как постоянно работающую под влиянием аппетита к благу или регулярности, который определяет ее стремиться инстинктивно и без раздумий (подобно пчелам или паукам) к постоянным целям, хотя эти регулярные тенденции всегда сопровождаются, а часто и срываются аксессуарами, нерегулярными, неопределимыми, непредсказуемыми. И Платон, и Аристотель в свою диалектическую эпоху довели абстракцию дальше, чем это было сделано ионийскими философами. Аристотель вменяет ионийским философам в вину то, что они пренебрегли тремя из его четырех причин (действующей, формальной и конечной) и что они обращали внимание только на материальную. Это была высота абстракции, впервые достигнутая Платоном и им самим; в некотором смысле полезная, в некотором — вводящая в заблуждение. Ранние философы не научились отделять субстанцию от ее сил или свойств; ни мыслить субстанцию без силы как одно, а силу без субстанции как другое. Их первоначальная субстанция, с ее силами и свойствами, переплетенными вместе как одно конкретное и без какой-либо абстракции, была одновременно действующей, формальной и материальной причиной: конечной причины они не считали нужным, поскольку всегда мыслили фиксированный предел, к которому направлялось действие, хотя и не мыслили такую фиксированную тенденцию под символом аппетита и его цели. Вода, Воздух, Огонь были в их представлении не просто инертными и восприимчивыми пациентами, бессильными, пока они не стимулировались активной силой, пребывающей в вечно вращающихся небесных сферах, — но сами по себе позитивными агентами, производящими важные эффекты. Так и геолог наших дней, когда он размышляет о раннем состоянии Космоса, рассуждает о газообразных, жидких, твердых разновидностях материи как проявляющих те же самые законы и свойства, которые подтверждает опыт, но проявляющих их при разных комбинациях и обстоятельствах. Недостатком ионийских философов, неизбежным в то время, было то, что, не обладая ничем, кроме поверхностного опыта, они либо приписывали этим физическим агентам силы и свойства, которые не были реальными, либо чудовищно преувеличивали те, что были реальными; так что выбранная первоначальная субстанция, хотя и носила знакомое имя, становилась немногим лучше фикции. Пифагорейцы делали то же самое в отношении чисел, приписывая им свойства совершенно причудливые и воображаемые.

3. Платон («Софист», 242-243) замечает относительно этих ранних теоретиков — то же, что Аристотель говорит о Гесиоде и Теогониях, — что они следовали своим собственным субъективным линиям мысли, не спрашивая, способны ли мы, многие слушатели, следовать за ними или остались позади в темноте. Я смею сказать, что это было правдой (как, впрочем, это верно относительно большинства писателей по спекулятивным вопросам), но я уверен, что все они высказали бы ту же жалобу, если бы услышали, как Платон читает своего «Тимея».

4. Бэкон имеет несколько поразительных замечаний о контрасте в этом отношении между ранними философами и Аристотелем.

Бэкон, похвалив ранних греческих философов за то, что они приняли в качестве своего первого принципа некую известную и позитивную материю, а не просто абстракцию, продолжает:

«Кажется, что те древние в исследовании начал установили не очень острый разум, но действовали лишь так, чтобы из видимых и явных тел искать то, что наиболее превосходит, и то, что казалось таковым, полагали началом вещей: как бы по превосходству, а не истинно или реально... Если же они держатся того своего начала не по превосходству, а просто, то, кажется, впадают в более суровый троп: ибо вещь явно сводится к двусмысленности, и кажется, что речь идет не о естественном огне, или естественном воздухе, или воде, что они утверждают, а о каком-то фантастическом и ноциональном огне (и так далее о прочих), который сохраняет имя огня, но отрицает определение... Началом они установили согласно чувству некое сущее истинное: способ же его распределения (ведя себя более свободно) — фантастический».

«Та материя, лишенная и пассивная, кажется неким вымыслом человеческого ума. Первичная материя должна быть положена соединенной с первым началом движения, как она и находится. Эти три (материя, форма, движение) никоим образом не должны быть разорваны, но только различены, и должна утверждаться материя (какова бы она ни была), так украшенная, приготовленная и сформированная, чтобы всякая добродетель, сущность, действие и естественное движение могли быть ее следствием и эманацией. Почти все древние, Эмпедокл, Анаксагор, Анаксимен, Гераклит, Демокрит, расходясь в остальном относительно первичной материи, сошлись в том, что они полагали материю активной, с некоторой формой, и распределяющей свою форму, и имеющей внутри себя начало движения».

Сравните афоризм I. 50 из «Novum Organum».

Бэкон, «Философия Парменида, Телезия и Демокрита», том XI, изд. Монтегю, стр. 106–107. «Но почти все древние (предшествовавшие Платону) — Эмпедокл, Анаксагор, Анаксимен, Гераклит, Демокрит — расходясь в остальном относительно первоматерии, сошлись в том, что постулировали материю активную, обладающую некоторой формой, распределяющую свою форму и имеющую внутри себя начало движения. И никто, кто не желает быть явным отступником от опыта, не сможет думать иначе. Таким образом, все они подчинили ум вещам. Платон же подчинил мир своим размышлениям, а Аристотель — даже размышления словам». … «В целом первоматерию следует полагать соединенной с первоформой, а также с первоначалом движения, как это и обнаруживается. Ибо абстракция движения также породила бесконечные фантазии о душах, жизнях и тому подобном — как если бы они не удовлетворялись материей и формой, а зависели от своих собственных начал. Но эти три элемента ни в коем случае не следует разрывать, а только различать; и необходимо утверждать, что материя (какова бы она ни была) настолько украшена, снаряжена и оформлена, что всякая добродетель, сущность, действие и естественное движение могут быть ее следствием и эманацией. И не следует опасаться, что вещи станут косными или что это разнообразие, которое мы видим, не сможет быть объяснено — как мы покажем позже».

Плэйфэр также отмечает в своей «Диссертации о прогрессе натурфилософии», предпосланной «Британской энциклопедии», стр. 31:

«Наука была не просто стационарной, но часто регрессировала; и рассуждения Демокрита и Анаксагора во многих отношениях были более солидными, чем рассуждения Платона и Аристотеля».

См. хорошее резюме космологических взглядов Аристотеля в работе: Ideler, Comm. in Aristotel. Meteorologica, i. 2, p. 328-329.

Парменид и Пифагор — более близки к Платону и Аристотелю.

Парменид и Пифагор, рассматривая Космос скорее метафизически и геометрически, нежели физически, создали основу, на которой строились умозрения Платона. Аристотель признает, что Эмпедокл и Анаксагор приблизились к его собственному учению — силе, абстрагированной или рассматриваемой отдельно от субстанции, но не полностью отделенной от нее. Это в некоторой степени верно в отношении Эмпедокла, поскольку его теория допускает Любовь и Вражду в качестве агентов, а четыре элемента — в качестве объектов воздействия: но это едва ли верно в отношении Анаксагора, в чьей теории Нус сообщает лишь мгновенный толчок, осуществляя то, что современные химики называют каталитическим воздействием, инициируя движение в неподвижной и застойной массе гомеомерий, которые, как только освобождаются из заточения, следуют своим собственным внутренним тенденциям, не получая от Нуса никакого дальнейшего импульса или направления.

Преимущество, извлекаемое из этого разнообразия конструктивного воображения у греков.

В количестве предложенных космологических теорий, от Фалеса до Демокрита, равно как и в разнообразии и даже противоречивости принципов, на которых они основывались, мы отмечаем не только рост и развитие научного любопытства, но также спонтанность и изобилие конструктивного воображения. Последнее является выдающимся атрибутом эллинского ума, проявленным с наибольшим преимуществом в их поэтических, ораторских, исторических и художественных произведениях и перенесенным оттуда на службу их научному любопытству. Никто из их известных современников не демонстрировал подобных способностей, даже вавилоняне и египтяне, которые были прилежны в наблюдении за небесами. Конструктивное воображение не менее необходимо для формирования научных теорий, чем для создания произведений искусства, хотя в этих двух областях оно подчиняется разным условиям и апеллирует к разным канонам и критериям человеческого ума. Каждая из этих ранних эллинских теорий, хотя все они были гипотезами и «предвосхищениями природы», тем не менее, связывая воедино различные факты на основе понятных принципов, была шагом вперед; в то же время само их количество и противоречивость (на что Сократ ссылался как на аргумент для дискредитации цели, общей для всех них), в целом были полезны. Это уменьшало вред, проистекающий из несовершенств каждой из них, увеличивало шанс обнаружения таких несовершенств и предотвращало канонизацию любой из них (с той закоренелой и безапелляционной ортодоксальностью, которой Платон так восхищается у египтян) в качестве непогрешимой догмы и исключительного способа рассмотрения фактов. Все теоретики страдали от общего недостатка — скудного и неточного опыта: всех их побуждала смутная, но мощная эмоция любопытства связать прошлое и настоящее Природы какими-то нитями, понятными и удовлетворительными для их собственного ума; каждый из них следовал какой-то своей аналогии, которая казалась ему самоочевидно правдоподобной; и каждый мог найти некоторые явления, которые подтверждали его собственную специфическую точку зрения. Насколько мы можем судить, Левкипп и Демокрит значительно превосходили остальных, отчасти благодаря усилиям, которые они приложили для разработки своей теории, отчасти благодаря количеству фактов, которые они привели в соответствие с ней. Утрата объемных сочинений Демокрита вызывает глубокое сожаление.

5 Карстен отмечает в своем изложении философии Парменида (разд. 23, стр. 241):

«Рассмотрим прежде всего описание мира. Аргумент блестящий и величественный, но чем больше было восхищение древних при созерцании, тем меньше, как правило, было усердия в наблюдении. Ибо, восхищаясь украшением и красотой вселенной, они стремились постичь ее природу и порядок частей не чувственным восприятием, а формировали их в уме согласно тому образу прекрасного и совершенного, который был заложен в их собственных душах: так, как говорит Аристотель, они приспосабливали не свои мысли и понятия к природе мира, а наоборот. Таков был и метод Парменида».

6 Ксенофонт, «Воспоминания о Сократе», i. 1, 13–14.

7 Платон, «Законы», ii. 656–657.

8 О стиле Демокрита см. Цицерон, «Об ораторе», i. 11; «Оратор», гл. 20.

Все эти теории были в обращении во времена Сократа, Зенона, Платона и диалектиков. Важность исследования негативной диалектики.

Изучая сочинения Платона и Аристотеля, мы должны помнить, что они застали все эти теории уже существующими или современными им. Мы не должны воображать, что они были первыми, кто обратил вопрошающий взор на Природу. Настолько это далеко от истины, что Аристотель, так сказать, подавлен как множеством, так и противоречивостью своих предшественников, которых он цитирует с неким снисходительным сознанием превосходства как «древних» (οἱ ἀρχαῖοι). Диалектическая активность, инициированная Сократом и Зеноном, снизила оценку этих космологических теорий более чем одним способом: во-первых, новыми темами о человеке и обществе, которые Сократ выдвинул на передний план для обсуждения и рассматривал как единственные темы, достойные обсуждения; во-вторых, большой остротой, которую каждый из них проявлял в использовании негативного оружия и в выявлении слабых сторон позиции оппонента. Когда мы смотрим на количество этих ранних теорий и на огромную потребность в том, чтобы все они были просеяны и подвергнуты критическому анализу, мы признаем ценность негативной процедуры в таких обстоятельствах, независимо от того, имел ли отрицающий какую-либо лучшую аффирмативную теорию или нет. Сократ, более того, не только перевел предмет обсуждения с физики на этику, но и ввел в сознательное рассмотрение сам метод философствования, который впоследствии был еще более рассмотрен и проиллюстрирован Платоном. Общие и абстрактные термины и их значение выделились как главные проблемы философского исследования и как управляющие агенты человеческого ума в процессе мышления: у Платона и Аристотеля, а также в диалектике их эпохи мы находим значение или понятие, соответствующее этим терминам, наделенным объективным характером и представленным как причина или начало, посредством которого или из которого производились реальные конкретные вещи. Логические, метафизические, этические сущности, чье существование состоит в том, чтобы быть названными и быть предметом рассуждения, представлены нам (Платоном) как реальные антецеденты и производители чувственного Космоса и его содержимого, или (Аристотелем) как совечные Космосу, но как его лежащие в основе составляющие — архэ, первоначала или предельные основания, — к которым философ ставил своей целью и обязанностью свести чувственные вещи. Люди слов и дебатов, диалектики или метафизические спекулянты периода после Зенона и Сократа, которые мало обращали внимания на факты Природы, противопоставляются в языке Аристотеля предшествующим физическим философам, которые меньше занимались дебатами и больше фактами. Этот контраст в его уме проводится между Платоном и Демокритом.

9 Аристотель, «О возникновении и уничтожении», i. 314, a. 6; 325, a. 2; «Метафизика», Λ. 1069, a. 25. См. значение ἀρχαϊκῶς, «Метафизика», N. 1089, a. 2, с примечанием Боница.

Адам Смит в своем весьма поучительном исследовании древних систем физики и метафизики слишком склонен критиковать Платона и Аристотеля так, как если бы они были самыми ранними теоретиками и у них не было предшественников.

10 Аристотель, «О возникновении и уничтожении», i. 316, a. 6. — διὸ ὅσοι ἐνῳκήκασι μᾶλλον ἐν τοῖς φυσικοῖς, μᾶλλον δύνανται ὑποτίθεσθαι τοιαύτας ἀρχὰς, αἳ ἐπὶ πολὺ δύνανται συνείρειν· οἱ δ’ ἐκ τῶν πολλῶν λόγων ἀθεώρητοι τῶν ὑπαρχόντων ὄντες, πρὸς ὀλίγα βλέψαντες, ἀποφαίνονται ῥᾷον· ἴδοι δ’ ἄν τις καὶ ἐκ τούτων ὅσον διαφέρουσιν οἱ φυσικῶς καὶ λογικῶς σκοποῦντες и т. д. Это замечание носит совершенно бэконовский характер.

Οἱ ἐν τοῖς λόγοις — это фраза, которой Аристотель характеризует платоников. — «Метафизика», Θ. 1050, b. 35.

Ранние теоретики изучались наряду с Платоном и Аристотелем в III и II веках до н. э.

Как стоики, так и эпикурейцы в течение III и II веков до н. э. изучали Демокрита, Эмпедокла, Анаксагора и Гераклита наряду с Платоном и Аристотелем — некоторые даже больше. Лукреций упоминает и критикует всех четверых, хотя никогда не называет Платона или Аристотеля. Цицерон очень восхищается стилем Демокрита, чьи труды были сгруппированы в тетралогии Фрасиллом, подобно трудам Платона. h

11 Говорят, что Эпикур особенно восхищался Анаксагором (Диоген Лаэртский, x. 12).

Негативный атрибут, общий для всех ранних теоретиков — малое количество или отсутствие диалектики.

При рассмотрении перечисленных выше ранних теоретиков возникает большая трудность в поиске какой-либо позитивной характеристики, применимой ко всем ним. Но можно найти негативную характеристику, на которую уже указывал Аристотель. «Более ранние философы (говорит он), — не участвовали в диалектике: диалектической силы тогда еще не существовало». И период, в который мы сейчас вступаем, отличается главным образом введением и возрастающим преобладанием этого нового элемента — диалектики, — впервые заметно проявившейся у элеата Зенона и Сократа; двух достопамятных личностей, очень разных друг от друга, но имеющих это общее свойство.

12 Аристотель, «Метафизика», A. 987, b. 32. Οἱ γὰρ πρότεροι διαλεκτικῆς οὐ μετεῖχον. — M. 1078, b. 25; διαλεκτικὴ γὰρ ἰσχὺς οὔπω τότ’ ἦν, ὥστε δύνασθαι и т. д.

Зенон Элейский — Мелисс.

Именно Зенон объявлен, согласно авторитету Аристотеля, изобретателем диалектики: то есть первым человеком, чье мастерство в искусстве перекрестного допроса и опровержения сохранилось в виде заметных иллюстративных примеров. Он был одним из первых, кто писал диалоги на спорные философские темы. И он, и его современник, самянин Мелисс, взяли на себя защиту учения Парменида. Примечательно, что оба они были выдающимися политическими деятелями в своих родных городах. Говорят даже, что Зенон погиб мученической смертью в благородных, но бесплодных попытках спасти Элею от порабощения деспотом Неархом.

13 Диоген Лаэртский, ix. 25–28.

Эпитеты, примененные к Зенону Тимоном, примечательны.

Ἀμφοτερογλώσσου τε μέγα σθένος οὐκ ἀλαπαδνὸν

Ζήνωνος πάντων ἐπιλήπτορος, &c.

Диалектика Зенона — он опровергал оппонентов Парменида, показывая, что их предположения ведут к противоречиям и абсурдам.

Мы знаем рассуждения Зенона и Мелисса только по скудным фрагментам, причем переданным их противниками. Но ясно, что оба они, особенно Зенон, прижимали своих противников серьезными трудностями, которые было легче высмеять, чем прояснить. Оба они исходили из почвы, занятой Парменидом. Они соглашались с ним в признании феноменального, кажущегося или относительного мира, мира чувств и опыта, как предмета познания, хотя и неуверенного и несовершенного. Каждый из них, как и Парменид, давал определенные аффирмативные мнения или, по крайней мере, вероятные предположения с целью его объяснения. Но за пределами этого мира явлений лежал реальный, абсолютный, онтологический, ультрафеноменальный или ноуменальный мир, который Парменид представлял как Бытие единое непрерывное, а его оппоненты утверждали, что оно множественно и прерывно. Эти оппоненты выводили абсурдные и нелепые следствия из теории Единого. В этом оба, Зенон и Мелисс, защищали Парменида. Зенон, будучи лучшим диалектиком из двоих, ответил сторонникам абсолютной множественности и прерывности, показав, что их учение ведет к следствиям не менее абсурдным и противоречивым, чем Бытие единое Парменида. Он выдвинул много различных аргументов; некоторые из них были антиномиями, выводящими из одних и тех же посылок как утверждение, так и отрицание одного и того же заключения.

14 Диоген Лаэртский, ix. 24–29.

Целлер (Phil. d. Griech. i. p. 424, прим. 2) сомневается в утверждении, что Зенон высказывал вероятные мнения и гипотезы, как Парменид до него, относительно феноменальной природы. Но я не вижу достаточных оснований для такого сомнения.

15 Симпликий, «Комментарий к Физике Аристотеля», f. 30. ἐν μέντοι τῷ συγγράμματι αὐτοῦ, πολλὰ ἔχοντι ἐπιχειρήματα, καθ’ ἕκαστον δείκνυσιν, ὅτι τῷ πολλὰ εἶναι λέγοντι συμβαίνει τὰ ἐναντία λέγειν и т. д.

Последствия их допущения о множественных прерывных сущих. Доведение до абсурда.

Если вещи сами по себе множественны (говорил он), они должны быть одновременно бесконечно малыми и бесконечно большими. Бесконечно малыми, потому что многие вещи должны состоять из числа единиц, каждая из которых по существу неделима: но то, что неделимо, не имеет величины, или бесконечно мало, если вообще можно сказать, что оно обладает каким-либо существованием. Бесконечно большими, потому что каждая из многих вещей, если предположить, что она существует, должна иметь величину. Обладая величиной, каждая вещь имеет части, которые также имеют величину: эти части, согласно гипотезе, по существу прерывны, но это подразумевает, что они удерживаются отдельно друг от друга другими промежуточными частями — и эти промежуточные части должны быть снова отделены другими. Таким образом, каждое тело будет содержать в себе бесконечное число частей, каждая из которых имеет величину. Иными словами, оно будет бесконечно большим.

16 Аристотель, «Метафизика», B. 4, p. 1001, b. 7. ἔτι εἰ ἀδιαίρετον αὐτὸ τὸ ἕν, κατὰ μὲν τὸ Ζήνωνος ἀξίωμα, οὐθὲν ἂν εἴη.

ὃ γὰρ μήτε προστιθέμενον μητὲ ἀφαιρούμενον ποιεῖ τι μεῖζον μηδὲ ἕλαττον, οὔ φησιν εἶναι τοῦτο τῶν ὄντων, ὡς δῆλον ὅτι ὄντος μεγέθους τοῦ ὄντος.

Сенека («Письма», 88) и Александр Афродисийский (см. отрывки из Фемистия и Симпликия, цитируемые Брандисом, Handbuch Philos. i. p. 412–416) представляют Зенона как несогласного с Парменидом и отрицавшего существование не только множества, но и Единого. Но Зенон, по-видимому, придерживался Парменида и отрицал существование Единого только в рамках гипотезы, противоположной Пармениду, — а именно, что существует множество. Зенон рассуждал так: если допустить, что Реальное или Абсолютное по существу делимо и прерывно, делимость должна быть доведена до бесконечности, так что вы никогда не придете к какому-либо ультиматуму или какой-либо реальной единице (ἀκριβῶς ἕν). Если вы допускаете множество, вы отказываетесь от Единого. Рассуждения Зенона, насколько мы их знаем, почти все направлены против гипотезы о множественных прерывных сущих. Теннеман (Gesch. Philos. i. 4, p. 205) считает, что рассуждения Зенона направлены против мира чувств, с чем я не могу согласиться.