«Париж и социальная революция»

Названия «Красных песен» подтверждают обещание этого предисловия: «Красное солнце», «Красный петух», «Красное Рождество», «Красная звезда», «Город», «Песня бедного певца», «Девушка и сутенер», «Песня природы», «Прошедшее слово», «Последняя Бастилия», «Мадлен», «Свободная женщина», «Облавы», «Песня нищеты»; и сами песни оправдывают обещания своих названий.

Обратите внимание на волнующий припев «Красного солнца» —

“Compagnon, le vieux monde bouge: Marchons droit, la main dans la main! Compagnon, le grand soleil rouge Brillera, brillera demain,”—

и на пронзительную, грозную «Песню нищеты» —

LA CHANSON DE MISÈRE I J’ai chanté l’amour à vingt ans, Et j’ai perdu l’une après l’une, Blonde ou brune, au clair de la lune, Mes illusions et mon temps. 298 Mon cœur oubliait la Misère, Lire lon laire, Pourtant la Misère était là, Lire lon la! II C’était un matin de rancœur, Que de ma tristesse accrue, Je butai du pied, dans la rue, Un pavé rouge comme un cœur. C’était le cœur de la Misère, Lire lon laire, Entre deux pavés planté là, Lire lon la! III Le pavé, se dressant vers moi: “Combien j’ai vu de barricades, Combien j’ai reçu d’estocades De par la lettre de la loi!” Passant, prends garde à la Misère, Lire lon laire. Son cœur n’est pas mort. Halte là! Lire lon la! IV Je saigne à chaque iniquité, Je suis le pavé de souffrance, Je suis rouge du sang de France Répandu pour l’humanité. Fleur de pavé, fleur de Misère, Lire lon laire, L’héroisme a passé par là, Lire lon la! 299 V Egoïsme, arrière! Je veux Te marquer de ma chanson rouge. L’espoir grandit. Le pavé bouge. Debout, clairon! Sonne les vœux! C’est la chanson de la Misère, Lire lon laire. La Justice viendra par la Lire lon la!

Нет ни одного персонажа парижского дна и ни одной грани его жизни, на которую Брюан не набросил бы чары своего выразительного арго: нищие и бродяги; полубродячие акробаты, тряпичники и разносчики рекламы; воры, бандиты, сутенеры и убийцы; подкидыши и представительницы низших разрядов проституции — поистине плеяда в духе Максима Горького; голодающие, дрожащие от холода, бездельничающие, грешащие и страдающие мужчины и женщины; притягательная праздность, живописный ужас, пикантное падение и смачное преступление — все это в мрачном убранстве кишащих предместных улиц, народных гуляний, ночных ресторанов, притонов, тюрем и гильотины!

«Философ», открывающее стихотворение из опубликованного сборника Брюана «На улице» —

“T’es dans la rue, va t’es chez toi,”—

песни разных предместий — «В Батиньолях», «В Ла Виллетте», «На Монпарнасе», «В Бельвиле», «В Менильмонтане», «В Монруже», «На Гласиере» и т. д., — «Гильотина», «В тюрьме Рокетт», «Хоровод котлов», «В Мазасе», «Головорез», «Ознобник», «Гуляющие женщины», «Четвероногие» и «Больше никаких хозяев» абсолютно убедительны как литература и как социальные этюды, и для того чтобы быть оцененными по достоинству, они вовсе не нуждаются в драматической подаче автора. Его самая широко известная шансон «В больнице Сен-Лазар» — одно из стихотворений целого поколения; а его «В Бириби» сделал для пробуждения простого народа против армии, пожалуй, больше, чем все антимилитаристские митинги социалистов и анархистов, взятые вместе. Но приличия, увы, запрещают их присутствие — как и присутствие большинства лучших произведений Брюана — на страницах этого тома.

Монологи Жана Риктюса («Песни бедняка», «Скорбные жалобы» и «Песнопения скорби») выделяются среди поэзии нищеты своим абсолютным и беспросветным отчаянием. Жан Риктюс — человек, которому доводилось заниматься самыми тяжелыми физическими работами, если верить слухам, и который по долгому и жестокому опыту знает весь ужас крайней нищеты. «Странная и весьма характерная фигура; бледная, изможденная голова, которую мы, кажется, где-то уже видели. Где? — в церковных росписях, пожалуй; грустная, тощая, узкогрудая, высокая, “длинная, как слеза”, и с таким усталым выражением лица! Он не делает никаких жестов. В его распоряжении лишь голос, мука на лице и лихорадочный блеск глаз, чтобы растрогать нас. Его руки, вечно спрятанные за спину, бесполезно подергиваются, будто пытаясь разорвать невидимые путы».

Изображая физические муки бедности — надсадный кашель, жгучую жажду, ломоту в костях, ночи без крыши над головой и сна, дни без еды, жгучие слёзы и отупляющую сухость в глазах, — Жан Риктюс сделал лишь то, что уже десятки раз совершалось в прозе и стихах. Поистине, пустое сердце чаще всего соседствует с пустым желудком, и его труд нов и уникален именно в ярком изображении психических и духовных аспектов бедности. Унижение форменной одежды бедняка — растрепанные волосы, отсутствие рубашки, продуваемые ветром тушёнки-башмаки, нелепая и потертая одежда; ночлег на мостовой; приступы голода, которые приписывают опьянению; безуспешные поиски работы; запрет на посещение общественных мест; молчаливое подчинение оскорблениям и насмешкам; омерзение к грязи, паразитам, вульгарному шуму, бесконечному однообразию, вынужденному безбрачию, снисходительной жалости; мелкие обманы, придуманные для того, чтобы скрыть нищету, и веселье, исторгаемое ради сдерживания слёз; ненависть к тем, кто практикует несправедливость и лицемерие; презрение к тем, кто дает подаяние, и к тем, кто его принимает; зарождающееся от голода безумие, которое одновременно подталкивает к пролитию крови виновных и рождает жуткий страх спутать невиновных с виновными; сожаление об утрате респектабельности, мужества, амбиций, энергии, таланта, веры; гнетущее одиночество; тоска по новым развлечениям, невинным радостям, чистому образу жизни, по добрым словам, сочувственным рукопожатиям, поцелуям, ласкам, товариществу, дружбе, любви, драгоценной ответственности; стоическое равнодушие к смерти — всё это, лежащие в основе бедности чувства, никогда прежде не выражались в поэзии, во всяком случае без налета ощутимых литературных потуг или искусственной эмоциональности.

Столь же уникальным и мощным, как демонстрация многообразных бедствий обездоленных, является сатирическое разоблачение поэтом непоследовательности, неискренности, тщеславия и изощренной жестокости всевозможных людей, эксплуатирующих этих обездоленных. С ироничной видимостью оказания заслуженной дани уважения бедности он детально описывает ту важную роль, которую она играет в социальном устройстве. Благодаря ей служащие Общественной помощи способны обеспечивать свои семьи в достатке; магистраты — достигать цветущей и безмятежной старости; экономисты (почтительно почитающие её как солидную сущность) — завоевывать профессорские кафедры и академические почести; политиканы — привлекать общественное внимание; социалистические и анархистские крикуны — завершать свою карьеру праздными, спивающимися депутатами; поэты, художники и романисты — купаться в славе и хорошем вине и основывать роскошные заведения для своего потомства.

Приход зимы, который заставляет стыть кровь одного класса, стимулирует кровообращение всех остальных. Тогда респектабельная благотворительность выбивает зорю на пустых желудках; похоронные компании приходят в сияющее оживление; салоны, чахнущие от недостатка тем для разговоров, незамедлительно оживают; турист на Юге Франции и буржуа, уютно устроившийся у своего камина, ежедневно сострадают страданиям — после обеда — в манере величественной и пространной; общество резвится на благотворительных праздниках и балах; пресса «вновь открывает бедствия»; журналисты рыдают, плачут и умоляют — по три су за строчку. Словом, жалеть несчастных — это профессия как всякая другая; и если бы когда-нибудь настал день, когда в мире не осталось бы бедняков, «многим людям», говоря идиомой на идиому, «пришлось бы очень туго». Подобная сатира жалит и разит в силу стоящей за ней моральной силы: это бич из тонких веревок, которым орудует человек с душой.

Сатира перерастает в разгульный юмор при описании жалкому страху угнетенного муками совести буржуазного лавочника перед лицом пугающего призрака голодного человека:

“Avez-vous vu ce misérable? Cet individu équivoque? Ce pouilleux, ce voleur en loques, Qui nous r’gardait manger à table? Ma parole! on n’est pus (plus) chez soi, On ne peut pus digérer tranquille— Nous payons l’impôt, gn’a (il y en a) des lois! Qu’est-ce qu’y (ils) font donc, les sergents d’ ville?”

Я смеялся почти до слёз, когда столкнулся с этой картиной, потому что знал такого же буржуазного лавочника — в Бостоне — во время исторической зимы голода 1893–1894 годов, когда крупная пресса образовала синдикат для распространения лжи, когда была задействована власть великого штата и великий губернатор получал поздравительные депеши из отдаленных уголков великой страны за быстрые и решительные действия в чрезвычайной ситуации, и всё лишь потому, что несколько полуголодных бедобяг вздумали показаться на глаза, не помыв рук и лиц и не сменив одежды.

Но вернемся к Франции. Жан Риктюс любит белые видения «первопричастников», любит солнечный свет, сирень и водяной кресс, птиц и маленьких детей. Памятный «Плач детей» миссис Браунинг выглядит блеклым и конвенциональным рядом с его «Хороводом бедняцких крошек-детушек». Чарльз Лэм не был более милым, нежным, изысканным в своем исторгающем слёзы размышлении «Дети-мечты», чем Риктюс, когда он касается своих возлюбленных из снов — «кладбища невинных», как он их называет, своей «бедной маленькой кучки мертвецов».

“Et la vie les a massacrés, Mes mains les ont ensevelis, Mes yeux les ont beaucoup pleurés.”

Его стихотворение «Надежда», в котором он грезит о возлюбленной, — это настоящий Эжен Каррьер в стихах.

Другое стихотворение, содержащее немало той же грустной, нежной красоты, странным образом переплетенной с пикантной злобой, озорным остроумием, площадным юмором и едкой сатирой; стихотворение, которое, несмотря на поразительные вольности в лексике, ритме и рифме, как говорят, исторгло честные слёзы из глаз безупречного де Эредиа, называется «Призрак». Этот «Призрак» — Иисус Христос. Появление Христа в Париже XIX века — избитый мотив во французской литературе и живописи; однако то, как поэт из трущоб обходится с ним, настолько ново, смело и сильно, что кажется совершенно свежим.

«Призрак» состоит из трех частей.

Часть первая представляет собой вопрос о том, что произошло бы, если бы Иисус Христос вернулся, и включает в себя краткое изложение главных событий его жизненного пути, а также поразительно оригинальную оценку его личности и характера. Он — «человек с прекрасными глазами и прекрасными мечтами, чье сердце было больше, чем сама жизнь». Но он также «анархист», «галилейский бродяга», «плотник на забастовке», «собутыльник воров», «шарлатан, ненавидимый докторами», «тетеха, который носил иной крест, нежели орден Почетного легиона, который тузил буржуазных лавочников и не слишком вежливо обращался с размазнями своего времени» — фразы, сквозь вульгарную, грубую, кажущуюся кощунственной оболочку которых отчетливо проступают глубокая любовь и восхищение и которые точно отражают религиозное отношение социального дна, где, по общей поговорке, аплодируют имени Христа, в то время как шикают при малейшем упоминании его исповедников и его церкви.

Во второй части Иисус Христос внезапно появляется на углу одного из внешних бульваров. Удивленный поэт приветствует его с напускным добродушием, забавно сокрушается о своей неспособности угостить его как полагается спиртным и засыпает пылкими, наивными вопросами. Затем, тронутый до глубины души его растерянным видом и кажущейся беспомощностью, он принимает доброжелательное превосходство, беря его под свою защиту, как потерянного младенца, предостерегая от многих вещей, особенно от полиции, которая непременно арестует его как бродягу, если он попадется ей на глаза. Наконец, он обнаруживает, что фигура, которую он принял за образ Христа, является его собственным отражением в витрине винной лавки, перед которой он стоял.

Часть третья представляет собой раздумье задним числом — то, что поэт больше всего хотел бы сказать Иисус Христу, если бы тот действительно вернулся и он встретил бы его первым. Неизбежно повторяя во многом первую и вторую части, она оправдывает себя следующим исповеданием веры:

“Chacun a la Beauté en lui, Chacun a la Justice en lui, Chacun a la Force en lui-même. L’Homme est tout seul dans l’Univers. Oh! oui, ben seul, et c’est sa gloire, Car y n’a qu’ deux yeux pour tout voir. “Le Ciel, la Terre, et les Etoiles Sont prisonniers d’ ses cils en pleurs. Y’ n’ peut donc compter qu’ sur lui-même, J’ m’en vas m’ remuer qu’ chacun m’imite, C’est là qu’est la clef du Problème. L’Homme doit êt’ son Maître et son Dieu.”

и следующей угрозой:

“Donnez-nous tous les jours l’ brich’ ton (pain) régulier, Autrement nous tâch’rons d’ le prendre.”

Именно эта прямая и недвусмысленная угроза заставила Жюля Кларети в статье для газеты «Тан» написать: «Поэзия тощего Жана Риктюса — это сегодняшняя Фронда. Гораздо лучше, чтобы она бормотала в кабаре, а не на улице». Большинство критиков из прессы, проигнорировав эту единственную недвусмысленную угрозу и многочисленные косвенные, но едва прикрытые анафемы, охарактеризовали его творчество как «мягкое и утонченное». Обе точки зрения в определенной мере верны.

Всем сердцем желая бунта и будучи уверенным в его праведности, он в то же время настолько уверен в его полной бесполезности, что осуждает его гораздо чаще, чем провозглашает. Лучшее положение дел даже в самом отдаленном будущем представляется ему лишь сомнительным «может быть». От королей, президентов, советов, парламентов, аристократов, буржуа, пап, священников, экономистов, реформаторов и филантропов он не ждет ничего. От собственного угнетенного класса он не ждет большего. Это тупое стадо, терпеливо ожидающее, пока с них спустят кровь. Ослабленные лишениями, запуганные до бесчувственности полицией и магистратами, готовые делить с собаками крохи, падающие со столов богачей, пресмыкаться и вилять хвостом при малейшей перспективе получить кость; готовые продаться с потрохами за пару куплетов, три су абсента или пару порций табака; ослепленные ослепительной фикцией всеобщего избирательного права — они способны лишь в тот момент, когда следует брать Бастилию, сесть на трамвай с таким названьем и в целом проявляют больше признаков возвращения к типу орангутана, нежели приближения эры всеобщего братства, когда все люди станут как братья, а все народы заговорят на одном языке и будут мыслить едино.

Его молитвы — это отчаянные вопли к полуведомому Богу, Богу в худшем случае настолько старому, глухому, слепому, равнодушному и далекому, что на его вмешательство особо рассчитывать не приходится.

Он вызывает Иисуса Христа в этот мир лишь для того, чтобы подтрунить над его верой в человека, охарактеризовать его учение как прекрасные монологи несчастного и, наконец, предупредить его, чтобы он уносил ноги, если хочет уберечься от лап иуды искариотов и понтиев пилатов девятнадцатого столетия.

Пророков и учителей, пытавшихся радикально улучшить мир, всегда считали преступниками, и так будет всегда. Бесполезно бороться за переделку сущего. Человек по природе своей размазня, и природа никогда не изменится. Килограмм железа, ошибочно именуемый сердцем, никогда не станет чем-то большим, чем килограмм железа. Банк любви «вышел из употребления» века назад. Современная цивилизация — это организованное бедствие. Таковы его трезвые и взвешенные выводы.

Но то и дело, когда боль становится невыносимой, слепой инстинкт самосохранения берет верх над рассудком. Тогда он клянется быть «собственным добрым богом в одиночку», беря «собственную шкуру в качестве знамени, поскольку это единственное, что у него есть на свете». И всё же его слова — это меньше крик призыва реформатора, верящего в успех, чем отчаянный вызов прикованного к скале Прометея; и незамедлительно следует возврат к его привычному настроению, повторяемому столь часто, что оно стало настоящим рефреном: «В конце концов, это просто жизнь: остается только плакать».

«Жан Риктюс, — писал автор в газете „Жиль Блас“, — окончательно зафиксировал новый поэтический всхлип в какофонии вечных человеческих страданий». Излишне добавлять, что всхлип не был его выбором. Судьба выбрала за него. Это вовсе не случай «преднамеренной грусти в литературе». Милый, нежный, ласковый от природы, влюбленный в солнечный свет, он при более счастливых обстоятельствах мог бы подарить миру улыбку, приветственное восклицание и даже хвалебную песнь. Подарив всхлип, он отдал то, что дала ему жизнь, — всё, что у него было.

Он — совершенный нигилист, который перестает быть совершенным анархистом лишь по причине отсутствия веры. Парижское дно в его исполнении — это настоящий Ад. «Оставьте надежду, все сюда входящие» — такова суть его послания со дна общества, и именно это, вероятно, побудило Лорана Тайяда назвать его «Данте парижского дна».

В настоящее время Жан Риктюс проповедует свое евангелие смешанного бунта и отчаяния в прозе, на страницах газеты под названием «Враг народа». Его журналистика, однако, поднимается едва ли выше банальности. Он начинает полнеть и входить в моду, и есть опасения, что дни его значительной поэтической продуктивности позади.

Монмартр принимал активное участие в революции 1830 года и был оплотом Клуба Монмартра в революции 1848 года. Один из его старожилов писал о периоде, непосредственно предшествовавшем Коммуне: «Там повстанцы всегда держали наготове свои барабаны и ружья. Право жить свободным было дороже всего на свете для каждого сердца». Похоже, именно приказ захватить пушки, которые национальные гвардейцы перевезли на Монмартр после капитуляции Парижа, спровоцировал Коммуну; и именно на Монмартре были расстреляны генералы Лекомт и Клеман Тома.

Луиза Мишель — кому же знать лучше? — в своих увлекательных «Мемуарах» свидетельствует о революционном престиже Монмартра. Ссылаясь на осаду Парижа, она говорит:

«Восемнадцатый округ был ужасом для эгоистичных, наживающихся на мародерстве дельцов и прочих им подобных. Когда разносился слух: „Монмартр спускается вниз“ („Montmartre va descendre“), реакционеры разбегались по своим норам, как затравленные звери, в панике покидая тайные склады, где гнили припасы, в то время как Париж умирал от голода».

Далее, по поводу своего освобождения из-под стражи в начале восстания, она пишет:

«Четыре гражданина (citoyens), Т. Ферре, АВронсар, Бурло и Крист, пришли требовать моего освобождения от имени Восемнадцатого округа. При первом же слове этой фразы — ужас реакции, „Монмартр спускается вниз“, — меня передали в их руки».

И еще раз, в письме Рошфору и Пену по возвращении из изгнания:

«Я пишу Жоффрену одновременно с вами по поводу собрания на Монмартре, прежде чем идти куда-либо еще. Именно на Монмартре я маршаровала прежде: с Монмартром я марширую и сегодня».

Именно Монмартру коренных жителей, Монмартру рабочих, Монмартру, который тогда считался близнецом Бельвиля, известного как кратер революции (le cratère de la révolution), Луиза Мишель воздавала эти дани привязанности и уважения. Нашествие орд людей искусства и литературы, которые предпочитают горькую нужду (la Vache Enragée) золотому тельцу, отнюдь не ослабило революционный пыл холма, а лишь укрепило его. Монмартр отнюдь не перестал быть очагом революции оттого, что превратился в святилище муз. Напротив, его нынешний революционный дух — это дух старого Монмартра и новой богемы, слившиеся воедино; и он заставляет «эгоистичных, наживающихся на мародерстве дельцов и прочих им подобных» трепетать сильнее прежнего.

При каждом облаке на муниципальном горизонте размером с ладонь, при каждом намеке на волнение в политической атмосфере, при каждом малейшем громыхании, предвещающем восстание масс, имущие классы нервно и боязливо всматриваются в сторону нависшего Монмартра, из глубины души сожалея, что правительство не приняло предложение Ротшильда, который, как говорят, некогда предлагал срыть холм за свой счет.

Отношения между исконными рабочими и художественно-литературными колонистами Монмартра носят самый сердечный характер. Между ними существует подлинная солидарность (в чем кроется глубокий урок для социального работника-поселенца), потому что у них общие страдания, общая ненависть, общие опасения и общие надежды; потому что они падают в обморок от одного и того же голода, дрожат от одного и того же мороза, страшатся одних и того же счетов за квартплату, подвержены одинаковым выселениям и полицейским облавам (rafles) и испытывают одинаковое искушение, оставшись без крыши над головой, совершить мелкий проступок, чтобы быть пристроенным на ночлег.

Художники могут помогать окружающим их бедным рабочим людям — без того напряжения воли, без того принуждения долга, которое неизбежно влечет за собой покровительственный тон и является бичом всех попыток состоятельных людей «возвысить» бедняков, — потому что, будучи бедными сами, они часто принимают помощь от них в ответ и натурой, и потому что они не являются ни загадками, ни предметами зависти ни для кого.

Нигде в Париже, пожалуй, тождество интересов и настроений простого пролетариата и пролетариата умственного (le prolétariat littéraire) не представлено столь наглядно, а столь много разглагольствуемый союз между мускулами и мозгом, трудом и интеллектом не воплощен так полно. Нигде по эту сторону небес, вероятно, социальная демократия не является столь реальной и столь свободной от позерства.

Не следует полагать, что эти бедные дьяволы — художники и поэты, с горящими глазами и влюбленные в красоту, — внутренне покорны лишь потому, что они внешне сетуют на свои несчастья; что они прощают либо тех индивидов, которые делают их своими жертвами, либо общество, которое позволяет индивидам делать их жертвами. Бунт не перестает быть бунтом оттого, что он порождает шутку и получает от нее удовольствие.

Мотив социального бунта в шествии горькой нужды (la Vache Enragée) и в пародийной церемонии выбора королевы добродетели (la Rosière); в более чем неконвенциональной повседневной жизни с ее презрительным пренебрежением к государственным постановлениям и церковным таинствам; в политической и социальной сатире шансонье (chansonniers), которые одинаково распевают на вечерах (soirées) социалистических и анархистских групп и в артистических и литературных кабаре (cabarets artistiques et littéraires); а также в грубых насмешках запевал брутальных кабаре (cabarets brutaux) — нельзя сбрасывать со счетов на том основании, что это носит видимость веселья. Теория детской забавы в данном контексте абсолютно несостоятельна. Эти веселые богемные гуляки Монмартра способны испытывать разъедающую злобу и страшный гнев. И если тот спуск с Монмартра, который угнетенные муками совести буржуа чувствуют спинным мозгом, произойдет — когда-либо произойдет, — то инициировать его и возглавить будет суждено не простому пролетариату, а веселому умственному пролетариату (prolétariat littéraire).

ВОРОНЫ

Глава XVII

РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ДУХ В ПРОЗАИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ И ДРАМЕ

«Я стремился реабилитировать парию, в какой бы форме он ни выступал; будь то шут, как Трибуле, куртизанка, как Марион Делорм, отравительница, как Лукреция Борджиа, или угнетенный, как народ. Те, кто говорит, что я практиковал искусство ради искусства, говорят глупость. Никто, больше чем я, не практиковал искусство ради общества и человечества. Я всегда работал для этой цели и знал, что хотел сделать». — Виктор Гюго.

«Мы знаем, во что обошлось Первой империи неудовольствие Шатобриана, во что обошлось Луи Филиппу оскорбление Ламартина, Наполеону III — раздражение Виктора Гюго». — Гастон Дешан.

«Способность к коммерции — способность низшая. Существует множество банков, в которых состояния увековечиваются. Есть ли непрерывная линия Гюго, Амперов, Курбе, которая непрерывно прогрессирует от отца к сыну? Коммерция — нелепый критерий достоинства, низкий сам по себе и еще более унизительный, когда он регулируется такими законами, как наши».

Элье в романе Росни «Двусторонний».

«Сегодня утром меня посетил комиссар полиции, мой сосед, в сопровождении четырех алкоголиков. Они перевернули всё вверх дном в моих комнатах, переворошили мою переписку, измяли мою коллекцию гравюр и всё ради того, чтобы под конец изъять гравюру на дереве Морена и произведения Толстого».

Мейрарг в романе Виктора Баррюкана «С огнем».

«Я полагаю, что сегодня для великого ума невозможно не быть в некоторой степени анархистичным». — Огюстен Филон.

«Мое собственное искусство — это отрицание общества, утверждение индивида вне всяких правил и всяких социальных необходимостей». — Эмиль Золя.

Каким бы ни был вердикт потомства относительно литературной и философской деятельности этого беспокойного, проблематичного периода, вердикт современного мира, судя по всему, таков: Толстой, Ибсен и Золя являются тремя крупнейшими литературными философами (или философствующими литераторами) своего дня и поколения; и это примечательный факт, мягко говоря, что отношение к обществу каждого из этих трех интеллектуальных гигантов более или менее открыто революционно. Всех троих можно причислить к партиям бунта без какого-либо значительного натяжки тона.

Толстой в силу своего боготворения Иисуса, своего настаивания на буквальном толковании учения Иисуса, своей пропаганды непротивления как наиболее эффективной формы сопротивления и своих попыток воплотить свободу в образовании и через образование в жизни кажется вполне естественным образом попадающим в категорию «христианского анархиста». Но является ли Толстой «христианским анархистом» или «христианским социалистом», как довольно самонадеянно утверждают некоторые христианские социалисты, не имеет значения. Он выступает против существующего порядка и бесспорно принадлежит к революционерам.

Ибсен — бесстрашный, неумолимый, открыто признающий себя разрушитель догм и традиций, которого анархисты могут причислить к своим без насилия ни над собой, ни над ним.

Отношение Золя к обществу и социальной проблеме определить не так-то просто.

Золя с граничащей с жестокостью откровенностью обнажил гниль богатых и привилегированных классов, угнетение и жестокость капитала, эгоизм и лицемерие министров, магистратов, армейских офицеров и священников; изобразил с граничащей со склонностью к адвокатству симпатией страдания и борьбу трудящихся и изложил с абсолютной беспристрастностью самые революционные идеи и идеалы. То, что в нем самом было слишком мало материала, из которого создаются истинные мученики, — несмотря на его конституционную неспособность «замкнуться в своих произведениях и действовать только через них», как он сто раз заявлял о своем намерении сделать, — достаточно ярко показало его позорное бегство, когда события в деле Дрейфуса обернулись против него. Тем не менее, ни один романист его времени — по крайней мере во Франции — не изобразил столь мастерски, столь сочувственно, можно почти сказать, столь благоговейно характер крайнего типа анархиста-мученика, пропагандиста действием (propagandiste par le fait).

Говорят, что Золя хвастался тем прогрессом, которого достигло анархистское насилие после того, как он «выпустил в свет своего Суварина». Это обвинение, вероятно, является пасквилем; но от этого холодного, расчетливого, преданного идее Суварина из «Жерминаля» до благородного, сентиментального Сальвата из «Парижа» искренний пропагандист действием (propagandiste par le fait) был объяснен, оправдан, воспет и возвеличен им.

Это не значит, что Золя был сознательным (или бессознательным) сторонником пропаганды действием (propagande par le fait). Он одинаково сердечно относился ко всем реформаторам и новаторам, которые нащупывают путь к новому и лучшему миру. Зло современного общества, по его мнению, настолько гигантоподобно, а необходимость перемен какого-либо рода настолько настоятельна, что он мог понять и простить любой искренний протест, каким бы опрометчивым и бесплодным он ни был.

Кроме того, Золя был в большей степени наблюдателем, чем философом, и в еще большей степени поэтом, чем тем и другим. Его поздние произведения, и по крайней мере «Жерминаль» среди ранних, представляют собой прежде всего прозаические эпопеи. Он любил динамитчика за его эпическое значение так же, как Мильтон любил своего величественного Сатану, и, возможно, имел не больше намерений выставлять его людям в качестве образца для подражания, чем Мильтон — учреждать культ дьявола.

ЭМИЛЬ ЗОЛЯ

Для поэта ненормально иметь когерентную систему, и крайне сомнительно, чтобы она была у Золя. Тем не менее, у поэта, как и у прочих смертных, должна быть своя личная точка зрения; и личная точка зрения Золя (которую ни на минуту нельзя смешивать с его точкой зрения как поэта) представлялась, судя по всему, точкой зрения ученых из его романов: анархистичных по цели, но эволюционных по средствам; позицией Гийома Фромана в «Париже», который видел в «единствах, создающих миры, атомах, производящих жизнь посредством притяжения, посредством свободной и пламенной любви, единственную научную теорию общества» и который «мечтал об эмансипированном индивиде, развивающемся, расцветающем без всяких преград ради собственного блага и блага всех». Позицией Бертеруа («Париж»), «который работал в уединении своей лаборатории над крушением нынешнего отжившего и мерзкого режима с его богом, его догмами, его законами, но который желал также покоя, будучи слишком презрителен к бесполезным деяниям, чтобы присоединяться к уличным бунтам, предпочитая жить спокойно, богато, получая вознаграждение, в мире с правительством (каким бы оно ни было), при этом предвидя и подготавливая грозный исход завтрашнего дня», — того Бертеруа, который говорит: «Я испытываю лишь презрение к суетной мышиной возне политики, революционной или консервативной. Разве наука не довлеет сама себе? Какой смысл желать форсировать события, когда один шаг науки делает для продвижения человечества к граду справедливости и истины больше, чем сто лет политики и социального бунта? Лишь наука революционна: только она может заставить восторжествовать не только истину, но и справедливость, если справедливость вообще возможна здесь, долу. Несомненно, лишь она сметает догмы, изгоняет богов, творит свет и счастье. Это я, член Института, богатый и отмеченный орденами, являюсь единственным революционером». Позицией Жордана («Труд»), «совершенно эмансипированного духа, спокойного и страшного эволюциониста, уверенного, что его труд разорит и обновит мир… Согласно Жордану, именно наука исключительно ведет человечество к истине, к справедливости, к финальному счастью, к идеальному граду будущего, к которому столь медленно и мучительно продвигаются народы».

Принимая во все соображения, было бы, пожалуй, несправедливо не адресовать самому Золя те слова, которые он вложил в уста этого Жордана, обращенные к реформаторскому герою «Труда» Люку Фроману: «Только, мой благородный друг, вы — не более и не менее как анархист, сколь бы законченным эволюционистом вы себя ни считали; и вы абсолютно правы, утверждая, что, хотя начинать мы должны с формулы Фурье, заканчивать мы обязаны формулой: l’homme libre dans la commune libre (свободный человек в свободной коммуне)». И если бы к Золя обратились подобным образом, весьма вероятно, что он ответил бы со смехом, как заставил ответить своего Люка: «В любом случае давайте начнем; а со временем посмотрим, куда приведёт нас логика».

Никакие сомнения невозможны в отношении веры Золя в грядущие светлые времена. Его поздние книги буквально насквозь пропитаны возвышенной верой, почти по-детски наивной. Нет также сомнений и в том, что он верил в способность науки, посвященной на службу человечеству, вполне регенерировать мир, на что он указал коммунистическим экспериментом Люка в «Труде». Но вот верил ли он в то, что наука будет посвящена на службу человечеству, или же он представлял метод, который мог бы применяться и который он просто надеялся — почти вопреки надежде — будет именно так применяться, не столь очевидно. Так, в последней главе «Труда», нарисовав прекрасную картину великолепных результатов мирной революции, совершенной благодаря альтруистической инициативе Люка в коммуне Боклер, он добавил некое апокалиптическое видение событий в основных уголках большого внешнего мира, где те же великолепные результаты были достигнуты насильственным путем — посредством кровавого социалистического государственного переворота (coup d’état), умножения анархистских бомб, всеобщей войны, — словно желая сказать имущим классам: «Я показал вам, как общество может быть обновлено. Я указал вам путь вашего спасения, единственный путь. Если бы вы только пошли по этому пути, вы могли бы спасти себя и мир вместе с вами. Но вы не пойдете. Вы слишком глупы, слишком эгоистичны, слишком упрямы, слишком испорчены. Вы не пойдете. Я знаю вас слишком долго и знаю, что вы не пойдете. Что ж, тогда тем хуже для вас! Экспроприация, резня, уничтожение ждут вас!»

Если спросить интеллигентных французов, без различия их социального положения или политических убеждений, кто является передовым ныне живущим французским литератором, пятеро из шести без малейшего колебания ответят: Анатоль Франс. Менее живописный, менее колоссальный и менее эпический, чем Золя, но более проницательный и более глубокий; эстетичный и эрудированный (в хорошем старомодном смысле этого слова), утонченный, мягкий и изысканный; щедро одаренный юмором и остроумием, которых недоставало Золя; столь же безупречный в отношении языка и стиля, сколь небрежен Золя; столь же размеренный, сколь неистовый Золя; столь же мягкий, сколь жестокий Золя; столь же отточенный, сколь грубый Золя; столь же совершенное воплощение эллинского духа, каким Золя, обладай он более острым чувством гротескного, стал бы для духа готического, — Анатоль Франс тем не менее является грозным иконоборцем, пожалуй, самым грозным иконоборцем своего поколения. Игривый пессимист, пикантный анархист, озорной нигилист, если угодно, но тем не менее пессимист, анархист, нигилист. «Предрассудки, — говорит он, — беспрестанно разрушаются и создаются заново: они обладают вечной подвижностью облаков. В их природе — быть августейшими прежде, чем показаться одиозными; и редки те люди, у которых нет суеверия своего времени и которые смотрят прямо в глаза тому, на что толпа смотреть не смеет». Месье Франс — один из этих редких людей. Он сочетает в себе добродушное сомнение Монтеня с насмешливым неуважением Вольтера и подрывным изяществом Ренана. «Цель, которую месье Франс, судя по всему, упорно преследует, — говорит один из его собратьев по перу, — это разрушение социального здания силой пропитанной иронией логики, без гнева и без красивых фраз. Насколько Золя, Тайяд и Мирбо страстны и пылки, когда нападают на общество, настолько месье Франс спокоен и фелиноподобен; но он от этого ничуть не менее опасен».

Будучи самым видным живым представителем лучших классических традиций французской прозы, месье Франс — кумир образованной молодежи Франции. От восхищения формой до принятия лежащего в основе формы содержания — всего лишь шаг. В результате его идеи проникают в самые сокровенные святилища культуры — ту изысканную культуру, которая не терпит присутствия ничего заурядного или нечистого, — и действуют как дезинтегрирующая сила в кругах, куда прямая революционная пропаганда проникнуть не может.

В своих сочинениях Анатоль Франс является точным интеллектуальным двойником — во всем, кроме католицизма (и даже здесь его страсть к Августину, Златоусту и другим Отцам Церкви удерживает его от проявления неблагопристойной резкости), — своего собственного восхитительного создания, аббата Куаньяра, «восхитительного католического бунтаря (révolté), который жонглирует принципами и человеческими институтами так, будто это крашеные шары ярмарочного шута; насмешливого анархиста, который бичует шутками и чьи единственные бомбы — остроты (bons mots)». И лучшая характеристика, которую можно дать месье Франсу, добродушному иконоборцу, — это повторить некоторые из его наблюдений о характере его аббата и некоторые из изречений, которые он вкладывает в уста своего аббата, что я соответственно и делаю в следующих обособленных абзацах, не претендуя на сохранение в переводе специфического аромата и очарования оригинала:

О характере Жерома Куаньяра.

«Его свободный интеллект попирал ногами вульгарные верования и никогда не принимал без проверки расхожего мнения, за исключением того, что касалось католической веры, в которой он был неколебим».

«Мудрейший из моралистов, этакое удивительное слияние Эпикура и Франциска Ассизского… В самых смелых своих изысканиях он сохранял осанку безмятежного гуляки… Несомненно, мир в его глазах меньше напоминал пустыни Фиваиды, чем сады Эпикура. Он прогуливался по нему с дерзновенной простотой, которая является главной чертой его характера и основополагающим принципом его учения».

«Никогда еще дух не казался одновременно столь дерзновенным и столь мирным, не смягчал свое презрение с большей нежностью… Он презирал людей с нежностью. Он стремился научить их тому, что, поскольку в них самих нет ничего даже отдаленно великого, кроме их способности к страхованию, они могут взращивать лишь одно полезное или прекрасное — сострадание».

«Именно его человеколюбие побуждало его унижать своих ближних в их чувствах, их знаниях, их философии и их институтах. Ему нужно было показать им, что их слабоумная натура не вообразила и не построила ничего стоящего того, чтобы нападать на это или защищаться с большим энтузиазмом, и что, если бы они знали всю хрупкую грубость своих величайших творений, таких как законы и империи, они бы дрались из-за них шутки ради, просто для развлечения, подобно детям, строящим замки из песка на берегу моря».

«Величие законов не давило на его проницательную душу; и он сокрушался о том, что несчастных обременяют столькими обязательствами, происхождение или смысл которых в большинстве случаев невозможно обнаружить».

«Меньше всего в нем было чувства почитания. Природа отказала ему в нем, и он ничего не делал, чтобы его приобрести. Восхваляя одних, он опасался бы унизить других; и его всеобщая милосердная любовь в равной степени охватывала смиренных и гордых».

Некоторые изречения Жерома Куаньяра.

Об обществе и правительствах:

«После уничтожения всех ложных принципов общество устоит, ибо оно основано на необходимости, законы которой, более древние, чем Сатурн, будут править тогда, когда Прометей свергнет Юпитера».

«Я делаю вывод, что все законы, которыми министр раздувает свой портфель, — это пустые документы, которые не могут ни заставить нас жить, ни помешать нам жить».

«Нам почти безразлично, управляют ли нами тем или иным образом, а министры внушают уважение лишь благодаря своим костюмам и своим экипажам».

«Эти собрания [парламенты] будут основаны на туманной посредственности множества, порождением которого они явятся. Они будут вынашивать темные и многочисленные мысли. Они возложат на глав правительств задачу исполнения смутных желаний, осознать которые до конца они сами будут не в силах; и министры, менее удачливые, чем Эдип из басни, будут сожжены или растерзаны — один за другим — стоглавым Сфинксом за то, что не отгадали загадку, ответа на которую не знала даже сама Сфинкс. Их тягчайшим испытанием станет смирение с бессилием, со словами вместо дел. Они превратятся в риторов, причем весьма скверных риторов, поскольку талант, несущий в себе хоть малейшую ясность, погубил бы их. Они будут вынуждены говорить, ничего не говоря, и наименее глупые из них будут обречены обманывать больше остальных. Таким образом, самые умные станут самыми презренными. И если найдутся те, кто способен составлять договоры, регулировать финансы и контролировать дела, их способности им ничем не помогут; ибо не хватит времени, а время — это материя великих начинаний».

Об армии:

«Я заметил, что самое естественное для человека ремесло — это солдатское; именно к нему его легче всего влекут его инстинкты и вкусы, которые не все хороши. И за исключением редких исключений, к которым принадлежу я, человека можно определить как животное с мушкетом. Дайте ему красивую форму и надежду отправиться воевать, и он будет доволен… Военное положение также имеет сходство с человеческой природой в том, что в нем никогда не заставляют думать; и очевидно, что мы созданы были не для размышлений».

«Мысль — это болезнь, свойственная определенным индивидам, и она не может распространиться без того, чтобы вскоре не принести конец вида. Солдаты живут стаями, а человек — животное социальное. Они носят костюмы синего и белого, синего и красного, серого и синего цвета, ленты, перья и кокарды; и это создает у них среди женщин такой же престиж, какой петух имеет перед курицей. Они отправляются мародерствовать и на войну; а человек от природы вороват, сладострастен, разрушителен и чувствителен к славе».

«Поразительно, Турнеброш, мой сын, что война и охота, одна лишь мысль о которых должна была бы сокрушать нас стыдом и раскаянием, напоминая о жалких потребностях нашей природы и нашей закоренелой порочности, служат, напротив, предметом гордости людей; что христиане продолжают почитать ремесло мясника и палача, когда оно наследственно в семье; и что, одним словом, среди цивилизованных народов знаменитость граждан измеряется количеством убийств и кровопролитий, которые они, так сказать, носят в своих венах».

Об Академии:

«Счастлив тот, кто не возложил свою надежду на Академию! Счастлив тот, кто живет без страхов и желаний и кто знает, что быть академиком и не быть академиком одинаково суетно! Такой человек без хлопот ведет скрытую и незаметную жизнь. Прекрасная свобода следует за ним повсюду. Он справляет в тени безмолвные оргии мудрости, и все Музы улыбаются ему как своему адепту».

«Бессмертие, которое только что было декретировано месье де Сезу, не пожелали бы ни Боссюэ, ни Бельзюнс. Оно высечено не в сердцах изумленных народов: оно вписано в толстую учетную книгу».

«Если среди сорока человек найдутся лица более утонченные, чем гениальные, какой в этом вред? Посредственность торжествует в Академии. Где она не торжествует? Находите ли вы ее менее могущественной в парламентах и советах короны, где ей уж точно меньше места? Разве нужно быть редким человеком, чтобы работать над словарем, который претендует на то, чтобы контролировать употребление, а на деле может лишь следовать за ним?»

«Академики (Académistes или Académiciens) были учреждены, как вы знаете, чтобы зафиксировать правильное употребление в том, что касается речи, очистить язык от всякой почтенной и народной нечистоты и не допустить появления нового Рабле, нового Монтеня, tout puant la canaille, la cuistrerie, et la province (разящих чернью, педантизмом и провинциализмом)».

«Гений — вещь несовместимая с обществом. Экстраординарный человек редко бывает человеком с практическими навыками. Академия вполне могла обойтись без Декарта и Паскаля. Кто может сказать, что она с тем же успехом смогла бы обойтись без месье Годо или месье Конрара?»

О справедливости, судах и судьях:

«Я считаю человека свободным в его поступках, потому что этому учит моя религия; но вне доктрины Церкви (которая недвусмысленна) есть так мало оснований верить в человеческую свободу, что я содрогаюсь при мысли о вердиктах правосудия, которое наказывает за поступки, мотивы, порядок и причины которых одинаково ускользают от нас, в которых воля зачастую играет малую роль и которые порой совершаются неосознанно».

«Турнеброш, мой сын, учти, что я говорю о человеческой справедливости, которая отлична от справедливости Божьей и которая обычно ей противоположна».

«Самым жестоким оскорблением, которое люди смогли нанести нашему Господу Иисусу Христу, было помещение его изображения в залах, где судьи оправдывают фарисеев, распявших его, и осуждают Магдалину, которую он поднял своими божественными руками».

«Что общего у Праведника с этими людьми, которые не смогли бы показать себя справедливыми, даже если бы они этого пожелали, поскольку их унылый долг заключается в том, чтобы рассматривать поступки своих ближних не самих по себе и не в их сути, а с единственной точки зрения интересов общества; то есть в интересах этой массы эгоизма, алчности, заблуждений и злоупотреблений, которые составляют общины и слепыми блюстителями коих они (судьи) являются».

«Судьи не исследуют чрева и не читают в сердцах, и их самое справедливое правосудие грубо и поверхностно... Они люди; то есть существа слабые и коррумпированные, мягкие к сильным и безжалостные к слабым. Своими приговорами они освящают самые жестокие социальные несправедливости; и в этой пристрастности трудно различить, что проистекает от их личной низости, а что навязывается им долгом их профессии — долгом, который в действительности заключается в том, чтобы поддерживать Государство как в том дурном, что в нем есть, так и в хорошем; в том, чтобы следить за сохранением общественной морали, будь она превосходной или отвратительной... Более того, следует заметить, что магистрат по роду своей функции является защитником не только ходячих предрассудков, которым мы все в большей или меньшей степени подвержены, но также и ветхих предрассудков, которые сохраняются в законах уже после того, как они изгладились из наших душ и наших привычек. И нет ни единого, хотя бымало-мальски склонного к размышлению и свободного ума, который бы не чувствовал, сколько в законе готики, в то время как судья не имеет права это чувствовать».

«В силу самой природы своей профессии судьи склонны видеть преступника в каждом подсудимом; и их усердие кажется некоторым европейским народам столь ужасным, что в важных делах они привлекают им в помощь десять граждан, выбранных по жребию. Отсюда следует, что слепой случай гарантирует жизнь и свободу обвиняемого лучше, чем просвещенность судей. Правда, эти импровизированные буржуазные магистраты, отобранные с помощью жребия, держатся в стороне от самого дела, во внешнем блеске которого им дозволено видеть лишь фасад. Правда и то, что, будучи невежественны в законах, они призываются не к тому, чтобы применять их, а просто для того, чтобы единым словом решить, имеется ли повод для их применения. Нам говорят, что суды присяжных такого рода порой дают абсурдные результаты, но что народы, учредившие их, дорожат ими как драгоценнейшей защитой. Я охотно этому верю. И я понимаю принятие вердиктов, вынесенных подобным образом, которые могут быть нелепыми и жестокими, но абсурдность и варварство коих, так сказать, никому не могут быть вменены в вину. Несправедливость кажется сносной, когда она достаточно бессвязна, чтобы казаться невольной».

«Только что этот мелкий судебный пристав, обладающий столь сильным чувством справедливости, заподозрил меня в принадлежности к партии воров и убийц. Напротив, я до такой степени не одобряю воровство и убийство, что не выношу даже их узаконенного законами подобия; и мне больно видеть, что судьи не нашли лучшего средства для наказания грабителей и душегубов, кроме как подражать им. Ибо в конце концов, Туреньбруш, сын мой, по совести, что такое штрафы и смертная казнь, как не грабеж и убийство, учиненные с августейшей точностью? И неужели вы не видите, что наше правосудие во всей своей гордыне лишь стремится к тому позору, когда зло отплачивают злом, страдание — страданием, а проступки и преступления удваиваются во имя равновесия и симметрии?

«Обычаи имеют большую силу, чем законы. Мягкость манер и кротость духа — единственные средства, которые можно разумно противопоставить юридическому варварству. Ибо исправлять законы законами — значит идти по долгому и ненадежному пути».

Не будь здесь исторического антуража, оборота речи и отсутствия горечи, могло показаться, будто читаешь современные анархистские органы — «Тан нуво» и «Либертер».

Анатоль Франс столь же скуп на утопии, сколь Золя к ним склонен. Он боится всего сильнее несдержанности в эмоциях и речах. Он ни во что не верит, даже в собственное неверие. «Если когда-нибудь м-р Анатоль Франс, — говорит Гастон Дешан, — будет искать мученичества, он сделает это, чтобы исповедовать доктрину относительности знания, чтобы утвердить ничтожность человеческих мнений и засвидетельствовать ценой собственной крови, что истины не существует»; и тем не менее именно по поводу этого самого м-ра Франса этот же самый м-р Дешан в ходе рассуждения о том, что литература всегда добивается своего, подал предупредительный сигнал, помещенный в начале этой главы.

Несмотря на дилетантский юмор или, точнее говоря, дилетантскую философию, пронизывающую его сочинения, Анатоль Франс не остался в своей башне из слоновой кости (tour d’ivoire) во время того странного дела Дрейфуса, которое превратило почти каждого литератора-француза в агитатора — по ту или другую сторону. Подобно Золя и большинству своих собратьев по перу анархистского или социалистического толка, он принял активное участие в антимилитаристской кампании, предлогом для которой стали несправедливости в отношении еврея, которого те считали преследуемым. Для м-ра Франса, апостола ничтожности вещей вообще и в частности, такой курс был весьма удивительным и, надо признать, весьма непоследовательным. Его самое правдоподобное оправдание, вероятно, заключается в том, что он не мог поступить иначе: его рыцарские инстинкты оказались сильнее его квиетизма. Но он мог бы защитить себя, если бы счел это нужным, сославшись на ответ Жерома Куаньяра его спутнику Туреньбрушу, когда тот поинтересовался, почему он хочет «стереть в порошок основы справедливости, правосудия, законов и всех гражданских и военных магистратур»:

«Сын мой, я всегда замечал, что неприятности происходят у людей от их предрассудков, подобно тому как пауки и скорпионы заводятся от полумрака подвалов и сырости сводов. Полезно помахать метлой и щеткой во всех темных углах. Полезно даже нанести небольшой удар киркой тут и там по стенам подвала и сада, чтобы попугать паразитов и подготовить необходимые руины».

М-р Франс еще не вернулся в башню из слоновой кости (tour d’ivoire), откуда его выманило неотразимое «Дело». Он является членом исполнительного комитета Кооперативной пекарни и лидером в организации Народных университетов (Universités Populaires); по случаю столетнего юбилея Виктора Гюго он председательствовал на гигантском митинге последних, на котором нанес «небольшой удар киркой» по клерикализму; а в 1903 году он написал предисловие к тому премьера Комба «Светский поход» (Campagne Laïque) в защиту антиклерикализма.

На недавней годовщине Дидро, которого и анархисты, и социалисты считают своим предтечей, но который в особенности является кумиром анархистов, он сказал:

«Граждане (Citoyens), выдающиеся умы, которые являются нашими друзьями, пришли сюда, чтобы говорить о Дидро-ученом и Дидро-философе. Что до меня, то мне нужно сказать лишь слово. Я хочу показать вам Дидро — друга народа. Этот сын лангрского ножовщика был прекрасным человеком. Будучи современником Вольтера и Руссо, он был лучшим из людей в лучшем из веков.

Он любил людей и мирный созидательный труд людей. Он задумал великий замысел: возвысить до всеобщего уважения ручные ремесла, на которые свысока смотрели военная, гражданская и религиозная аристократии.

Граждане (Citoyens), в то время как объединенные враги знания, мира и свободы вооружаются против Республики и грозят удушить демократию под тяжестью всего того, что не мыслит или мыслит лишь против мысли, вы проявили счастливую проницательность, выделив и почтив память этого философа, который учит людей счастью через труд, знание и любовь; и который, заглядывая далеко в будущее, возвестил о новой эре — пришествии пролетариата в умиротворенный и утешенный мир.

Его проницательный взор разглядел наши нынешние битвы и наши будущие победы. И будет не преувеличением сказать, что Дидро, чью память мы празднуем сегодня, Дидро, умерший сто двадцать лет назад, близок нашему сердцу; что он принадлежит нам, будучи великим слугой народа и защитником пролетариата».

Анатоль Франс — самый мягкий и тонкий иронист своего времени; Октав Мирбо (которому был посвящен «Жером Куаньяр» м-ра Франса) — самый свирепый. М-р Мирбо еще не обрел мировой известности Золя или национальной известности м-ра Франса, но со временем он может стать столь же знаменитым, как любой из них. Он превосходит каждого из ныне живущих французских писателей в изображении чудовищного, ужасного и отвратительного, а также в выражении ненависти и омерзения; и его ирония — слишком часто обрушивающаяся, в нарушение элементарной вежливости, не говоря уже о приличиях, на неприятных ему людей — разит и крушит подобно удару молнии. Вряд ли мир видел что-либо сравнимое с ним по едкому мщению с тех пор, как в Англии жил декан Свифт. Он едок, жесток, дик, до крайности устрашающ; «одна из тех боевых натур, — говорит Эужен Монфор, — которых опасаются, потому что их убежденность сродни живому существу... она дышит, питается, растет, наделена инстинктом самосохранения и борется за жизнь».

Его «Голгофа» (Calvaire), как он сам выражается, «облачает войну в ее подлинную наготу, лишая всякого героизма». Его «Дневник горничной» (Journal d’une Femme de Chambre) — это самое полное и ужасное обвинение обществу, какое только можно вообразить под обложкой одной книги. Беспощадный к лицемерию и пустоте нынешнего часа, к низости и претенциозности, к бессильной и неверно направленной филантропии, а главное — к тупости и безобразию самодовольного буржуа, которого он буквально сдирает заживо, как Аполлон содрал шкуру с Марсия, м-р Мирбо в то же время (и здесь его сходство со Свифтом заканчивается) бесконечно гуманен и возвышен, полон нежности и рыцарства по отношению к отверженным и несчастным, к тому доброму началу, которое хотело бы повсеместно распространить счастье; полон благородного пыла, высоких устремлений и непоколебимой веры в окончательное торжество справедливости.

М-р Мирбо — убежденный анархист; в качестве такового он опубликовал удивительную «Апологию Равашоля», написал предисловие к самому известному тому Жана Грава и сыграл ведущую роль в деле Дрейфуса.

Его фельетоны (chroniques) дерзки, едки, блестящи, взрывоопасны, мужественны, оскорбительны. Они режут, жгут, обжигают, разъедают. Его новеллы страстны, драматичны, даже лиричны, оставаясь при этом реалистичными. Его романы, хотя они касаются общественных проблем лишь косвенно, значатся во всех анархистских библиотечных каталогах.

Эмиль Золя, Анатоль Франс и Октав Мирбо считаются многими людьми, вовсе не разделяющими их взгляды, тремя выдающимися мастерами современной французской беллетристики. На явно более низкой ступени, чем эти трое, но все же далеко выше посредственности, стоят два других романиста революционного толка —юсьен Дескав и Виктор Баррукан.

Дескав продемонстрировал в своем первом томе — сборнике новелл под названием «Голгофа Элоизы Пажаден» (Le Calvaire d’Héloïse Pajadin) — угнетающее и разлагающее влияние пристойной бедности мелких клерков и лавочников; его «Колонна» (La Colonne) изображала контрасты Коммуны; а его «Похлебки» (Soupes) обнажили лицемерие, жестокость и нелепость профессиональной и любительской благотворительности и филантропии. Но специализация м-ра Дескава — армия: именно в своих казарменных романах он проявляет себя с наилучшей стороны, и именно по этим произведениям он наиболее известен.