«О чем-нибудь»

Ваши комиссары рекомендуют строительство каменной гавани в море, не посягая на и без того скудные размеры суши. Они предлагают два пирса, каждый длиной около полутора миль, построенных из портлендского камня, отличный карьер которого можно обнаружить на собственности Джеймса Барбера, эсквайра, из Мэривилля, округ Кент, Коннектикут. Камень можно было бы доставлять на Атлантиду по самым низким ставкам линией плотов Уолла Шрайнера. В этой гавани, если ее достаточно углубить и разнести пирсы достаточно широко, могли бы разместиться военно-морские силы мира, и это было бы постоянным свидетельством энергии нашей расы, «которая заставляет пустыню цвести, как роза» (Лев. XXII. 3, 2).

Ваши комиссары также рекомендуют пробурить артезианскую скважину до обнаружения пресной воды. Этот метод оказался успешным в Австралии, которая также является островом и в значительной степени состоит из песка. Говорят, что этот метод орошения дает поразительные результаты.

Наконец, в вопросе промышленности ваши комиссары предлагают (конечно, не как уникальную отрасль, а как основную) упаковку сардин. Здоровая система честной торговли, основанная на тарифе, научно приспособленном к условиям острова, должна быстро развить эту отрасль. Все способствует этому: квалифицированная рабочая сила может быть привезена из дома, сардины из Франции, а жесть и масло из Испании. В течение нескольких лет потребуется экспортная премия, своего рода защита, масштаб которой должен будет регулироваться потребностями сообщества, но они убеждены, что как только отрасль будет создана, превосходное мастерство наших рабочих и предприимчивость наших капиталистов будут контролировать рынки мира.

Что касается политических прав, мы рекомендуем, чтобы Атлантида рассматривалась как территория и чтобы была проведена четкая грань между сельскими и городскими условиями; чтобы жители не получали избирательных прав, пока не докажут свою способность к самоуправлению, за исключением, конечно, тех иммигрантов (таких как негры Каролины и т. д.), которые были обучены осуществлению представительных институтов. Все религии должны быть терпимы, за исключением тех, к которым большая часть сообщества проявляет непримиримую неприязнь. Образование должно быть бесплатным для всех, обязательным для бедных, несектантским, абсолютно элементарным и, конечно, подчиненным главенствующему положению того евангелия, которое сделало так много для нашей дорогой страны. Продажа спиртных напитков должна регулироваться Компанией, и они должны быть ограничены небольшим количеством крепких напитков: вино, пиво и все алкогольные напитки, обычно используемые в качестве напитков, должны быть строго запрещены для рабочего класса и должны поставляться только в добросовестные клубы с определенным минимальным ежегодным взносом.

В ЗАКЛЮЧЕНИЕ ваши комиссары будут всегда молиться и т. д.

Рукописная заметка, добавленная в конце рукой мистера Чарльза П. Хэндса, куратора этого раздела:

(Остров был потерян — к счастью, без людей на борту — во время штормов следующей зимой. Этот отчет, однако, до сих пор обладает сильным историческим интересом).

ПЕРИГЁ В ПЕРИГОРЕ

Я знал одного человека. Я встретил его в деревянной гостинице в очень холодный день. Он был американцем, и мы говорили о многом. Наконец он сказал мне: «Вы когда-нибудь видели Маттерхорн?»

«Нет», — сказал я; ибо я ненавидел само его название. Затем он продолжил:

«Это самая удивительная вещь, которую я когда-либо видел».

«Клянусь Господом», — сказал я, — «вы нашли самое верное слово!» Я достал альбом для рисования и записал его слово «удивительная». Какой восхитительный юмор был у этого американца; какой тонкий и какой превосходный дух! Я никогда не видел Маттерхорна; но, кажется, вы поворачиваете за угол, и вот он. Это удивительно! Превосходное слово американца. Я никогда его не забуду!

Слон сбегает из цирка и просовывает голову в ваше окно, пока вы пишете и думаете над словом. Вы поднимаете глаза. Вы можете быть встревожены, вы можете быть поражены, вы можете быть побуждены к внезапным процессам мысли; но одну вещь вы обнаружите в этом, и вы обнаружите ее довольно быстро, и она будет доминировать над всеми вашими другими эмоциями в то время: голова слона будет удивительной. Вы пойманы. Ваша душа громко говорит своему Создателю: «О, это что-то новое!»

Так я впервые увидел в лунном свете в совершенно неизвестной и совершенно пустынной долине, над которой одиноко и дико возвышается пик Мертвеца, главный гребень Пиренеев. Так я впервые увидел землю, когда впервые отправился за океан. Так я впервые увидел хребет Сноудон, когда был маленьким мальчиком, никогда в жизни, пока не проснулся тем утром и не выглянул из окон отеля, не видя ничего более возвышенного, чем округлые зеленые холмы Южной Англии.

Теперь собор Сен-Фрон в Перигё в Перигоре — самая удивительная вещь в Европе. Он гораздо удивительнее холмов — ибо его создал человек. Человек создал его сотни и сотни лет назад; человек добавлял к нему, и, по милости своего энтузиазма и дисциплинированного рвения, человек (слава Богу!) соскребал, переделывал и восстанавливал его. Клянусь душой, видя такую вещь, я гордился тем, что я антропоид, и тем, что могу претендовать на родство с теми темными гражданами Дордони, Гаронны, Тарна, Лота и всех рек, впадающих в Жиронду. Я очень хорошо знаю, что они потели, чтобы наставлять, преследовать, подправлять, улучшать, истреблять, возвышать, низвергать, раздражать, развлекать, приводить в ярость, радовать, воодушевлять музыкой, оскорблять, прославлять свой род. В некоторых из этих их энергий я виню их, в других хвалю; но совершенно очевидно, что они знают, как гулять. Я хотел (на мгновение) быть полностью их расы, как тот сильный кавалерист их расы, которому они поставили статую, указывающую на его деревянную ногу. Какой невероятный народ, чтобы построить такую невероятную церковь!

Клерикалы претендуют на нее, антиклерикалы украшают ее. Христиане оплакивают в ней нечестивость времен. Атеисты крестятся в ней, венчаются в ней, подвергаются в ней осуждению, а когда умирают, в больших гробах, окруженные большими свечами, под заупокойную песнь Dies Irae, под гул огромного нового органа, очень формально и решительно отпускаются в ней; и святая вода окропляет черную ткань и серебряный крест. Благочестивые и равнодушные, нет, печальная маленькая армия серьезных, умных, энергичных людей, которые все еще с тревогой ждут смерти религии — все они рисуют ее, фотографируют ее, пишут ее красками; они называют в честь нее свои улицы, свои отели, свои деревни и даже своих детей. Это как и все остальное в мире: это нужно увидеть, чтобы поверить. Она возвышается большим скоплением белых куполов на крутом берегу реки. И иногда вы думаете, что это крепость, а иногда вы думаете, что это город, а иногда вы думаете, что это видение. Она проста в плане и многогранна в уме; и спустя все эти годы я помню ее, как помнят внезапный и неожиданный хор. Она вполне достойна Перигё в Перигоре.

Перигё в Перигоре — галльский, и он никогда не умирал. Когда он был римским, он был Весоной; храм этой покровительницы-богини до сих пор стоит у его восточных ворот, и это один из тех поучительных городов, которые никогда не умирали, но в которых вы можете довольно легко и на своих глазах найти каждую главу нашей достойной истории. В таких городах я наполняюсь, словно книгой, созерцанием того, что мы сделали, и у меня мало сомнений в отношении наших сыновей.

Город покоится и опирается на крутой берег реки Иль как раз там, где поток изгибается и образует амфитеатр, так что люди, приходящие с севера (а именно так и предполагалось входить в город — и поэтому, как вы можете поспорить, железная дорога приходит с другой стороны, через черный ход), видят его сразу: великое зрелище. Идешь вверх по его узким улочкам, особенно отмечая ту улицу, которая очень благородно названа в честь человека, который подбрасывал свой меч в воздух, скача перед Завоевателем при Гастингсе, Тайефера. Поворачиваешь за узкий угол между домами, очень старыми и очень высокими, и тогда совсем близко, уже не видение, а вещь, которую можно потрогать, вы видите — чтобы снова использовать это слово — «удивительную» вещь. Вы видите что-то большее, чем считали возможным.

Великие небеса, какая церковь!

Где я слышал, чтобы церковь называли «Домом Божьим»? Думаю, это было в Уэстморленде возле гостиницы под названием «Голова клячи» — или, может быть, «Голова клячи» находится в Камберленде — неважно, я действительно однажды слышал, как церковь так называли. Но эта церковь имеет право на это название. Это собрание всего, что могли сделать люди. У нее пятьдесят крыш, у нее гигантская сигнальная башня, у нее глухие стены, как пропасти, и круглая арка за круглой аркой, и архитрав за архитравом. Это как хороший и устоявшийся эпос; или, что еще лучше, это как жизнь здорового и предприимчивого человека, который, совершив все свои путешествия и взяв Золотое руно, возвращается домой, чтобы рассказывать свои истории по вечерам и проводить среди своих людей годы, оставшиеся ему до старости. У нее есть опыт, рост и интенсивность знания, все собранное в одно единство; она покоряет холм, на котором стоит. Я нарисовал одно окно, а затем другое, а затем, прежде чем закончил это, карниз, а затем, прежде чем закончил это, крыльцо, ибо был вечер, когда я увидел ее, и у меня было не так много часов.

Музыка, говорят, делает что-то с душой, наполняя ее неудовлетворенными, но трансцендентными желаниями и заставляя ее угадывать, в проблесках, которые смешиваются и исчезают, окончательную награду или судьбу души. Здесь, в Перигё в Перигоре, где люди охотятся на трюфели с гончими, камень, установленный в определенном порядке, делает то, что, как говорят, делает музыка. Ибо при виде этого стоящего чуда я мог верить и исповедовать, и сомневаться, и бояться, и контролировать — все в одном.

Здесь жива и непрерывна Империя в своем большинстве и своей решимости быть вечной. Жителям Перигора, людям, охотящимся на трюфели, никогда не нужно искать цивилизацию или бояться ее смерти, ибо у них есть ее символ и своего рода таинство, обещающее им, что артерии жизни Европы никогда не могут быть перерезаны. Арки и антаблементы этой торжественной вещи живы.

Она была построена, одни говорят девять, другие восемьсот лет назад; ее апсида была построена вчера, но вся она вне времени.

В человеческой жизни, которая проходит коротким порывом, а затем затишьем, как ветер среди деревьев перед дождем, великие моменты запоминаются; они утешают нас и помогают нам смеяться над распадом. Я очень рад, что однажды увидел эту церковь в Перигё в Перигоре.

Когда я умру, я хотел бы быть похороненным в своей собственной земле, но я счел бы за одолжение со стороны епископа, который является хозяином этого места, если бы он пришел и дал моему гробу отпущение грехов, и принес с собой ткань и серебряный крест, и если бы он нес в руке (как некоторые статуи) маленькую модель Сен-Фрона, церкви, которую я видел и которая обновила мою веру.

ПОЗИЦИЯ

Есть место, где долина Алье выходит из центральных гор Франции и расширяется в плодородную равнину.

Здесь проходит марш или граница между двумя вещами, одна из которых знакома большинству английских путешественников, другая — незнакома. Знакомая вещь — это богатый аллювий и гравий северных французских сельских местностей, тополя, полноводные и тихие реки, множество городов и деревень из камня, широкие белые дороги, бесконечные и пересекающие саму тучность процветания, и над всем этим мягкий воздух. Незнакомая — это масса Авернских гор, которая является ядром и центром Галлии и галльской истории, и той невидимой силы, которая лежит в основе всего этого дела.

Равнины перед тобой, горы позади тебя, и ты стоишь на этой пограничной земле. Я хорошо ее знаю.

Я сказал, что в Авернских горах был центр Галлии и сила, от которой зависит история Галлии. На Маржериде, которая является одним из их крайних хребтов, был смертельно ранен Дюгеклен. Можно увидеть огромные камни, сложенные на месте, где он упал. В сердце этих гор, в Пюи, религия имеет эффекты, которые кажутся жуткими; она использует странные высокие пики для святилищ — иглы скал; и далеко вокруг — круг холмов черно-синего цвета вдали, и у них и у рек есть магические названия — река Красная Шапочка и Шез-Дьё, «Божий стул». В этих горах Юлий Цезарь потерял (как гласит история) свой меч; и в этих горах римские армии были сдержаны авернами. Они полны чудес, как все, что может быть в Европе, и они сложны и перепутаны повсюду, так что те, кто путешествует по ним, с трудом вспоминают, где они были, если, конечно, у них нет того общего взгляда на сельскую местность, который редок в наши дни среди людей.

Как раз в том месте, где встречаются горная земля и равнинная земля, где неглубокие долины становятся более округлыми и менее резкими, я отправился в сентябре прошлого года, следуя указаниям солдата, который сказал мне, как я могу найти, где находится центр маневров. Маневры, пытающиеся воспроизвести условия войны, создали дрейфующую схему людей по обе стороны реки Сьюль. Никогда нельзя было быть уверенным, где найдешь пушки.

Я вышел с главной дороги из Виши, смутно шагая на звук стрельбы. Это было непривычно. Старый и ужасный грохот был потерян для поколения; даже простой шум полевого орудия, которое раньше называли «90», забыт молодыми людьми сейчас. Новые маленькие пушки хлопают и звенят. И когда вы идете к ним издалека, кажется, что вы маршируете не к чему-то великому, а скорее к чему-то умному. Тем не менее, сегодня так же легко, как и всегда, идти на звук пушек.

Две совершенно пустынные долины я прошел с тех пор, как взошло солнце, и было, пожалуй, восемь часов, когда я наткнулся на один из тех одиноких обнесенных стеной парков, расположенных на голых полях, которые французскому дворянству кажутся достаточно домашними. Я спросил человека у сторожки, как далеко находится позиция. Он сказал, что не знает, и посмотрел на меня с подозрением.

Я спустился в глубину долины, и там я встретил священника, который читал свой Бревиарий и ошибочно полагал меня (если я мог судить по его взгляду) за человека другой религии, ибо он проверял философию по одежде; и это, кстати, неизменно необходимо для всего человечества. Когда, однако, он обнаружил по моему способу обращения, что я знаю его язык и той же веры, что и он, он стал очень любезен, а когда я сказал ему, что хочу найти позицию, он стал оживленным, как линейный пехотинец, рисуя маленькие карты своей палкой на земле, размахивая руками и делая большие взмахи рукой, чтобы показать путь, по которому армия дрейфовала все утро, на север и восток, над Сьюлью, с другой дивизией на противоположном берегу, и как, всякий раз, когда нужно было бороться за мост, игра заключалась в том, чтобы притвориться, что один или другой захватил его. Об этом священнике можно было поистине сказать, как говорили о священнике из Тьера в Форезе, что случай сделал его хористом, но судьба предназначила его для военной профессии; и на этом можно было бы построить интересную комедию о том, как случай и судьба постоянно спорят, и как случай, имея больше инициативы и не будучи так привязанным к рутине, берет верх над судьбой во всех случаях без исключения.

Что ж, священник показал мне таким образом, куда я должен идти, и так я вышел из долины на большое возвышение, и там маленький мальчик (который задирал нескольких гусей возле пруда) проявил такое же волнение, как и священник, когда сказал мне, в какой деревне я найду пушки.

Эта деревня была в нескольких милях дальше. По мере того как я шел по прямой, голой дороге со стерней по обе стороны, мне казалось, что звук стрельбы становится громче; но затем, опять же, он уменьшался, по мере того как батареи занимали все более и более дальнюю позицию в своем наступлении. Это было очень весело, это притворное действие, с его полумесяцем наступающего огня и самим собой в центре кривой. В следующей деревне я наткнулся на артерии движения. По одной дороге провиант уходил направо; по другой двое мужчин с сообщениями, один гусар верхом, другой резервист на велосипеде, проехали мимо меня очень быстро. Затем из-за высоких деревьев на кладбище выскочила куча маленьких инженеров, которые катили большой рулон проволоки. Так я пошел дальше; и наконец я подошел к расщелине прямо перед левым берегом Сьюли. Эта расщелина казалась пустынной: на ее склонах был кустарник, и через нее протекал крошечный ручей. На гребне за ним были крыши деревни. Стрельба орудий была теперь совсем близко и рядом. Они были немного дальше домов деревушки, несомненно, на каком-то плоском поле, где позиция была благоприятной для них. Я спустился в ту расщелину, и в ее лощине я увидел первый пост, но пока ничего больше. Затем, когда я добрался до вершины противоположного гребня, я обнаружил, что вся 38-я бездельничает под прикрытием дорожной насыпи. Снизу вы бы сказали, что людей вообще нет. Пушки были прямо за линией, стреляя. Я прошел мимо линейных пехотинцев, пока не нашел пушки.

И какое красивое зрелище! Они были такими маленькими, легкими и изящными! Не было никакого лязга и никакого крика, и чтобы выстрелить из них, человек нажимал на простой спусковой крючок. Я подумал про себя: «Как проста и легка становится наша цивилизация. Подумайте об автомобилях и о том, как они мурлычут. Подумайте о простом телефоне и обо всех других маленьких вещах». И с этой мыслью в голове я продолжал наблюдать за пушками. Без криков и беспокойства человек мягко говорил другим людям, и они все запрягали, довольно легко. Вес, казалось, ушел с моего времени. Они порысили с орудиями, и когда они пересекли маленькую канаву на краю поля, я ждал тяжелого лязга и толчка, которые должны сопровождать этот хорошо известный эпизод; но я не услышал его, и я не увидел никакого удара. Они сошли с поля с его маленькой канавой на большую дорогу, как мог бы сделать легкий фургон с хорошими рессорами. И когда они сгруппировались под прикрытием складки земли, все было сделано снова без шума. Я немного грустно подумал, что мир изменился. Но все это было так красиво и разумно, что я едва ли сожалел об изменении. Впереди был участок дороги, где ничто на свете не могло дать укрытия. Линия лежала на животе, стреляя, и по ней, по-видимому, стреляли в притворстве маневра с другой стороны Сьюли. По мере того как она покрывала это открытое пространство, линия продвигалась вперед и вверх. Когда определенное количество 38-й проработало таким образом, вся их группа, с полумили вниз по дороге, прямо через деревню, была перемещена, и голова колонны была рассеяна, чтобы следовать за стрельбой. Это было похоже на распыление воды из крана. Пушки все еще стояли в массе, а затем по внезапному приказу, который был передан, как будто в тонах разговора (и снова я подумал про себя: «Неужели мир переворачивается с ног на голову с тех пор, как я был мальчиком»), они сорвались в резкий галоп и перепрыгнули, так сказать, две или три сотни ярдов открытой дороги между укрытиями. Ими очень хорошо управляли. Средние лошади и коренные делали свою работу: не только вожаки держали постромки натянутыми. Было удивительно красиво видеть, как они проходят: не как шторм, а как дым. Никто не мог попасть в тех артиллеристов или те упряжки. Были ли они на линии горизонта или нет, я не мог сказать, но, во всяком случае, их можно было увидеть только на тот момент из-за Сьюли. И когда они снова сгруппировались, за ней — несколько секунд спустя — послышался хлопок-хлопок из-за долины, что показало, что их заметили слишком поздно.

Часы и часы после этого я продолжал идти с молодыми ребятами. С пушками я не мог оставаться: я шел с линией. И все время, пока я шел, я продолжал удивляться переменам, которые происходят с европейскими вещами. Эта армия молодых людей, служащих два года, с ее странной тишиной и резкими щебечущими движениями, и ощущением глаз вокруг себя, людей, бросающих взгляды и оценивающих: отдельные люди, ловящие возможность для укрытия; и командующие люди, охватывающие всю сельскую местность... Затем, ранним днем, горны и трубы протрубили тот протяжный призыв, который сопровождал победы и капитуляции, и который также звучит каждую ночь, чтобы сказать людям погасить свет в казармах. Это французское «Прекратить огонь». И то ли от национальной иронии, то ли от национальной экономии, я не знаю, но прекращение любого вида огня имеет один и тот же призыв, прикрепленный к нему, и вы должны выключить свет в казарме под те же ноты, под которые вы должны по команде прекратить стрелять в других людей.

Игра была окончена. Я столкнулся с четырнадцатью милями обратно до Ганна, очень скованный. Все эти часы я удивлялся новизне Европы и всем этим молодым людям, теперь таким другим, тишине и укрытию, и тяжелым, располагаемым маленьким пушкам. Но когда я снова повернулся лицом на юг, чтобы вернуться к еде, другой аспект Европы, ее вечность, был изображен повсюду. Ибо прямо передо мной стояли неизменные горы, которые стоят огромные и угрюмые, но также расплывчатые у основания, и, следовательно, на своих вершинах, неземные, над Лиманью. Там была та верхняя долина Алье, по которой отступал Цезарь, собирая свои легионы на Север, и там было то молчаливое и угрожающее небо, которое повсюду нависает над Овернью и даже в свои самые ясные дни, кажется, придает гранитной и лавовой земле своего рода обреченную твердость, как будто Небеса в этой стране приказывали, а не манили. Никогда я не видел ландшафта более таинственного, чем те холмы, и в то же время ничего более долговечного.

ДОМОЙ

Есть река под названием Эр, которая течет между низкими холмами, часто покрытыми лесом, с плоским луговым дном между ними. Она так течет много миль. Города, расположенные на ней, по большей части маленькие и редкие, и хотя река хорошо известна по названию, и хотя один из главных соборов Европы стоит недалеко от ее истока, по большей части ее не посещают незнакомцы.

В этой долине однажды, когда я рисовал картину леса, я встретил блуждающего англичанина, который был в самом странном состоянии. Казалось, по легкому сгибу в коленях и наклону головы вперед, что его не очень заботит, как далеко он может зайти еще. Он был в одежде английского туриста, которая выглядела странно в таком месте, как, впрочем, и везде. У него на голове была шляпа-свинина, которая была того же цвета и текстуры, что и его одежда, пятнисто-коричневая. Он нес толстую палку. Это был человек старше пятидесяти лет; его лицо было довольно впалым и изношенным; его глаза были очень простыми и бледными; он был бородат со слабой бородой, и в его выражении появилась сдержанная, но добрая усталость. Это был человек, который подошел ко мне, когда я рисовал свою картину. Я слышал, как он пробирался в подлеске леса прямо позади меня.

Он вышел и направился ко мне через луг, пройдя несколько ярдов. Сенокос уже закончился, так что траве он не повредил. Он подошел и остановился рядом, в нерешительности, смутно глядя вверх и через долину в сторону дальних лесов, а затем мягко перевел взгляд на то, что я рисовал. Постояв так и посмотрев некоторое время, он спросил меня по-французски, как называется тот большой дом, чья крыша виднелась над более упорядоченными деревьями за рекой, там, где парк выходил из леса и сливался с ним. Я назвал ему дом, на что он покачал головой и сказал, что снова пришел не туда.

Я спросил его, что он имеет в виду, и он, медленно и осторожно опустившись на траву, поведал мне такую историю:

«Прежде всего, — сказал он, — всегда ли вы абсолютно уверены, существует ли вещь на самом деле или нет?»

«Я всегда абсолютно уверен, — ответил я, — я всегда в этом убежден».

Он вздохнул и добавил: «Можете ли вы понять, как человек может чувствовать, что вещи существуют на самом деле, когда их нет?»

«Только, — сказал я, — в каком-нибудь очень ярком сне, и даже тогда, мне кажется, человек в глубине души довольно хорошо понимает, что он спит». Я добавил, что это напоминает мне вопрос о хитрости сумасшедших; большинство из них в глубине своих нелепых умов знают, что они тронутые, что видно по тому, как они строят козни и притворяются.

«Вы не сочувствуете мне, — медленно произнес он, — но я все же расскажу вам то, что хочу рассказать, ибо это принесет мне облегчение и объяснит, почему я снова пришел в эту долину». «Почему вы говорите "снова"?» — спросил я.

«Потому что, — мягко ответил он, — всякий раз, когда работа дает мне возможность, я делаю одно и то же. Я поднимаюсь по долине Сены на поезде из Дьеппа; я выхожу на той станции, на которой вышел в тот день, и иду через эти невысокие холмы, надеясь, что смогу найти именно ту тропу и именно то настроение, — но мне это никогда не удается».

«Какую тропу и какое настроение?» — спросил я.

«Я же говорил вам, — терпеливо ответил он, — просто вы были так грубы по отношению к реальности». И тут он вздохнул. Сидя на траве, он положил палку на колени, обхватил ее руками с обеих сторон и, сгорбившись, начал свой рассказ снова.

«Это было десять лет назад, и я был крайне утомлен, ибо вы должны знать, что я государственный служащий, и нахожу свою работу весьма утомительной. Как раз в это время года я взял недельный отпуск. Я собирался провести его в Париже, но по пути, поскольку погода была такой прекрасной, я подумал, что сделаю что-то новое и немного сойду с проторенного пути. Я часто задавался вопросом, какая местность лежит за невысокими и крутыми холмами справа от железнодорожной линии».

«Я пересек Ла-Манш ночью, — продолжал он, немного жалея себя, — чтобы сэкономить. Был рассвет, когда я добрался до Руана, и там я очень хорошо помню, как пил кофе, который мне не понравился, и ел хороший хлеб, который мне пришелся по вкусу. В Руане я сменил вагон, потому что экспресс не останавливался ни на одной из маленьких станций дальше. Я сел на более медленный поезд, который шел сразу за ним и останавливался на большинстве станций. Я взял билет довольно наугад до маленькой станции между Пон-де-л'Арш и Мантом. Я вышел на этой маленькой станции, и было еще рано — только середина утра».

«Я пребывал в странном состоянии смеси усталости и воодушевления: я не спал и с радостью бы поспал, но свежесть нового дня охватила меня, и у меня всегда было очень острое любопытство видеть новые места и знать, что скрывается за холмами».

«День был прекрасный и уже довольно жаркий для июня. Я не задержался в деревне возле станции дольше чем на полчаса, как раз чтобы выпить супу и немного вина; затем я отправился в леса, чтобы перейти в эту параллельную долину. Я знал, что доберусь до нее и до железнодорожной линии, которая идет по ней, через несколько миль. Я планировал, когда дойду до той другой железнодорожной линии на дальней стороне холмов, спокойно идти вдоль нее, как можно ближе к ней, а на первой же станции сесть на следующий поезд до Шартра, а на следующий день отправиться из Шартра в Париж. Таков был мой план».

«Дорога в гору, в леса, была одной из тех больших французских дорог, которые иногда пугают меня и всегда утомляют своей протяженностью и настойчивостью: люди, кажется, приложили столько усилий, чтобы построить их, и они заставляют меня чувствовать, будто я сам должен приложить усилия; я избегаю их, когда гуляю. Поэтому, как только эта большая дорога достигла гребня холмов и углубилась в лес (прорезая его, как траншея укрепления, с высокими деревьями по обе стороны), я свернул на просеку, которая была прорублена в них много лет назад и уже наполовину заросла, и шел по этой просеке несколько миль».

«Мне было все равно, как идти, поскольку мой замысел был так прост и поскольку любое направление более или менее на запад позволило бы мне его осуществить, то есть спуститься в долину Эр и найти ту единственную железнодорожную линию, которая ведет в Шартр. В тот июньский полдень в лесу было очень приятно, и пару раз мне хотелось задержаться в тени и поспать часок. Но — заметьте это отчетливо — я не спал. Я помню каждое мгновение пути, хотя признаюсь, усталость несколько угнетала меня по мере того, как мили тянулись одна за другой».

«Наконец, по крутизне нового спуска я понял, что пересек водораздел и спускаюсь в долину этой реки. Просека сузилась до тропинки, и я размышлял, куда она меня приведет, когда заметил, что она становится более ухоженной: появились участки песка, и кое-где человек подрезал и подравнивал края дороги. Затем она стала еще более ухоженной. Вся она была засыпана песком, и кое-где стояли искусственные кусты — я имею в виду кусты, не свойственные лесу, пока, наконец, я не осознал, что моя прогулка привела меня на чью-то частную территорию и что я нахожусь на частной земле».

«Я не видел в этом большого вреда, ибо путешественнику, если он объяснится, обычно прощают; более того, мне нужно было продолжать путь, ибо другого пути я не знал, а эта тропа вела меня также на запад. Только, то ли потому, что мое вторжение беспокоило меня, то ли потому, что я острее чувствовал свою неопрятность, нехватка сна и напряжение усиливались по мере того, как я преодолевал эти последние сто ярдов, пока внезапно не вышел из-за зарослей розовых кустов на большую лужайку, а в конце ее стоял французский загородный дом с рвом вокруг него, как это часто бывает, и каменным мостом через ров».

«Шато было простым и очень величественным. Лепнина на нем радовала меня, и в нем было полно покоя. На дальней стороне лужайки, так что я мог слышать, но не видеть его, бил фонтан, стекавший в бассейн. Судя по звуку, это был один из тех высоких французских фонтанов, которые любили люди, строившие такие дома двести лет назад. Его плеск был очень успокаивающим, но я был так утомлен и обессилен, что в один момент он звучал гораздо дальше, чем в следующий».

«На краю зарослей роз стояла железная скамейка, и, едва понимая, что делаю, — ибо это было не то, что следует делать в чужом месте, — я сел на эту скамейку, наслаждаясь видом рва и дома с его благородной крышей, а также шумом фонтана. Думаю, я бы уснул там в тот же миг — ибо я чувствовал на себе сильнее, чем когда-либо, напряжение того долгого жаркого утра и того долгого ночного путешествия, — если бы не произошло нечто очень любопытное».

Здесь человек странно посмотрел на меня, как будто проверяя, верю я ему или нет; но я не сомневался в его словах.

Меня это даже не очень интересовало, ибо я пытался сделать деревья разными друг от друга, что является чрезвычайно сложной вещью: у меня ничего не получалось, и я возился с ними. Он продолжил с большей уверенностью:

«Случилось вот что: из дома вышла молодая девушка, одетая в белое, с синим шарфом на голове, перекрещенным на шее. Я знал ее лицо как нельзя лучше: это было лицо, которое я знал всю свою юность и раннюю зрелость, — но хоть убей, я не мог вспомнить ее имя!»

«Когда человек очень устал, — сказал я, — такое случается: имя, которое знаешь так же хорошо, как свое собственное, ускользает. Это особенно сказывается от нехватки сна».

«Это так, — сказал он, глубоко вздохнув; — но странность моего чувства невозможно описать, ибо я встретил старейшего и, возможно, самого дорогого и, безусловно, самого близкого из моих друзей, которого, — добавил он, на мгновение запнувшись, — я не видел много лет. Это было огромное удовольствие… это было своего рода утешение и завершение. Я забыл, как только увидел ее, зачем я пришел через холмы и все о том, как собирался добраться до Шартра… А теперь я должен сказать вам, — добавил человек немного неловко, — что меня зовут Питер».

«Несомненно», — сказал я серьезно, ибо не видел причин, почему бы ему не носить это имя.

«Мое христианское имя», — поспешно продолжил он.

«Конечно», — сказал я, насколько мог сочувственно. Он, казалось, почувствовал облегчение от того, что я даже не улыбнулся этому.

«Да, — продолжал он довольно быстро, — Питер — меня зовут Питер. Так вот, эта дама подошла ко мне и сказала: "Ну надо же, Питер, мы и не думали, что ты придешь!" Она не казалась очень удивленной, скорее так, будто я пришел раньше, чем она ожидала. "Я позову Филипа, — сказала она. — Ты помнишь Филипа?" Тут у меня возникла еще одна небольшая проблема с памятью: я помнил, что был такой Филип, но не мог вспомнить, кто он. Это было странно, знаете ли. Что касается ее, о, я знал ее так же хорошо, как цвет неба: именно ее имя мой мозг упустил, как мог бы упустить мое собственное имя или имя моей матери».

«Филип вышел, когда она позвала его, и между ними была такая близость, которая казалась мне естественной в то время, но был ли он братом, или возлюбленным, или мужем, или кем-то еще, я хоть убей не мог вспомнить».

«"Ты выглядишь усталым", — сказал он мне добрым голосом, который мне очень понравился и который я ясно помнил. "Я, — сказал я, — смертельно устал". "Идем с нами, — сказал он, — и мы дадим тебе вина с водой. Когда бы ты хотел поесть?" Я сказал, что предпочел бы поспать, чем есть. Он сказал, что это легко устроить».

«Я прогуливался с ними к дому через ту большую лужайку, слыша шум фонтана, то более приглушенный, то более близкий; иногда он казался в милях отсюда, а иногда прямо у меня в ушах. Было ли это их общение, или моя близость с ними, или моя усталость, во всяком случае, когда я пересекал ров, я уже не мог вспомнить ничего, кроме их присутствия. Меня даже не беспокоило желание что-либо вспомнить; я был полон полного удовлетворения, и этот прилив знакомых вещей, этот прилив его в чужом месте, без оправдания или возможной связи, или какого-либо объяснения вообще, казался мне таким же естественным, как дыхание».

«Когда я переходил мост, я полностью забыл, откуда пришел и куда направляюсь, но я знал себя лучше, чем когда-либо, и каждая деталь этого места была мне знакома».

«Здесь я провел (как я думал) много часов своего детства, отрочества и ранней юности. Я перестал размышлять об именах и отношениях Филипа и девушки».

«Они дали мне холодного мяса, хлеба и превосходного вина, и воды, чтобы разбавить его, и по мере того, как они продолжали говорить, даже последние отголоски забот полностью покинули меня, и мой дух казался совершенно освобожденным. Мой приближающийся сон манил меня, как легкий вход в Рай. Я должен был проснуться от него совершенно просто в вечное наслаждение этим местом и этой компанией. О, это был абсолютный покой!»

«Филип отвел меня в небольшую комнату на первом этаже, обставленную с изысканной заботой и простотой, свойственной французам: там была кровать с занавесками, вещь, которую я люблю. Он одолжил мне ночную одежду, хотя был самый разгар дня, потому что сказал, что если я разденусь и лягу в постель, то отдохну гораздо лучше; они будут соблюдать тишину в той части дома, и мягкое падение воды в ров снаружи не потревожит меня. Я сказал, что, наоборот, это успокоит меня, и я почувствовал, как благость этого места овладела мной, словно заклинание. Помните, что я был очень уставшим и не спал уже тридцать часов».

«Я помню, как касался белого покрывала и отмечал тонкий французский узор на нем, и видел в одном углу вышитую маленькую красную шелковую корону, что заставило меня улыбнуться. Я помню, как положил руку на прохладное полотно наволочки и разгладил ее; затем я лег в ту постель и уснул. Был самый полдень, с той тишиной, которая приходит в летний полдень в лесах; воздух был прохладным и восхитительным над водой рва, и мои окна были открыты к нему».

«Последнее, что я услышал, засыпая, был ее голос, зовущий Филипа в коридоре. Я мог бы указать точное место. Я так хорошо знал этот коридор. Мы играли там, когда были детьми. Мы играли в путешествия и придумывали названия железнодорожных станций для разных дверей. Вспоминая это и улыбаясь воспоминанию, я сразу погрузился в благословенный сон».

«…Я не хочу вас раздражать, — сказал человек извиняющимся тоном, — но я действительно должен был рассказать вам эту историю, и я едва ли знаю, как рассказать вам ее конец».

«Продолжайте», — сказал я поспешно, ибо я взял и сделал два дерева совершенно одинаковыми (чего в природе никогда не видели), и я был раздражен на самого себя.

«Ну, — сказал он, все еще колеблясь и вздыхая с настоящей грустью, — когда я проснулся, я был в вагоне третьего класса; свет был как поздним вечером, и какой-то человек разбудил меня, постучав по плечу и сказав, что следующая станция — Шартр… Вот и все».

Он снова вздохнул. Он ожидал, что я что-то скажу. И я сказал. Я произнес без особой оригинальности: «Должно быть, вам это приснилось».

«Нет, — сказал он, будучи весьма обескураженным, — в том-то и дело! Не приснилось! Я говорю вам, что могу вспомнить в точности каждый этап с того момента, как я вышел из поезда в долине Сены, до того, как лег в ту постель».

«Все это очень странно», — сказал я.

«Да, — сказал он, — и мое настроение тоже было таким; но это было достаточно реально. Это была вторая или третья по степени реальности вещь, которая когда-либо со мной случалась. Я совершенно уверен, что это произошло со мной».

Я промолчал и стер верхушку одного из своих деревьев, чтобы придумать для него новую, так как не мог нарисовать его таким, каким оно было. Затем, поскольку он хотел, чтобы я сказал что-то еще, я произнес: «Ну, вы, должно быть, как-то сели в поезд».

«Конечно», — сказал он.

«Ну, где вы сели в поезд?»

«Я не знаю».

«Ваш билет должен был сказать вам это».

«Думаю, я должен был отдать его тому человеку, — ответил он с сомнением, — кондуктору, который сказал мне, что следующая станция — Шартр».

«Ну, все это очень таинственно», — сказал я.

«Да, — сказал он, вставая довольно слабо, чтобы идти дальше, — это так». И он снова вздохнул. «Я прихожу сюда каждый год. Я надеюсь, — добавил он немного с тоской, — я надеюсь, видите ли, что это может случиться со мной снова… но этого никогда не происходит».

«В конце концов случится», — сказал я, чтобы утешить его.

И, поверите ли, это простое предложение в одно мгновение сделало его сияюще счастливым; его лицо просияло, и он буквально поблагодарил меня, поблагодарил тепло.

«Вы говорите как вдохновленный», — сказал он. (Признаюсь, я совсем не чувствовал себя таковым.) «Я пойду гораздо легче по своему пути после этих ваших слов».

Он попрощался со мной с некоторой церемонностью и побрел прочь, устремив глаза на запад и более далекие холмы.

ПУТЬ В СТРАНУ ФЕЙ

Четырехлетний ребенок, прочитав о Стране фей и живущих там людях, всего два дня назад спросил, с очень популярным выражением сомнения, существует ли такое место, и если да, то где оно; ибо она верила в глубине души, что все это — сплошная ложь.

Я был рад сообщить ей, что ее скептицизм, хотя и обоснованный, является крайностью. В существовании Страны фей, как я смог указать ей как с помощью документальных свидетельств из книг, так и путем призыва свидетельств стариков, не может сомневаться ни один разумный человек. Что было действительно сложным, так это путь туда. Действительно, настолько очевидным было существование Страны фей, что каждый в этом мире отправлялся туда как нечто само собой разумеющееся, но настолько трудно было найти путь, что очень немногие добирались до этого места. На это ребенок очень естественно спросил меня, что это за путь и почему он такой сложный.

«Ты должна сначала понять, — сказал я, — где находится Страна фей: она лежит немного дальше самого дальнего холма, который ты можешь видеть. Она лежит, по сути, прямо за этим холмом. Границы ее иногда немного сомнительны в любом пейзаже, потому что пейзаж запутан, но если на крайних пределах горизонта ты видишь длинную линию холмов, точно ограничивающую твой вид, то ты можешь быть совершенно уверена, что по другую сторону этих холмов находится Страна фей. Бывают времена дня и погоды, когда небо над Страной фей можно ясно различить, ибо оно имеет другой цвет, отличный от любого другого вида неба. Вот где находится Страна фей. Она не на острове, как некоторые притворялись, и еще меньше она под землей — нелепая история, ибо там все темно».

«Но как туда попасть?» — спросил ребенок. «Ты добираешься туда, дойдя до холмов и перейдя через них?»

«Нет, — сказал я, — в этом-то и вся беда. Несколько человек думали, что это путь туда; на самом деле, это выглядело как простой здравый смысл, но тут есть подвох; когда ты добираешься до холмов, все меняется, потому что феи обладают такой силой: холмы становятся обычными, люди, живущие на них, превращаются в людей, похожих на тебя и меня, и тогда, когда ты добираешься до вершины холмов, прежде чем успеешь сказать "нож", другая обычная страна, точно такая же, как наша, оказывается приклеенной с другой стороны. По этой причине, благодаря силе фей, которые особенно ненавидят, когда их беспокоят, никто не может добраться до Страны фей таким простым способом, как идя к ней».

«Тогда, — сказал мне ребенок, — я не вижу, как кто-то может туда попасть» — ибо у этого ребенка были хорошие мозги и здравый смысл.

«Но, — сказал я, — ты, должно быть, читала в историях о людях, которые попадают в Страну фей, и я думаю, ты заметишь, что в историях, написанных людьми, которые хоть что-то знают об этом (и ты знаешь, как легко их отличить от других), всегда есть два способа попасть в Страну фей, и только два: один — по ошибке, а другой — с помощью заклинания. Первый способ попасть в Страну фей — это заблудиться, и это один из лучших способов попасть туда; но это опасно, потому что если ты попадешь туда таким образом, ты обидишь фей. Лучше попасть туда с помощью заклинания. Но неудобство этого в том, что тебе завязывают глаза, чтобы ты не могла вспомнить путь туда или обратно. Когда ты попадаешь туда с помощью заклинания, один из жителей Страны фей берет тебя под опеку. Они предпочитают делать это, когда ты спишь, но они вполне готовы сделать это в другое время, если считают, что это стоит того».

«Почему они это делают?» — спросил ребенок.

«Они делают это, — сказал я, — потому что фей очень раздражает мысль о том, что люди перестают верить в них. Они очень гордые люди и много о себе думают. Они могут, если захотят, делать нам добро, и они считают нас неблагодарными, когда мы забываем о них. Иногда в прошлом люди все больше и больше забывали о феях, пока, наконец, совсем не перестали верить в них. Феи тем временем занимались своими делами, и это больше наша вина, чем их, когда мы забываем о них. Но когда это продолжается слишком долго, феи просыпаются и узнают своим способом, что люди перестали верить в них, и очень раздражаются. Тогда какая-нибудь фея предлагает составить карту пути в Страну фей и дать ее людям; но это всегда отклоняется; и наконец они решают разбудить людей для Страны фей, посещая этот мир и с помощью заклинаний приводя нескольких людей в свое королевство и таким образом получая свидетелей. Ибо, как ты можешь себе представить, это очень неприятная вещь — быть действительно важным, а другие люди этого не знают».

«Да», — сказал ребенок, который имел этот неприятный опыт и очень сочувствовал феям, когда я объяснил, как сильно они это не любят. Затем ребенок снова спросил меня:

«Почему феи позволяют нам забывать о них?»

«Это, — сказал я, — потому что они так увлекаются своими собственными делами. Чуть больше ста лет назад, например, в Стране фей разразилась война, потому что Король фей, которого зовут Оберон, и Королева фей, которую зовут Титания, пригласили Троллей на обед. Гномы были очень раздражены этим, а Эльфы еще больше, ибо главной гордостью Эльфов было то, что быть эльфийским позволяло тебе знать людей; и было общепризнано, что Троллей никогда не следует приглашать, потому что они тролльские. Король Оберон сказал, что все это — злой предрассудок и что Троллей следует приглашать на обед так же часто, как и Эльфов, из чувства общей справедливости. Но его настоящей причиной было то, что ему наскучила постоянная эльфийскость Эльфов, и он хотел увидеть, как огромные уродливые Тролли пытаются вести себя как джентльмены для разнообразия. Итак, Тролли пришли и повязали салфетки вокруг своих шей, и съели такое огромное количество за обедом, что Король Оберон и его Королева чуть не умерли от смеха. Эльфы были ужасно ревнивы, и так началась война. И пока она продолжалась, все в Земном мире все больше и больше забывали о Стране фей, пока, наконец, некоторые люди не зашли так далеко, что сказали, как ты, что Страны фей не существует».

«Я не говорила этого, — сказал ребенок, — я только спросила».

«Но, — ответил я строго, — спрашивать о таких вещах — это начало сомнения в них. Как бы то ни было, феи проснулись в один прекрасный день примерно в то время, когда твой прадедушка женился, и обнаружили, что в них не верят, поэтому они уладили свою ссору и послали фей накладывать заклинания, и огромное количество людей начало попадать в Страну фей, пока, наконец, каждый не был вынужден поверить их свидетельствам и сказать, что Страна фей существует».

«Они были рады?» — спросил ребенок.

«Кто? — сказал я. — Свидетели, которых таким образом забрали и показали Страну фей?»

«Да, — сказал ребенок. — Они должны были быть рады».

«Ну, они не были! — сказал я. — Они были больны как собаки. Не было ни одного из них, кто не попал бы в какую-нибудь ужасную беду. От одного сбежала жена, другой умер с голоду, третий покончил с собой, четвертый утонул, а затем сгорел на морском берегу, пятый сошел с ума (как и многие другие), а что касается бедности и всех несчастий, которые идут с ней, то она просто дождем пролилась на людей, которые были в Стране фей».

«Почему?» — спросил ребенок, сильно встревоженный.

«Ах! — сказал я. — Этого никто из нас не знает, но так оно и есть, если они забирают тебя в Страну фей, ты попадаешь в очень плохое дело. Есть только один выход из него».

«И какой же?» — спросил ребенок, заинтересовавшись.

«Мытье, — сказал я, — мытье в холодной воде. Это было доказано снова и снова».

«Тогда, — сказал ребенок счастливо, — они могут забирать меня в Страну фей так часто, как им нравится, и мне от этого не будет хуже, ибо я моюсь в холодной воде каждый день. А как насчет другого способа попасть в Страну фей?»

«О, этот, — сказал я, — этот, я думаю, самый лучший способ; я сам ходил туда».

«Вы правда были там?» — спросил ребенок, теперь крайне заинтересованный. «Это хорошо! Как часто вы были там?»

«О, я не могу сказать вам, — сказал я небрежно, — но по крайней мере восемь раз, а может и больше, и хитрость, как я сказал вам, в том, чтобы заблудиться; только большая беда в том, что никто не может заблудиться нарочно. Сначала я думал, что нужно следовать знакам. Был автобус, идущий по Кингс-роуд, на котором было написано "К Концу Света". Я сел в него однажды, и после того, как проехал несколько миль, я сказал человеку: "Когда мы доберемся до Конца Света?" "О, — сказал он, — вы проехали его давным-давно", и он позвонил в маленький звонок, чтобы я вышел. Так что это был обман. В другой раз я увидел другой автобус со словами "К Монстру", и я сел в него, но услышал, что это была только своего рода шутка, и что хотя Монстр был там, он не был в Стране фей. Этот автобус проезжал через очень неинтересную часть Лондона, и Страны фей нигде не было поблизости. В другой раз во Франции я наткнулся на печатный плакат, на котором было написано: "Экскурсия пройдет мимо Семи Ветров, Глупой Пустоши и Св. Мартина под Небесами". В этот раз я тоже подумал, что нашел его, но когда я посмотрел на дату на плакате, я увидел, что экскурсия началась несколько дней назад, так что я снова пропустил ее. В другой раз в Шотландии я увидел указатель, на котором было написано: "К Королевскому Дому семь миль". И кто-то написал внизу карандашом: "А к Пещере Дракона одиннадцать". Но ничего из этого не вышло. Это была ложная тропа. После этого я перестал верить, что можно попасть в Страну фей по указателям или автобусам, пока однажды, совершенно случайно, я не наткнулся на хитрость заблудиться».

«Как это делается?» — спросил ребенок.

«Это то, чего никто не может тебе сказать, — сказал я. — Если бы люди знали, как это делается, все бы это делали, но весь смысл заблуждения в том, что ты делаешь это по ошибке. Ты должна быть совершенно уверена, что не заблудилась, иначе толку не будет. Ты идешь, и идешь, и гадаешь, сколько времени пройдет, прежде чем ты доберешься до города, и тогда, вместо того чтобы добраться до города вообще, вот ты и в Стране фей».

«Как ты узнаешь, что ты в Стране фей?» — спросил маленький ребенок.

«Это зависит от того, как далеко ты зайдешь, — сказал я. — Если ты зайдешь достаточно далеко, деревья и камни превращаются в людей, реки разговаривают, и голоса людей, которых ты не видишь, говорят тебе всякие вещи громкими и ясными тонами прямо у твоего уха. Но если ты зашла только немного внутрь, то ты знаешь, что ты там, по своего рода изумлению. Вещи должны быть похожи на вещи, которые ты видишь каждый день, но они немного другие, особенно деревья. Это случилось со мной однажды в городе под названием Ланчестер. Часть этого города (хотя никто бы не подумал об этом, глядя на него) случайно находится в Стране фей. И там меня приняли три феи, которые дали мне ужин в гостинице. И это случалось со мной однажды в горах, и однажды это случилось со мной в море. Я заблудился и наткнулся на пляж, который был в Стране фей. В другой раз это случилось со мной между Гудвудом и Апволтемом в Сассексе».

В этот момент вошла няня ребенка, чтобы забрать его, так что она перешла к сути:

«Как ты узнал, что ты в Стране фей?» — сказала она с сомнением. «Может быть, ты все это выдумываешь».

«Чепуха! — сказал я укоризненно. — Единственные люди, которые выдумывают вещи, — это маленькие дети, ибо они всегда говорят неправду. Взрослые люди никогда не говорят неправду. Позволь мне сказать тебе, что всегда знаешь, когда был в Стране фей, по чувству после этого, и потому что невозможно найти ее снова».

Ребенок сказал: «Хорошо, я поверю тебе», но я видел по выражению ее глаз, что она не была полностью убеждена и что в глубине души она не верит, что есть такое место. Она, однако, если сможет продержаться еще сорок лет, и тогда у меня будет реванш.

ПОРТРЕТ РЕБЕНКА

В саду, который, я думаю, должен лежать несколько в стороне и быть огороженным в одной из долин центральной Англии, вы наткнулись на английскую траву летом под тенью дерева; вы бежали, но ваши руки были вытянуты перед вами в своего рода танце и равновесии, как будто вы скорее принадлежали воздуху и растущим вещам вокруг вас и над вами, чем земле, по которой вы проходили; и вам не было трех лет.

Поскольку, в шутку, это очаровательное видение было запечатлено камерой, которая была у какого-то гостя, счастливая случайность (предназначенная, насколько мы знаем, какими бы силами ни управлялись такие вещи, случайность инструмента или пластины, на которой была запечатлена ваша маленькая, счастливая, наступающая фигура) так случилось, что ваша фигура, когда снимок был напечатан, сияла вокруг светом.

Я не могу, глядя на него сейчас перед собой и записывая эти слова, выразить, как бы я ни искал выражения, какое великое значение лежит в основе этой случайности, ни насколько полной судьбы, разума и предполагаемой истины становится этот ореол, когда я смотрю. Ваша невинность освящена им и принимает с величием славу, которая лежит за всей невинностью, но которую наши глаза никогда не могут увидеть. Ваше счастье кажется в этом тумане света удаленным и постоянным; обычный мир, в котором вы движетесь, переходит, благодаря этому трюку объектива, в более сильный мир, более подходящий для такого зрелища, и тот, в котором я наполовину убежден (пока я все еще смотрю на картину), блаженство — это не редкое приключение, а нечто родное и безопасное.

Маленький ребенок, трюк, который сыграла камера, значит все больше и больше, пока я все еще наблюдаю за вашей картиной, ибо в этом свете присутствует не только блаженство, но и святость. Легкость вашего движения и вашей позы (как будто вы были сдуты, как цветок, вдоль верхушек травы) просвечивается, и ваше лицо, особенно его готовый и удивленный смех, вдохновлено, как будто Свет наполнил его изнутри; так что, глядя таким образом, я смотрю не на, а сквозь. Я говорю, что в этом портрете, который я храню, есть не только блаженство, но и святость — святость, которая является причиной блаженства и которая содержит его, и которой тайно поддерживается весь этот мир.

Теперь в вашем портрете есть третья вещь, маленький ребенок. Эта случайность света, света вокруг вас и сияющего сквозь ваше лицо, не только блаженна и не только свята, но она также священна, и с этой мыслью возвращается ко мне, когда я смотрю, то, что всегда должно возвращаться к человеку, если он хочет найти какой-то материал или пользу в своем рассмотрении божественных вещей. В блаженстве есть радость, для которой мы здесь не созданы, так что мы ловим ее только проблесками или намеками. И в святости, когда мы воспринимаем ее, мы воспринимаем что-то далекое; это то, из чего мы пришли и к чему должны вернуться; однако святость — это не человеческая вещь. Но вещи священные — вещи, посвященные цели, вещи, вокруг которых лежит ужасная необходимость жертвы, вещи посвященные и неизбежно страдающие от некоторого рока — они, безусловно, от этого мира; это, действительно, все люди знают хорошо в конце концов, и находят это частью дела, через которое они должны пройти. Человеческие воспоминания, поскольку они только воспоминания; человеческие привязанности, поскольку они приносятся в жертву и заканчиваются; великие человеческие страхи и безнадежные человеческие стремления — это священные вещи, привязанные к жертве и к жертвоприношению; и на этой вашей картине, со светом, так прославляющим вас повсюду, никто не может сомневаться, кто видит ее, что священность человеческой жизни будет и вашей тоже; то есть, вы должны узнать, как она приносится в жертву какой-то цели и какая жертва там есть.

Я мог бы пожелать, когда я рассматриваю это, чтобы камера не сыграла такой трюк и не раскрыла в этой дымке ужасного значения все, что лежит за пределами вашей природы, ребенок. Но это истина, которая так раскрывается; и мы не можем, под наказанием более ужасным, чем смерть, пренебрегать любой окончательной истиной, касающейся нашего смертного пути.

Ваши ноги, которые сейчас, кажется, не давят на лужайку, по которой они бегут, должны пройти больше миль, чем вы можете мечтать, через больше мест, чем вы могли бы вынести слышать, и они должны быть направлены к цели, которая не будет в вашем очень юном восторге упомянута перед вами, или о которой, если она упомянута, вы не поймете по имени; и ваши маленькие руки, которые вы несете перед собой с маленьким жестом летающих вещей, будут сжимать крепче всего то, что меньше всего может остаться, и будут пытаться создать то, что никогда не может быть завершено, и будут ласкать то, что не ответит на ласку. Ваши глаза, которые сейчас так в основном наполнены невинностью, что это яркое качество топит все остальное, будут смотреть на так много смертельного страдания и злоупотребления в людях, что они очень рано изменят себя по виду; и все ваше лицо, которое сейчас смутно помнит только раннее видение, из которого происходит детство, станет осунувшимся и самозащищающимся, и будет страдать от некоторых агоний, нескольких отчаяний, бесчисленных усталостей, пока не станет лицом взрослой женщины. И этот священный рок вокруг вас, который есть рок всего человечества, не прекратится, не уменьшится и не будет смягчен каким-либо образом; он будет увеличиваться так же верно и так же неуклонно, как увеличивается число лет, пока, наконец, вы не отложите дневной свет и знание дневных вещей так же радостно, как сейчас вы просыпаетесь от сна, чтобы увидеть их.

Ибо вы священны, и все те старшие вокруг вас, чье торжественное поведение время от времени пугает вас в хорошенькое недоумение, которое вскоре возвращает их улыбки, имеют сердца, только совершенно отличные от вашего совершенно беззаботного сердца, потому что они знали вещи, которым, по манере жертв, они посвящены.

Все то, чем мы мучительно можем заработать прямоту и правильный баланс в ведении наших коротких дел, я должен верить, что вы будете практиковать; и я должен верить, когда я смотрю здесь на ваше лицо, видя ваше уверенное продвижение (как будто вы вылетаете из своего младенчества в молодую жизнь без всякого страха), что добродетели, которые сейчас окружают вас в толпе и создают своего рода двор для вас и являются вашими ангелами во всем, пойдут вместе с вами и будут стоять рядом с вами до конца. Даже так, и тем более, вы обнаружите (если прочитаете это через несколько лет), как верно это написано. По контрасту с вашим поведением, с вашими бессмертными надеждами и с вашими благочестивыми усилиями мир вокруг вас будет казаться темнее и менее безопасным с каждым проходящим урожаем, и в той пропорции, в какой вы помните детство, которое заставило меня так писать о вас, в той пропорции, в какой вы помните радость и невинность с ее завершенной радостью, в той пропорции вы найдете, по крайней мере, ломающее бремя в тяжести этого мира.