«Философия в спорте, ставшая наукой всерьез»

«Полагаю, как у бандилора», — сказала Луиза.

«Совершенно верно, дорогая, это очень хорошее сравнение; ибо как бандилор, опустившись по нити под действием силы тяжести, приобретает такое количество движения, что может подняться по той же нити и, таким образом, как бы завести себя, так и маятник или качели во время спуска приобретают силу, которая несет их вверх по противоположной дуге на ту же высоту, с которой они упали. Но скажи мне, Том, не обнаружил ли ты, что движение твоих новых качелей отличается от того, которое ты испытывал на прежних?»

«Веревки наших нынешних качелей намного длиннее тех, что мы использовали раньше, поэтому движение гораздо приятнее».

«Это все? — сказал мистер Сеймур. — Разве ты не заметил, что ты также качаешься гораздо медленнее?»

«Это я, безусловно, заметил», — сказал Том.

«Это закон, который я хочу запечатлеть в твоей памяти: чем короче маятник или качели, тем быстрее их движения, и наоборот; действительно, существует установленная пропорция между скоростью и длиной, которую я постараюсь объяснить тебе позже. Галилей, знаменитый философ и математик герцога Флорентийского, предложил метод определения высоты сводчатого потолка церкви по колебаниям подвешенной к нему лампы. Решение этой задачи основывалось на законе, о котором я только что упомянул, а именно: квадраты времен колебаний относятся как длины; так что маятниковое тело, длина которого в четыре раза больше другого, совершает колебания, длящиеся вдвое дольше. Известно, что на широте Лондона маятник длиной 39,2 дюйма совершает секундные колебания, или делает 60 качаний в минуту; наблюдая, следовательно, насколько маятниковое тело отклоняется от этого стандарта, мы можем, применив вышеуказанное правило, найти его длину; если затем измерить расстояние от дна лампы до пола, что можно сделать с помощью палки, и прибавить к полученному результату, сумма даст высоту свода над полом. Но я покажу тебе этот эксперимент в следующий раз, когда мы пойдем в церковь Овертона; викарий может сказать нам точную высоту крыши, и я попробую узнать, насколько близко я смогу подойти к истине, наблюдая с помощью секундомера, сколько секунд длится одно колебание люстры».

«Но, папа, разве продолжительность колебания не должна зависеть от силы, которую вы приложите к люстре?»

«Ни в малейшей степени; и это подводит нас сразу к рассмотрению самого любопытного и важного факта в истории маятника, знанием которого мы также обязаны Галилею. Это называется изохронным свойством, или тем, благодаря которому все его колебания, большие или малые, совершаются за точно такой же промежуток времени; но чтобы ты мог лучше понять этот предмет, обрати внимание на диаграмму, которую я подготовил для твоего обучения».

Предположим, что качели или маятник AB подняты в точку C; фактически они будут подняты на перпендикулярную высоту EC и при падении опишут дугу CB; и в точке B они будут обладать той скоростью, которая приобретается при спуске по CB или при свободном падении тела по перпендикуляру CE. Этой скорости будет достаточно, чтобы заставить их подняться по равной дуге BD на ту же высоту, с которой они упали в C; и поскольку времена подъема и спуска равны, они опишут обе эти дуги за точно такой же промежуток времени. Потеряв все свое движение в D, они снова начнут опускаться под действием собственной силы тяжести; и в самой низкой точке B они приобретут ту же скорость, что и прежде, которая заставит их снова подняться в C; и таким образом, поднимаясь и опускаясь, они будут совершать непрерывные колебания по окружности CBD; и если бы не сопротивление воздуха и трение в центре вращения A, колебания никогда бы не прекратились. Но из-за этих препятствий, хотя и малых, случается, что скорость массы материи в точке B немного уменьшается при каждом колебании; и, следовательно, она не возвращается точно в те же точки C или D, но описываемые дуги постоянно становятся все короче и короче, пока, наконец, не становятся незаметными; и все же для совершения более коротких дуг требуется то же самое время, что и для более длинных; ибо, хотя в одном случае тело проходит меньшее расстояние, его скорость пропорционально уменьшается. Ты видишь, таким образом, что при попытке определить высоту потолка по колебаниям люстры размах ее качания не может изменить время, которое может потребоваться для его завершения. И если ты посадишь своего младшего брата на качели, ты увидишь, что он вернется к твоей руке почти за то же самое время, описывает ли он большую или малую дугу; хотя этот эксперимент следует считать крайне грубым, поскольку существует много возмущающих причин, которые теория никак не может учесть. Я должен, более того, предупредить тебя, что там, где описываемая дуга очень значительна, разница во времени будет больше; ибо для обеспечения этого свойства колебаться по неравным дугам за равные времена необходимо, чтобы путь тела описывал особую кривую, называемую циклоидой, а не сегмент круга; в настоящее время, однако, для нас невозможно углубиться в эту сложную область науки, хотя я надеюсь, что в будущем я буду оправдан в попытке объяснить ее».

Мистер Сеймур, закончив свою лекцию, собирался вернуться в Лодж, когда к компании подошла миссис Сеймур, держа в руках письмо, улыбка на лице которой возвещала о приятных известиях.

«Я только что получила, — сказала миссис Сеймур, — письмо от мисс Виллерс, которую вы все должны помнить как восхитительную особу. Мне сообщают, что она собирается выйти замуж за племянника джентльмена, который в настоящее время находится в наших краях в поисках загородной резиденции».

«Упоминает ли она имя этого джентльмена?» — поинтересовался викарий.

«Мистер Генри Бичем», — сказала миссис Сеймур.

«Племянник майора Снэпвелла, клянусь!» — воскликнул обрадованный викарий.

Вся компания разделила удовольствие, которое выразил их превосходный друг по поводу этого открытия, и мистер Сеймур немедленно сопроводил мистера Тваддлтона в Айви-Лодж, чтобы поздравить майора и принять меры, которые могли бы ускорить покупку Остерли-Парка и последующее появление семьи в окрестностях Овертона, от общения с которой Сеймуры ожидали величайшего удовлетворения.

В то же время миссис Сеймур поспешила отправить письмо мисс Виллерс, чтобы просить ее о немедленном приезде в Овертон-Лодж.

25. См. стр. 65.

26. «Никто из вас не уйдет без подарка от меня». Энеида, V, 305.

27. Кн. XIV, эпигр. 43.

28.

“Mæcenas goes to tennis, hurtful game

To a weak stomach, and to tender eyes,

So down to sleep with Virgil, Horace lies.”--Francis.

29. «Двести девять дней», или «Журнал путешественника по континенту», Джефферсон Хогг: Лондон, 1827.

30. «Одиссея» Поупа, кн. V.

31. Эта этимология оспаривается, и говорят, что удержание или сохранение владения мячом не является частью игры; ибо во время игры мяч находится в постоянном движении или переходит от одного к другому. Другие ищут этимологию названия и происхождение игры в местечке во Франции под названием Теннуа или, при изменении одной буквы, Сеннуа, в районе Шампань, где впервые были изготовлены мячи и, как говорят, впервые была введена эта игра.

32. Геродот говорит, что жители Лидии успешно прибегали к азартным играм как к частичной замене пищи во время голода, длившегося много лет.

33. См. стр. 61.

34. Это открытие было опубликовано в Париже в трактате под названием «L’Usage du Cadran, ou de l’Horloge Physique Universelle» в 1639 году; с этого времени можно датировать изобретение маятника.

35. Составлено из греческих слов ισος — равный и χϱονος — время.

ГЛАВА X.

Шарики. — Древность игры. — Способ их изготовления. — Ринг-то. — Мистер Сеймур, викарий и Том выходят на арену. Поражение двух первых бойцов; триумф последнего. — Философское объяснение различных движений. — Иллюстрация темы отраженного движения. — Апология викария, которую одобрят многие серьезные особы.

В нашей последней главе мы оставили мистера Сеймура и его преподобного друга на пути к Айви-Коттедж; достаточно лишь сказать, что майор принял их с тем удовлетворением и благодарностью, которые природа их визита не могла не вызвать. Были предложены планы и завершены приготовления для достижения цели, о которой мы объявили; короче говоря, за короткий промежуток времени майор определил ход своей будущей жизни и выстроил планы счастья и видения домашнего мира, которые он нетерпеливо стремился реализовать. Викарий был задержан майором, но мистер Сеймур покинул Айви-Лодж и вернулся к своей семье. Он застал детей за игрой в шарики. Том демонстрировал своим сестрам многочисленные примеры своей ловкости и мастерства в стрельбе по шарикам и попадании в них.

«Послушай, Том! — воскликнул мистер Сеймур. — Откуда у тебя такое множество шариков?»

«Удача, папа, просто удача; я выиграл их все до каникул; и уверяю вас, мои школьные товарищи признают меня одним из лучших игроков в ринг-то в школе».

«Справедливо, значит, была вознаграждена твоя заслуга, — сказал отец. — Разве ты не читал о том искусном римлянине, который мог выдувать горошины через тростинку и помещать их с такой точностью на острие булавки, установленной на некотором расстоянии, что редко промахивался?»

«И какова была его награда?» — спросил Том.

«Бушель гороха, мой мальчик, который император приказал ему преподнести. Но не пойми меня превратно, далеко от меня желание преуменьшить твое мастерство; за что бы мы ни брались, мы должны стремиться довести это до конца; поэтому я очень рад видеть, что ты можешь играть в шарики с таким успехом».

«Интересно, кто изобрел шарики?» — сказал Том.

«Этот вопрос, мой дорогой, должен быть адресован мистеру Тваддлтону, который, я не сомневаюсь, немедленно на него ответит».

Едва были произнесены эти слова, как на лужайке появился викарий. Мистер Сеймур сообщил ему о предмете их разговора и добавил, что только что сказал детям, что уверен, что он охотно ответит на их вопрос.

«Не так охотно, как вы можете себе представить, — ответил викарий, — но я расскажу вам все, что знаю по этому предмету. Похоже, это очень древняя игра; ибо Светоний утверждает, что Август, будучи юношей, проводил много часов в день, играя с маленькими мавританскими мальчиками «cum nucibus», то есть орехами, которые, по-видимому, тогда использовались именно так, как вы сейчас играете со своими шариками. В более поздние времена для этой цели стали использовать круглые камни, выбранные из гравия. Шарики, которые вы сейчас держите в руках, являются заменителями еще более современного изобретения. Лучшие из них импортируются из Голландии, где, как мне сообщили, их изготавливают путем измельчения фрагментов алебастра и других камней в железной мельнице особой конструкции, в которой есть несколько перегородок, снабженных рашпилями, вращающимися с большой скоростью с помощью потока воды; и таким образом, округлив камни, выбрасывают их из разных отверстий, для которых их размер может подойти. Изготовленные таким образом, они доставляются вниз по Рейну и оттуда распространяются по всей Европе; огромное количество также экспортируется в Индию и Китай. Существуют, однако, как вы хорошо знаете, низшие сорта, которые являются отечественного производства и состоят из гончарной глины, покрытой глазурью и обожженной в печи».

«Я часто задавался вопросом, что означают слова "тау" и "алли"», — заметил Том.

«Ну, твой "тау" — это коричневый шарик, а твой "алли", если я правильно помню, очень белый; разве не так?» — спросил викарий.

«Конечно», — сказал Том.

«Очень хорошо, — сказал викарий, — эти слова являются явными сокращениями от "tawny" (коричневый) и "alabaster" (алебастровый)».

«Ну что ж, — сказал мистер Сеймур, — пора за игру; во что будем играть, Том?»

«Ринг-то навсегда!» — крикнул Том. — «Это единственная игра в шарики, достойная того, чтобы в нее играть».

«Прошло действительно так много времени с тех пор, как я покинул школу, — заметил его отец, — что я должен попросить тебя освежить мою память и дать мне некоторые инструкции об этой твоей любимой игре».

«Я расскажу вам все об этом. Мы должны сначала нарисовать круг, в который каждый игрок должен положить определенное количество шариков, о чем заранее договариваются; затем мы делаем отметку на некотором расстоянии, которая называется "оффинг", и от которой мы должны стрелять по шарикам в круге».

«Это все очень понятно, — заметил его отец, — и я полагаю, что цель игрока — выбить шарик из круга, что не только дает ему этот шарик, но и дает право снова стрелять по другому, и так далее, пока он не промахнется или пока все шарики не будут выиграны».

«Верно, папа».

«И хороший стрелок, — заметил викарий, — который делает первый выстрел, может легко выиграть игру, прежде чем любой другой игрок получит возможность выстрелить хотя бы по одному шарику».

«Я вижу это ясно, — сказал мистер Сеймур, — он может выбить шарик из круга, а затем выстрелить по другому, и таким образом пройти весь круг; поэтому я заключаю, что хорошие игроки всегда будут требовать большой круг, иначе не было бы много шансов ни у кого, кроме того, кто играл первым».

«Такова игра; но я должен сказать вам, — сказал Том, — что если игрок оставит свой собственный шарик в круге, он сразу выбывает; и если он окажется на определенном расстоянии снаружи, противник может выстрелить по нему и, попав, также вывести его из игры».

«Я полагаю, что теперь я в совершенстве овладел предметом, — сказал мистер Сеймур. — Что скажете, викарий?»

«Я понял ее; и мне кажется, что она поддается некоторым научным расчетам; но практические результаты, конечно, должны очень сильно отличаться от теории, ибо неровность земли и неточная форма шарика — это обстоятельства, которые никогда не могут быть должным образом оценены».

«Безусловно, нет, — ответил мистер Сеймур, — эти трудности существуют даже в игре в бильярд, где стол гладкий и идеально горизонтальный: но нам не требуется идеальная точность, приближения к ней будет достаточно для целей иллюстрации; поэтому мы, если позволите, перейдем сразу к игре, и я постараюсь указать Тому на природу и направление различных сил, под влиянием которых будет находиться каждый шарик».

Том, соответственно, подобно сыну Корнелия Скриблеруса, превратил свои ноги в пару циркулей и описал носком ботинка необходимый круг на земле. Каждая сторона по договоренности положила по два шарика на круг, и жребий открыть кампанию выпал викарию. Мистер Тваддлтон затем выступил вперед и с напускным видом истинного странствующего рыцаря приблизился к кругу, воскликнув громким голосом и с жестом невыразимого комизма: «Я прошу милостивого разрешения, чтобы я мог освободиться от своего обета и немедленно сразиться на арене!» Сказав это, он развернул свое красное знамя и протрубил в трубу; или, говоря более скромным языком, он вытащил из кармана носовой платок и, приложив его к своему носу, произвел громкий и пронзительный звук, который напугал всех воробьев на их местах отдыха. После этой предварительной церемонии он привел свои конечности в наиболее подходящую позу и, засунув одну руку за пышную полу своего сюртука, другой выстрелил своим снарядом в самый большой шарик напротив него. Его "тау" верно доставил свое послание и нанес такой удар по брюху своего противника, что, хотя тот был почти вдвое больше своего обидчика, он, как истинный задира, улизнул и отступил на несколько футов за пределы арены; но, увы! маленький шарик викария, несчастный малый, был так ошеломлен операцией, что пошатнулся и покатился назад в круг, и таким образом, согласно установленному закону поля, завершил одним действием полное поражение своего незадачливого командира.

«Ваш шарик остался в круге!» — воскликнул Том с торжествующим криком.

«Я вижу, как это произошло, — сказал мистер Сеймур, — викарий ударил шарик прямо, или "сыграл полным шаром", как мы говорим в бильярде, и результат легко поддается объяснению. Вы уже знаете, что шарик обладает упругостью; поэтому, когда по шарику в круге был нанесен удар, он отлетел со скоростью, равной той, с которой приближался бьющий шарик, в то время как последний, в свою очередь, получил удар, равный тому, который он нанес, что уничтожило его движение. Когда мы вернемся в библиотеку, я продемонстрирую очень красивый эксперимент для дальнейшего прояснения этой философской истины».

Теперь настала очередь мистера Сеймура выйти на арену. Он осторожно приложил костяшки пальцев к земле и, прицелившись в маленький шарик, который он выбрал своей жертвой, галантно выстрелил снарядом из большого и указательного пальцев; но, увы! увы! богиня, как бы ее ни звали, которая председательствует на этом виде турнира, несомненно, видела надвигающуюся судьбу своего любимца и, по примеру Венеры, которая отвела оружие от Энея, приняла форму маленького камешка и таким образом остановила роковой путь шарика и придала ему новое направление, которое отправило его скакать через круг, не совершив ни одного акта разрушения.

«Браво! браво!» — воскликнул Том. — «Теперь моя очередь».

Мальчик, согласно обычаю поля, мог бы сразу выиграть игру, ударив по шарику своего отца; но он был слишком великодушен, чтобы воспользоваться таким преимуществом, и слишком стремился показать свое собственное мастерство, чтобы прервать игру маневром: он решил завоевать свои лавры в упорной борьбе и полководческим искусством. Он, соответственно, приступил к удару по шарику в круге; при этом он, подобно викарию, вызвал в качестве противника гигантского рыцаря; но вместо того, чтобы ударить его прямо, он ударил по его верхней четверти, так что тот выкатился из круга, в то время как бьющий шарик, передав лишь часть своего количества движения, продолжал двигаться вперед после удара. Этот ход был встречен возгласами мистера Сеймура и викария, последний из которых объявил, что это было "благородно исполнено" и галантно завершено; и, вытащив шестипенсовик из кармана жилета, воскликнул на манер рыцарства: «Щедрость, щедрость, слава сынам храбрых! слава непобедимому рыцарю тау!»

Мальчик не только выбил шарик из круга, но и сумел одновременно поместить свой собственный шарик в наиболее благоприятную позицию для своих будущих действий; и, действительно, здесь можно заметить, что именно в этом и состоит искусство игры. Почти излишне добавлять, что Том выиграл каждый шарик по очереди.

Затем мистер Сеймур приступил к объяснению законов удара, которыми направлялось движение каждого шарика. Он отметил, что предмет охватывает два положения, а именно: направление объекта-шарика после того, как по нему был нанесен удар, и направление бьющего шарика после удара. Он сказал, что если провести прямую линию между центрами бьющего и объектного шариков, она обязательно пройдет через их точку контакта и, если ее продолжить, будет представлять путь последнего после удара. Чтобы найти направление бьющего шарика после столкновения, он сказал ему, что нужно представить касательную к пути объекта-шара, проведенную из его центра, а затем линию, параллельную ей, из центра бьющего шарика; последняя из которых и будет искомым путем.

Мистер Сеймур теперь поинтересовался, есть ли какая-нибудь другая игра в шарики, в которой они могли бы развлечься.

«Игра, которую мы называем "отставание", — ответил мальчик, — достаточно забавна. Она состоит в том, чтобы ударить своим шариком о стену и заставить его отскочить так, чтобы попасть в любой другой шарик, который помещен на определенном расстоянии от нее, или подойти к нему на расстояние пяди».

«Я понимаю, — сказал его отец, — и, как и ринг-то, она может быть использована для нашей цели иллюстрации доктрины сил; хотя я думаю, что принцип отраженного движения может быть легче объяснен с помощью отскакивающего мяча».

Мистер Сеймур взял упругий мяч и бросил его под углом к стене, от которой он отскочил в противоположном и столь же наклонном направлении. Затем он набросал прилагаемый рисунок и продолжил следующим образом: «Когда я бросил мяч в стену B в направлении AB, ударившись, он отскочил, образовав при обратном движении угол, равный тому, который он образовал при приближении к стене. Если я проведу перпендикуляр BD, этот факт станет более очевидным, и вы увидите, что угол ABD равен углу CBD: первый называется углом падения, второй — углом отражения; и эти углы, помните, всегда равны, при условии, что испытуемый мяч идеально упругий».

«Вы хотите сказать, — спросил Том, — что чем более наклонно я бросаю мяч в стену, тем более наклонно он отскочит?»

«Именно; я это и имею в виду: и посмотри, не сможешь ли ты объяснить этот факт, ибо он зависит от сложения и разложения сил, предмета, который, я надеюсь, ты хорошо понимаешь».

Том некоторое время размышлял над рисунком и, наконец, заметил, что есть одна трудность, которую он не может немедленно преодолеть.

«Изложи свою трудность», — сказал мистер Сеймур.

Он продолжил, заметив, что сила, действующая в направлении AB, безусловно, будет разложена на две другие, а именно: одну в направлении FB и другую в направлении DB; «потому что, — продолжал он, — эти линии являются прилежащими сторонами параллелограмма, диагональю которого является AB; и я хорошо знаю, что всякий раз, когда сила ударяет наклонно, она разлагается таким образом».

«Это все очень хорошо объяснено, — ответил его отец, — пожалуйста, продолжай».

«Теперь возникает трудность, — продолжал Том, — ибо сила DB, конечно, будет уничтожена стеной, а та, что представлена FB, которая является единственной, что может остаться, понесла бы мяч к E».

«Она, безусловно, сделала бы это, — ответил его отец, — если бы мяч был совершенно лишен упругости; но помни, что вследствие этого свойства сила DB будет заменена силой в противоположном направлении, BD».

«Я совершенно упустил из виду упругость, — сказал Том, — теперь я ясно вижу свой путь, ибо в этом случае должны действовать две силы в направлениях BD, BE, которые, конечно, погонят мяч по диагонали BC».

«Твое доказательство совершенно верно, мой мальчик; и я думаю, теперь ты признаешь, что я не мог привести более красивого примера сложения и разложения сил; ибо, во-первых, ты разлагаешь диагональную силу на две другие, а затем снова складываешь их, чтобы получить другую диагональную».

«Но мне кажется, вы говорили нам, что углы падения и отражения равны только тогда, когда отскакивающее тело идеально упругое».

«Совершенно верно; сила DB должна быть заменена равной ей BD, иначе угол ABD не может быть равен углу DBC; но я сделаю этот факт еще более понятным с помощью другой диаграммы».

Пусть B, как и в предыдущем случае, представляет стену, на которую падает неупругое тело в направлении AB. Сила, конечно, будет разложена на две другие, а именно: на DB и FB; сила DB, однако, вместо того чтобы быть замененной противоположной BD, теперь будет представлена более короткой линией BG; или линией BH или BI, в зависимости от степени упругости. Если мы, следовательно, завершим параллелограмм, BC, BK или BM будет диагональным путем тела; делая, как вы видите, угол отражения DBC больше угла падения ABD; и там, где тело совершенно неупругое, сила DB будет полностью уничтожена, и, поскольку выживет только сила BE, тело будет двигаться вдоль линии BE. Теперь я, — продолжал мистер Сеймур, — объяснил вам основные законы, которые управляют теми силами, под действием которых находятся ваш мяч или шарики. Это правда, что на практике вы не можете ожидать, что результаты будут точно совпадать с теорией, потому что, во-первых, вы не можете получить шарики, которые были бы равны по плотности и упругости и имели бы правильную форму; а во-вторых, будут препятствия, против которых невозможно защититься. Вращение шарика также будет оказывать существенное влияние на его движение, как мы уже обнаружили. В игре в бильярд, где каждое препятствие устранено, насколько это позволяет искусство, теория и практика часто странно расходятся. Но мы достаточно остановились на этом предмете; поэтому мы вернемся в библиотеку, где я намерен продемонстрировать эксперимент для дальнейшего прояснения темы столкновения».

Компания, соответственно, продолжила свой путь обратно.

«Надеюсь, — сказал мистер Сеймур, обращаясь к мистеру Тваддлтону, который шел в нескольких шагах перед ним, — что старые девы не застали своего викария за игрой в шарики; если бы они это сделали, какой был бы смех на их следующем чаепитии!»

«Фиг им, старым девам!» — воскликнул викарий, поспешно обернувшись и остановив движение компании своим жестом. — «Вы действительно говорите, мистер Сеймур, как будто это унизительно для моего характера — спускаться от более суровых занятий к простым, но невинным развлечениям юности. Позвольте напомнить вам, сэр, что персидские послы застали Агесилая, лакедемонского монарха, катающимся на палке».

«Верно, — ответил мистер Сеймур, — и послы застали Генриха IV, играющего на ковре со своими детьми; и говорят, что Домициан, после того как овладел Римской империей, развлекался тем, что ловил мух; но это были короли: теперь я признаю, что философы — это монархи, но монархи не всегда философы; поэтому вы должны привести какой-то менее спорный авторитет, если нуждаетесь в таком оправдании. Позвольте мне посмотреть, не смогу ли я помочь вам; был Сократ, если традиция говорит правду, который был неравнодушен к развлечению катания на деревянной лошадке, за что, как говорит нам Валерий Максим, его ученик Алкивиад смеялся над ним».

«Мне все равно, кто надо мной смеется, — воскликнул викарий, — я наслаждаюсь развлечениями юности и согласен с доктором Пейли в том, что удовольствие, которое они призваны доставлять, является поразительным примером благости Божества; и если вы настолько расслабитесь, что осуществите свой план написания работы о детских играх, я надеюсь, вы попросите меня составить панегирик в качестве предисловия».

«Я не забуду вашего предложения, будьте уверены».

«Разве не Архит, — возобновил викарий,

“‘He who would scan the earth, and ocean’s bound,

And tell the countless sands that strew the shore,’

как говорит Гораций, изобрел детскую погремушку? — Игрушки, мой дорогой сэр, служили для того, чтобы расслабить мудрых, занять праздных, упражнять сидячих, морализировать распутных»,

«И, — прервал мистер Сеймур, — наставлять невежественных».

«Я также убежу вас, — продолжал викарий, — что турниры обязаны своим происхождением Трое игре (ludus Trojæ), впервые введенной в Италии юным Асканием».

Вышеупомянутый эпизод был завершен, и компания без дальнейших прерываний направилась в Лодж. По прибытии мистер Сеймур извлек аппарат с целью демонстрации эксперимента, который он обещал, в иллюстрацию доктрины столкновения упругих тел.

«Вот два шарика из слоновой кости, — сказал он, — подвешенные на нитях; я отведу один из них, A, немного в сторону; теперь я отпускаю его, он ударяется, видите, о другой шарик, B, и отбрасывает его на расстояние, равное тому, на которое упал первый шарик; но движение A останавливается, потому что, когда он ударил B, он получил в ответ удар, равный тому, который он нанес, и его движение было, следовательно, уничтожено. Чтобы расширить эксперимент, вот шесть шариков из слоновой кости, висящих в ряд; я отведу первый из перпендикуляра и позволю ему упасть на второй; смотрите! смотрите! кажется, ни один из шариков не движется, кроме последнего, который, как вы видите, отлетает так же далеко, как упал первый шарик. Я хотел бы услышать, как вы это объясните».

Том заметил, что когда первый шарик ударил второй, он получил удар в ответ, который уничтожил его движение; и что второй шарик, хотя он, казалось, не двигался, должен был удариться о третий, реакция которого привела его в состояние покоя; что действие третьего шарика должно было быть уничтожено реакцией четвертого, и так далее, пока движение не было передано последнему шарику, который, не имея противодействия, отлетел.

Мистер Сеймур похвалил Тома за его объяснение; но он попросил его понять, что такой эффект происходит только тогда, когда шарики упругие; и он приступил к демонстрации разницы между упругими и неупругими телами с помощью другого эксперимента. «Когда вы поднимаете один из этих неупругих шариков, сделанных из глины, из перпендикуляра и позволяете ему упасть на другой, E, действие и реакция, не будучи усиленными силой упругости, недостаточны для уничтожения движения первого; поэтому только часть движения D будет передана E, и два шарика будут двигаться вместе к d e, которые находятся на меньшем расстоянии от вертикальной линии, чем был шарик D до падения».

Прежде чем мы закроем эту главу, мы не можем удержаться от удовольствия сообщить нашим читателям, что майор Снэпвелл в компании со своим юридическим советником покинул Овертон с целью принятия предварительных мер, которые покупка поместья обязательно требует. В наши намерения не входит сопровождать их; мы также не будем путешествовать по равнинам пергамента и не будем пробираться через реки чернил, которые отделяют границы устного соглашения и законного владения; но, претендуя на прерогативу авторов, мы окунем наше крыло в чашу вдохновения и одним взмахом нашего пернатого талисмана сразу введем достойного майора в беспрепятственное владение его недавно купленным особняком и установим его в одно из самых удобных кресел Дау, окруженного всеми роскошами светской жизни.

ГЛАВА XI.

Мистер Сеймур и его семья посещают майора в Остерли-Парке. — Спор между викарием и майором. — Присос. — Когезионное притяжение. — Давление атмосферы. — Значение термина "всасывание". — Некоторые животные прикрепляются к скалам с помощью приспособления, аналогичного присосу. — Блюдечко. — Морж. — Локомоторные органы комнатной мухи. — Ужасный несчастный случай. — Сцена в деревне, в которой доктор Дозолл выступает в качестве главного исполнителя. — Разумное увещевание викария. — Плотность атмосферы на разных высотах. — Пугач. — Пневматическое ружье. — Антикварная дискуссия, в которой викарий и майор Снэпвелл весьма отличаются.

В течение следующей недели мистер и миссис Сеймур отправились поздравить нового владельца Остерли-Парка. Будучи введенными в библиотеку, они были немало удивлены и поражены громким голосом майора, который, обращаясь к мистеру Тваддлтону, воскликнул:

«Никогда больше я не буду подозревать древность ваших редкостей и ставить под сомнение редкость ваших древностей».

«Мистер и миссис Сеймур, — сказал майор, — добро пожаловать в Остерли-Парк. Вы застали меня, как обычно, за ученым спором с нашим другом, и я начинаю опасаться, что моя горячность могла его обидеть».

«Обидеть меня! — воскликнул викарий. — О нет. Нет, право, мой дорогой майор Снэпвелл; различие мнений по антикварному предмету может вызвать мое сожаление, а в некоторых случаях, как в данном, пробудить жалость; но оно не может обидеть меня; оно никогда не может вызвать никакого чувства, похожего на гнев: это значило бы перенести глупость других на себя».

«Каков предмет ваших разногласий, джентльмены?» — спросил мистер Сеймур.

«Свидетельства друидических обрядов, как они выводятся из определенных полостей, которые можно найти в гранитных скалах и которые получили название "скальных бассейнов"», — ответил майор.

«И из которых, — воскликнул мистер Тваддлтон, — у меня есть самый неоспоримый образец, собранный не кем иным, как геологом, куратором кабинета в Пензансе, из той древней метрополии друидов, холма Карн-Бре».

«Я признаю, — сказал майор, — что никогда раньше не видел столь совершенного образца; он внутренне сфероидален, как если бы он был действительно сформирован на токарном станке».

«И все же, вопреки таким доказательствам, — ответил викарий, — вы ставите под сомнение его священное происхождение и отрицаете, что он когда-либо использовался как бассейн для омовения».

Мистер Сеймур здесь вмешался. «По предмету чисто исторической сложности я мог бы чувствовать себя неуверенно, предлагая себя в качестве арбитра между такими учеными антикварами; но, поскольку происхождение "скальных бассейнов" включает геологический вопрос, я рискну высказать мнение. Поверьте, викарий, что вы отстаиваете позицию, которую невозможно защитить; эти неуклюжие полости, вместе со всей причудливой скульптурой Борлейса, никогда не были сформированы никаким резцом, кроме зуба времени, и никакие художники, кроме стихий, не были вовлечены в их формирование».

«Что вы на это скажете, викарий?» — торжествующе воскликнул майор.

«О, нечестие, нечестие!» — воскликнул викарий —

“‘Hostis habet muros, ruit alto a culmine Troja,’

как говорит Марон. Что такие славные памятники, которые так долго противостояли бурям, должны пасть под молотом этих филистимлян! Геология, мистер Сеймур, — это безбожие в маскараде; помните клещей в чеширском сыре, мистер Сеймур, "подумайте об их путях и будьте мудры"».

«Филистимляне мы или нет, по вашему мнению, — ответил его оппонент, — наши кузницы послужили для того, чтобы наточить ваше оружие против атак безбожия».

«Полно, полно, джентльмены, — сказал мистер Сеймур, — продолжение этой дискуссии не может ни развлечь, ни научить нас. У меня, однако, есть известие, которое успокоит всякое чувство раздражения. Мы получили письмо от Изабеллы Виллерс в ответ на приглашение в Овертон, и она любезно принимает его и предлагает быть у нас в следующую среду».

Майор был в восторге и беседовал о различных вопросах, связанных с предполагаемым союзом его племянника с этой леди, о чем мы не считаем нужным рассказывать в этом месте. Викарий и майор пожали друг другу руки, и было предложено, чтобы на следующий день они пообедали в Овертон-Лодже, а в качестве особого приглашения майор должен был заглянуть по пути в дом викария и еще раз осмотреть некоторые из спорных древностей преподобного коллекционера.

Следующее утро было посвящено рассмотрению тех различных игрушек, которые обязаны своим действием давлению атмосферы.

«Том, — сказал мистер Сеймур, — принеси сюда свой кожаный присос».

«Джон в этот момент развлекается в саду с тем, который я принес с собой из школы», — ответил Том.

«Тогда ты должен смастерить себе другой. Вот кожа и бечевка».

«Эта кожа слишком жесткая; но, возможно, я смогу добиться своего, если сначала размочу ее».

Подержав ее некоторое время в воде, кожа стала достаточно податливой для его целей; поэтому он вырезал из нее круг и прикрепил бечевку через центр. Юная компания поспешила на лужайку, и, снова окунув свой свежеизготовленный присос в воду, находчивый мальчик поместил его на камень, прижал кожу ногой и сумел поднять груз.

«Отлично, мой мальчик! А теперь объясни причину прилипания кожи к поверхности и того, почему она способна удерживать груз, несмотря на тяжесть камня».

«Во-первых, — ответил Том, — края влажной кожи при плотном прижатии прилипли к гладкой поверхности камня достаточно прочно, чтобы противостоять силе бечевки, когда я потянул ее вверх; следствием этого стало образование углубления в средней части кожи; а так как это углубление не может содержать воздуха, оно называется вакуумом».

«Очень хорошо, — ответил отец, — до сих пор ты прав; но ты не объяснил мне, каким образом вакуум препятствует отделению камня от кожи».

«Он заставляет ее прилипать посредством своего рода всасывания, но признаюсь, что не совсем понимаю этот предмет».

«Тогда давай перейдем к объяснению осторожно и не спеша. Во-первых, ты сказал, и сказал правильно, что края кожи прилипают к камню; но какова природа той силы, к которой следует отнести это прилипание? Я вижу, что вопрос тебя озадачил: слушай же мое объяснение: ты должен знать, что всем телам свойственно притягиваться друг к другу при условии, что контакт их поверхностей достаточно плотный; это свойство называется сцеплением, или силой сцепления, от латинского слова cohæreo, которое, как я не премину тебе сообщить, означает держаться вместе. Сухая кожа не прилипнет к гладкой поверхности, потому что в этом случае контакт не может быть достаточно плотным; но когда она пропитана водой, поры кожи заполняются этой жидкостью, и неровности поверхности, которые всегда препятствуют тесному контакту, устраняются. Если два тела при соединении недостаточно гладкие или отполированные, будет тщетно пытаться вызвать их сцепление, поскольку частицы в таком состоянии будут соприкасаться друг с другом лишь в немногих точках; именно по этой причине плотники, когда собираются склеить куски дерева, строгают поверхности до идеальной гладкости, прежде чем нанести клей».

Том признался, что раньше не понимал причины прилипания кожи к камню.

«Итак, решив этот вопрос к твоему удовлетворению, — продолжил мистер Сеймур, — давай продолжим. Твое представление о вакууме, образующемся в полой части кожи, совершенно верно: ибо, когда ты тянешь центральную часть за бечевку, образовавшаяся пустота неизбежно должна быть вакуумом, так как воздух не может пройти сквозь кожу, чтобы заполнить ее; в этом состоянии, следовательно, атмосфера давит на внешнюю сторону кожи и, подобно любому другому грузу, препятствует ее отделению от камня».

Фанни и Луиза выразили некоторое удивление, услышав о весе атмосферы; первая заметила, что не чувствует никакого давления с ее стороны. Их отец объяснил причину, по которой они не ощущают этого веса, сообщив им, что их тела содержат воздух, который своей упругостью противодействует давлению извне; но если бы можно было удалить весь воздух, содержащийся в теле, давление атмосферы не встречало бы противодействия; и следствием этого было бы то, что нас расплющило бы, как блин, под ее весом, который, как было установлено экспериментально, равен пятнадцати фунтам на каждый квадратный дюйм поверхности, или, другими словами, сорока тысячам фунтов на тело человека обычного размера.

«До твоего объяснения, — сказал Том, — я действительно верил, что кожа прилипает к камню посредством своего рода всасывания, точно так же, как тыльная сторона моей руки прилипает к губам, когда я прикладываю ее ко рту и втягиваю воздух».

Мистер Сеймур выразил сомнение, что его сын даже теперь до конца освоил этот предмет: он сказал ему, что в природе не существует такого процесса, как всасывание; что это лишь популярный термин для обозначения действия воздуха на вакуум. «Твоя рука, — сказал он, — прилипает ко рту вследствие того, что ты создаешь внутри нее вакуум, с силой втягивая воздух, и сопротивление, которое оказывается ее удалению, целиком и полностью возникает из-за давления атмосферы на нее. Многие эффекты могут быть объяснены на основе аналогичного принципа. Я полагаю, ты хорошо помнишь изумление, которое ты выразил по поводу силы, с которой морские блюдечки прикрепляются к скалам».

«О да, папа, — воскликнула Луиза, — я хорошо помню, как, когда мы гуляли по морскому берегу, при первом прикосновении к морским блюдечкам они казались свободными и подвижными, но прежде чем я успевала их убрать, они прикреплялись так прочно, как будто были частью скалы, на которой сидели; как это могло произойти?»

Мистер Сеймур ответил, что эти морские моллюски обладают способностью превращать все свое тело в присос; и он сообщил им, что многие другие животные наделены подобной способностью. Он привел в пример щупальца полипа, которые снабжены множеством таких присосов, с помощью которых животное способно удерживаться на всем, к чему прикрепляется, с весьма значительной силой.

«Разве вы никогда не замечали, — спросил мистер Сеймур, — с какой уверенностью и легкостью мухи часто ходят по гладкой стене, оконному стеклу или даже по потолку, будучи обращенными телом вниз?»

«Конечно, — ответил Том; — но разве их лапки не снабжены каким-то липким веществом, которое позволяет им удерживаться от падения?»

«Это распространенное заблуждение, мой дорогой; дело в том, что их лапки снабжены маленькими чашечками, или присосами, которые они попеременно освобождают от воздуха и наполняют им; благодаря чему они способны ходить в любом положении по самым скользким поверхностям. Точно так же морж, или тюлень, картину которого вы, возможно, помните по панораме Шпицбергена, способен с полной уверенностью взбираться на глыбы скользкого льда».

В этот момент камень Тома выпал из присоса. Луиза поинтересовалась, как это могло случиться.

«Это обстоятельство легко объяснить, — сказал ее отец. — Атмосфера своим давлением в конечном итоге проложила себе путь через края присоса; его внутренняя часть, следовательно, наполнилась воздухом и, как следствие, уравновесила внешний вес, который до этого удерживал его».

«Думаю, — сказал викарий, — что Том теперь наверняка должен понимать теорию кожаного присоса; что скажешь, мой мальчик? Не можешь ли ты воскликнуть вместе с Персием: “Intus et in cute novi”».

«Что, я полагаю, — заметил мистер Сеймур, — ты перевел бы как: “Хорошо я знаю природу полости и действие кожи”».

«Именно так», — ответил викарий.

«Тогда никогда больше не протестуй против порока каламбуров, ибо более чудовищного образца lusus verborum никогда не выдавал самый неисправимый студент колледжа Святого Иоанна: но для твоей классической фантазии любой объект, заключенный в латинскую оправу, кажется божеством».

Викарий только что принял позу, подходящую для боя, и, без сомнения, защитился бы от этой неожиданной атаки со своей обычной ловкостью, если бы не произошло обстоятельство, которое положило резкий конец дискуссии.

«Смотрите! смотрите!» — воскликнула Луиза; «что могло случиться? Там Джерри Стайлз с толпой сельских жителей бежит к нам в крайнем волнении и тревоге».

«Джерри Стайлз? Это действительно мой верный клерк, как ты и говоришь, — воскликнул викарий. — Боже мой... боже мой, что могло случиться! Не горит ли дом викария? Не обрушилась ли наконец старая крыша в алтарь?»

«О, сэр! — о, мой дорогой сэр!» — вопил перепуганный церковный служитель, чьи побелевшие щеки делали его красный нос похожим на вулкан, горящий посреди пустыни снегов, — «бедный Том Планк сорвал крышу со своего дома и так ужасно ранен, что ему невозможно долго прожить, если, конечно, он уже не мертв».

«Как это случилось?» — воскликнули несколько голосов.

«От с-перимента! с-перимента! все это произошло от флоссического с-перимента!» — ответил запыхавшийся клерк; «но, умоляю, господа, идите немедленно в деревню; ради всего святого, господа, не медлите ни минуты».

Викарий и мистер Сеймур немедленно направились вместе с перепуганным Джерри Стайлзом к дому несчастного «строгальщика досок»; они не успели уйти далеко, как встретили нескольких других сельских жителей, которые сообщили им, что доктор Дозолл осматривает раненого и объявил, что тот находится в величайшей опасности.

По прибытии к дому, крыша которого, как они сразу заметили, не пострадала в ходе стычки, они узнали, что Том Планк занимался какими-то экспериментами по созданию вакуума в рамках своей новой схемы перемещения пассажиров через трубу; и что, поджигая смесь кислорода и водорода, он пренебрег обычной предосторожностью и взорвал свой аппарат; запорный кран бесцеремонно вылетел через окно и, пролетая мимо, нелюбезно ударил хозяина по лицу, оставив следы своего негодования в виде очень легкой царапины на лбу; этот несчастный случай, наряду с ожогом пальцев, был единственным телесным повреждением, которое он получил.

«Ну, ну, — сказал мистер Сеймур, — никакого вреда не произошло, и этот случай, я надеюсь, научит вас большей осторожности в будущем. Вы не первый авантюрист, который обжег пальцы на мыльных спекуляциях и тщетных попытках пустить пыль в глаза».

Доктор Дозолл, однако, с выражением сурового спокойствия и многозначительным покачиванием головы настаивал на том, что несчастный случай отнюдь не так пустяков, как полагал мистер Сеймур; и в соответствии с этим взглядом на дело он благоразумно пустил пациенту много крови и прописал различные смеси и примочки, вместе с quantum sufficit лауданума, чтобы, как он выразился, «сбить отек и опухание головы», хотя среди присутствующих нашлись те, кто был достаточно недоброжелателен, чтобы намекнуть, что отек и опухание относятся скорее к счету и репутации доктора, чем к черепу пациента.

После короткого перерыва, занятого ответами на многочисленные вопросы встревоженных зрителей, доктор с видом ужасающей торжественности подошел к пострадавшему и предложил ему болюс немалого размера, о достоинствах которого он рассуждал в самых трогательных выражениях.

«Прочь! — воскликнул мистер Сеймур, — вы полагаете, что у Тома Планка горло великого дракона, который, по мнению индейцев, проглатывает луну, вызывая тем самым явление лунных затмений? Долой вашу патоку и белую глину; нет ни малейшего предлога для этого парада лекарств; я ручаюсь вам, что матушка-природа, если ее не вывести из себя вашим назойливым вмешательством, залечит царапину до восхода завтрашнего солнца».

Доктор, как легко могут представить наши читатели, был весьма справедливо разгневан этим непрофессиональным вмешательством. Его первым решением было обратить все в шутку и обратить смех против невоспитанного нарушителя; но неудачная улыбка была задушена при рождении и залила его лицо мертвенной бледностью. Никогда еще лицо в фокусе его синей оконной бутыли при свете свечи не выглядело более призрачно-бледным; и мы едва ли можем предсказать, какими могли бы быть последствия, если бы он немедленно не применил успокаивающее средство для своих ноздрей; ибо, да будет известно, что доктор принимал нюхательный табак в такой же чрезмерной пропорции, в какой его пациенты принимали лекарства. Обретя таким образом самообладание, он немедленно схватил свою трость и, размахивая ею с таким же достоинством, с каким, как говорят, Юпитер размахивает своими молниями, удалился в глубоком раздражении, которое выдало себя рычанием, не похожим на рычание голодной собаки, у которой неожиданно отняли лакомую кость, и гримасой лица, подобной той, что мы наблюдали у ребенка, который по ошибке принял алоэ за лакрицу.

Как только человек гнева и склянок отступил с поля битвы, мистер Тваддлтон подошел к страдающему художнику, посчитав момент телесного страха благоприятной возможностью для попытки вернуть его с пути истинного. «Том Планк, — сказал он мягким тоном, — если бы ты прислушался к предостерегающему голосу своего духовного пастыря и вместо того, чтобы высмеивать его советы в шестипенсовом клубе, как истинный христианин и достойный прихожанин, внял бы им, ты не оказался бы в это время в такой телесной опасности. Мистер Сеймур утешил тебя своим мнением; я буду искренне молиться, чтобы его суждение подтвердилось результатом и чтобы это посещение оказало благотворное влияние на твое будущее поведение. Оставь погоню за этими мыльными пузырями и позволь более мудрым людям исследовать тайны природы; позволь мне увещевать тебя вернуться к своему ремеслу, сей там, где можешь пожать; мы не можем получить инжир с терновника или виноград с чертополоха; помни пословицу: “муравей может работать до изнеможения, но никогда не сделает меда”. Еще одно слово, и я закончу — не позволяй художнику, чья выгода — снабжать тебя материалами, льстить и обманывать тебя — “собака виляет хвостом не для тебя, а ради твоего хлеба”».

Когда компания покидала дом, они встретили миссис Сеймур с Томом и Луизой, чьи лица достаточно свидетельствовали о тревоге, которую они пережили.

«Все кончено? Он умер?» — спросила миссис Сеймур.

«Нет, нет; он в полной безопасности; это был чрезвычайно легкий несчастный случай, хотя Дозолл хотел, чтобы мы поверили, что он может закончиться каким-то ужасным образом. Викарий думает, что это может послужить средством изгнания науки из головы Тома Планка, а я намерен использовать это, чтобы загнать ее еще дальше в наши».

«Что вы имеете в виду?» — воскликнул Том.

«Я имею в виду, что это был чрезвычайно подходящий случай для иллюстрации предмета, которым мы занимались в момент прерывания».

«Значит, это уже второй несчастный случай, — заметила Луиза, — который послужил нам в наших научных занятиях. Каким философом, — продолжала она, — должен стать доктор Дозолл, если он извлекает пользу из каждого несчастного случая, свидетелем которого становится!»

«Знание, моя дорогая девочка, продвигается не возможностью видеть, а способностью умело наблюдать и размышлять о том, что мы видим; если бы это было иначе, заслугу путешественника можно было бы сразу оценить по количеству изношенной им обуви. Поэтому, когда вы услышите, что открытие было сделано случайно, не стоит из-за этого умалять заслуги его автора. Безусловно, правда, что многие важные истины были выявлены благодаря случайным наблюдениям, но ловкость, с которой такое наблюдение было применено, составляет заслугу первооткрывателя. Ну, а чтобы показать, каким образом несчастный случай с Томом Планком относится к обсуждаемому предмету: он по невежеству поджег количество кислорода и водорода в жестяном сосуде; следствием горения стало немедленное образование вакуума: и что произошло? Давление внешнего воздуха, более не уравновешенное упругим веществом внутри аппарата, с силой раздавило его, как мог бы сделать любой другой огромный груз; так закончился несчастный случай, который молва раздула до ужаснейшей катастрофы».

Пока компания продолжала свой путь домой, они продолжали беседовать на тему давления воздуха.

«Если атмосфера оказывает такое огромное давление и имеет такой большой вес, — заметила Луиза, — странно, что она не падает на землю».

Мистер Сеймур ответил, «что воздух — это особая жидкость, которая благодаря своим упругим свойствам выделяется термином упругая жидкость, частицы которой находятся слишком далеко друг от друга, чтобы оказывать какое-либо взаимное притяжение».

«Но я полагаю, — сказал Том, — что он обладает тяжестью, или притягивается землей; в чем же тогда причина, как говорит Луиза, что он не падает, как любое другое тело, на землю?»

«Именно так он и делает, — ответил мистер Сеймур. — Нижний слой атмосферы покоится на земле, но слои над ним не падают, потому что их поддерживают частицы, находящиеся под ними, точно так же, как вода на поверхности таза поддерживается водой на дне: единственная разница в этих двух случаях проистекает из того, что один является упругой, а другой неупругой жидкостью; так что воздух после сжатия восстанавливает свои первоначальные размеры; и поскольку атмосфера под действием гравитации всегда находится в состоянии сжатия, она всегда стремится расшириться».

«Если бы тогда сила гравитации уменьшилась, — заметила Луиза, — воздух стал бы намного легче, и я полагаю, что это истинная причина того, почему он гораздо менее плотный в верхних слоях».

«Вряд ли, — ответил ее отец. — Вы забыли объяснение, которое я недавно дал вам об уменьшении веса тел на расстоянии от поверхности земли?»

«Я прекрасно помню его, — воскликнул Том; — и оно объяснило нам причину, по которой мраморный шарик падал с вершины дома и с купола собора Святого Павла с одинаковой скоростью».

«И все же я совершенно уверена, — сказала Луиза, — что недавно читала сообщение о том, что воздух на вершине высокой горы настолько чрезвычайно разрежен, что затрудняет дыхание и вызывает большое беспокойство».

«Я не отрицаю этого факта, моя дорогая; я лишь ставлю под сомнение ваше объяснение его причины. Неужели вы не думаете, что это можно объяснить каким-то иным принципом, нежели уменьшением силы гравитации?»

Луиза не смогла предложить никакой другой вероятной причины.

«Факт, следовательно, — сказал ее отец, — заключается просто в следующем: поскольку воздух упруг, или способен поддаваться давлению, то, конечно, нижние части должны быть более плотными, или находиться в большем состоянии сжатия, чем те, что находятся над ними. В стопке шерстяных рун разве нижние руна не прижимаются друг к другу весом верхних, и разве они не лежат легко и свободно по мере приближения к самому верхнему руну, которое не испытывает внешнего давления и ограничено лишь силой собственной тяжести?»

«Ясно», — сказала Луиза.

«Ну тогда, мы предположим, например, что весь столб атмосферы разделен на сто частей и что каждая из этих частей весит одну унцию; разве земля и все вещи на ее поверхности не будут в таком случае испытывать давление всех ста унций?»

«Никто не может этого отрицать», — сказал Том.

«На нижний слой воздуха, — продолжил мистер Сеймур, — будут давить девяносто девять унций над ним; на следующий — девяносто восемь; и так далее, пока мы не дойдем до девяносто девятого слоя снизу, который, конечно, будет подвергаться давлению не более чем в одну унцию, или весу последнего и самого высокого слоя».

Дети были вполне удовлетворены этим простым объяснением; и Том поинтересовался, не должна ли по той же причине вода на дне моря быть очень плотной и не похожей на ту, которую мы привыкли наблюдать на поверхности: его отец, однако, исправил это представление, заявив, что вода, не будучи, в отличие от воздуха, упругой и сжимаемой, не претерпела бы сколько-нибудь существенного уменьшения в объеме, даже если бы на нее давил огромный вес вышележащего океана.

«Я уже упоминал об относительной сжимаемости воздуха и воды, и сейчас представляется хороший случай доказать этот факт забавным экспериментом. Смотрите! вот “бутылочные бесы”, викарий, которых, вы, возможно, помните, я обещал представить вашему почтительному вниманию, — сказал мистер Сеймур. — В этой банке с водой, тщательно закрытой, как вы можете заметить, пергаментом, находятся две маленькие эмалированные фигурки, которые будут подниматься и опускаться, если попеременно нажимать на крышку и убирать с нее руку: вот так».

«Да в тебя, должно быть, вселился дух Симона Волхва!» — воскликнул викарий.

Дети, как можно легко представить, были очень удивлены столь необычным эффектом и выразили большое желание узнать, с помощью какого механизма он был произведен. Их отец, соответственно, перешел к следующему объяснению.

«У меня здесь, — сказал он, — фигурка, точно такая же, как те, что в бутылке, которую мы сейчас рассмотрим. Вы заметите, что в ее центре есть полость, заканчивающаяся небольшим отверстием в нижней части; эта полость может содержать любое количество воздуха, чтобы придать фигурке необходимую плавучесть: теперь заметьте! — я нажимаю рукой на пергаментную крышку, и фигурка, как вы видите, опускается; теперь я снимаю давление, и смотрите, она немедленно поднимается снова. Вода в бутылке, как я уже говорил вам, несжимаема; поэтому, когда я нажимаю на поверхность, она поднимается внутрь фигурки и, следовательно, сжимая воздух в меньшем пространстве, делает ее менее плавучей; но как только рука убирается, заключенный воздух восстанавливает свой прежний объем и вытесняет проникшую воду; вследствие чего фигурка обретает прежнюю легкость и поднимается снова. Вы понимаете меня?» — спросил мистер Сеймур.

«Прекрасно, — сказал Том, — и большое спасибо за объяснение»; и с этим мнением согласилась вся компания.

«Ну тогда, — продолжил мистер Сеймур, — вы теперь поймете назначение плавательного пузыря у рыб, ибо он построен на точно таком же принципе. Когда рыба желает опуститься, она давит на пузырь с помощью своих мышц и таким образом сжимает заключенный воздух в меньший объем».

«Теперь я также понимаю, почему вода на дне моря не может быть намного плотнее, чем на поверхности; но если бы мы могли вырыть яму до центра земли, воздух в этом случае был бы очень плотным, потому что, в отличие от воды, он сжимаем», — сказал Том.

«Плотность воздуха, — ответил его отец, — несомненно, существенно увеличивалась бы по мере нашего спуска. Было подсчитано, что на расстоянии тридцати миль ниже поверхности воздух имел бы ту же плотность, что и вода; а на глубине сорока двух миль — плотность ртути; в то время как в центре он был бы более твердым, чем любое вещество, о котором мы имеем представление, ибо его плотность была бы в тысячи миллионов раз больше плотности ртути».

Затем мистер Сеймур сообщил своим юным ученикам, что после урока, который они только что получили, их больше никогда не будут озадачивать движения барометра, которые так часто вызывали их удивление.

«Поскольку ртуть находится в закрытой трубке, я не совсем понимаю, как воздух может воздействовать на нее; и если бы трубка не была закрыта, она, конечно, вытекла бы из-за своего веса», — заметила Луиза.