«Старинные иллюстрированные книги и другие эссе о книжности»

Нельзя найти более характерного примера свободной имитации, чем использование гравюр из латинских и немецких Библий, напечатанных Квентелем в Кёльне около 1480 года, иллюстратором Библии Малерми десять лет спустя. Немецкие гравюры большие и неуклюжие (размером около 7½ x 5 дюймов), перегружены фигурами, с самыми грубыми представлениями о перспективе и композиции. Маленькие итальянские виньетки, с другой стороны, изящно и тонко прорисованы, и только по наличию некоторых чисто фантастических деталей, таких как пруд и плавающий в нем лебедь в приведенных здесь примерах, мы вынуждены признать долг венецианского художника перед своим немецким предшественником.

CUT FROM THE QUENTELL BIBLE. (COLOGNE, C. 1480. MUCH REDUCED)

ADAPTATION OF THE COLOGNE CUT FOR THE MALERMI BIBLE. (VENICE, 1490)

Другим, хотя и менее интересным примером адаптации больших и довольно неуклюжих гравюр к масштабу маленьких венецианских виньеток является имитация в «Теренции», опубликованном Симоном де Луере в Венеции в 1497 году, иллюстраций из издания Трекселя, появившегося в Лионе четырьмя годами ранее. Опять же, если, как я полагаю, мы должны приписать первое иллюстрированное итальянское издание «Ars Moriendi», напечатанное в 1490 году «co li figure accomodati per Johanne clein & Piero himel de alamanis», Венеции, а не Лиону, мы можем считать большинство гравюр в нем дополнительными примерами разумной, если не очень оригинальной, адаптации венецианскими художниками, причем оригиналами в данном случае являются рисунки, впервые использованные в немецких ксилографических книгах, имитированные два года спустя Вераром в Париже.

Правда, после 1496 года Клейн печатал в Лионе, и существует лионская книга с предположительно ошибочной датой 1478 года, напечатанная им, но у нас нет доказательств, я полагаю, его местонахождения в 1490 году, и в книге есть одна гравюра, для которой, насколько мне известно, художник черпал вдохновение исключительно из собственного воображения, и это кажется мне гораздо более венецианским по характеру, чем лионским. Я привожу эту гравюру из экземпляра в Британском музее, который, к несчастью, был сильно раскрашен, так что воспроизведение было непростым делом. Она входит в нашу тему не только как доказательство венецианского происхождения издания, но и как оригинал маленькой гравюры на титуле «Omnis Mortalium Cura» св. Антонина, напечатанной для Пачини в 1507 году; различия между копией и оригиналом характерны для изменения тона, всегда вносимого флорентийскими художниками при работе с иностранным материалом. Рамка была упрощена и в то же время получила обычный черный фон. Углубления церкви выполнены в сплошном черном цвете вместо простого затенения. Фигуры более стройные и изящные, и хороший вкус проявлен в удалении шепчущихся дьяволов, один из которых несет свиток со словами «nolo dire», в то время как другая надпись содержит слово «vergogna» (стыд), предваряемое некоторыми другими буквами, которые я не могу разобрать в экземпляре Музея. Будет замечено, что флорентийский художник поменял местами фигуры, но не маленькую алтарную картину. Другие гравюры в «Arte del Morire» 1490 года также нашли флорентийских подражателей, так как я не могу сомневаться, что именно через них иллюстратор флорентийских изданий ок. 1495 и 1513 годов получил знание немецких рисунков, которым он следовал в десяти своих гравюрах. Некоторые рисунки скопированы в зеркальном виде, другие напрямую, но почти в каждом случае мы обнаруживаем, что с помощью ряда мелких штрихов гравюра приобрела отчетливо флорентийский вид.

ILLUSTRATION ON THE BACK OF THE TITLE-PAGE OF THE 'ARTE DEL BEN MORIRE,' PRINTED IN 1490 BY JOHANN CLEYN AND PIERO HIMEL, PROBABLY AT VENICE

FLORENTINE ADAPTATION OF THE SAME CUT USED ON THE TITLE-PAGE OF THE SOMMA 'OMNIS MORTALIUM CURA' OF S. ANTONINO. PACINI, 1507

Среди других книг, в которых Флоренция последовала примеру Венеции, «Медитации» св. Бонавентуры и «Fior di Virtù» являются, пожалуй, самыми важными. Для фронтисписа к этой статье, однако, я предпочел вернуться к «Lunare» Граноллакса, флорентийское издание которого (1496) является столь же хорошим примером художественной имитации неаполитанского, сколь римское (см. стр. 83) — примером некомпетентного раболепия.

Я уже написал больше, чем намеревался, и осознаю, что все сказанное мною сухо, фрагментарно и бессвязно. Есть, однако, еще один момент, который я хотел бы выдвинуть в связи с этими различными стилями копирования. В «Мастерах ксилографии» мистер Линтон попытался ограничить наше представление о работе ранних резчиков по дереву простым верным вырезанием на дереве линий, намеченных для них дизайнером. В этой теории мистер Линтон стоит на противоположном полюсе от сэра У. М. Конуэя, который в «Резчиках по дереву Нидерландов» едва ли сделал достаточную скидку на различия в резьбе, которые могут быть вызваны разными рисунками. Из них двоих, однако, сэр У. М. Конуэй кажется мне ближе к истине, и я думаю, что эти примеры, в которых у нас перед глазами есть и рисунок, и копия резчика, помогают нам понять метод работы. Никто не может поверить, что рука какого-либо художника вмешивалась между неаполитанским «Граноллаксом» и его римским интерпретатором, и я сам довольно уверен, что в двух флорентийских гравюрах, которые я привел, различия в обработке также обусловлены ремесленником. В венецианском переводе с гравюр из Кёльнской Библии и во французской адаптации «Гипнэротомахии» мы имеем, конечно, другой набор условий, и мы не должны пытаться их игнорировать. Но пока не представлены убедительные доказательства обратного, разумно полагать, что ремесленник часто сам предоставлял свои рисунки, а художник часто был сам себе резчиком по дереву, и примеры имитации, которые мы рассматривали, кажутся мне укрепляющими эту теорию.

ES TU SCHOLARIS?

На следующих страницах я предлагаю представить небольшую картину школьной жизни четырехсотлетней давности, почерпнутую из старой книги латинских диалогов, которая была опубликована анонимно в XV веке под названием «Es tu scholaris?» и выдержала множество изданий в разных странах. На протяжении всего Средневековья мальчики должны были говорить в школе по-латыни, и это было оправдано, поскольку, если они собирались стать учеными, когда вырастут, умение свободно говорить и писать по-латыни было бы для них гораздо полезнее, чем овладение любым современным языком. Но, несомненно, это давалось им нелегко, и наш анонимный автор, по-видимому, полагал, что и их учителям может быть не совсем легко показать им, как это делается, поскольку, как мы увидим, он написал свою книгу для использования в школах более скромного типа, где сам учитель мог быть человеком невеликих знаний. На самом деле он начинает с того, что указывает на неудобство того, что учитель не может ответить на вопросы своих учеников, и для устранения этого предлагает несколько готовых диалогов на темы, которые он считал подходящими.

Все ранние диалоги начинаются со слов, от которых книга получила свое название — Ты ученик? «Es tu scholaris?» — говорит учитель. «Sum» (я ученик), — говорит мальчик («зная язык»), и затем начинаются вариации.

FROM THE FLORES POETARUM, S.A.

Самый жестокий из них — это своего рода «детский мат» (заимствуя термин из шахмат), в котором учитель спрашивает: «Какого рода sum?», и остается надеяться, что он милостиво использовал свою победу, если его жертва попадала в ловушку. Когда первые вариации исчерпаны, мы переходим к «Где ты ученик?», на что правильный ответ: «Здесь и везде, и во всех честных местах», причем честные места впоследствии определяются как места четырех видов, а именно: в церкви, в школе, дома у родителей и в компании достойных людей (ecclesia, scola, domus propria circa parentes et convivium peritorum virorum). Внезапно учитель становится шутливым и требует: «Es tu scutellavarius», чудовищное слово, которое, по-видимому, означает «посудомойка», поскольку мальчик подчеркивает свой отказ, объясняя, что он не моет тарелки на кухне (quod non lavo scutellas in coquina). За этим следует разговор о религии, и затем мы переходим к школьным темам с вопросом: «Знаешь ли ты латынь?». «Знаю», — отвечает мальчик со счастливой уверенностью, и затем в ответ на дальнейший вопрос: «Что такое латынь?» — вынужден дать замечательный ответ, что латынь — это благороднейший идиом, берущий начало из источников греков (nobilissimum ideoma ex fontibus Graecorum ortum habens). Сравнительное языкознание было в зачаточном состоянии в те дни, и поскольку даже сейчас есть достойные люди, которые верят, что английский язык происходит от немецкого, нам не стоит бросать камни.

Следующие страницы содержат интересные разговоры о четырех главных книгах, используемых в грамматических школах: «Tabula», или азбука, на которой была написана молитва Господня, моральные изречения «Катона», грамматика Доната, а также синтаксис и просодия Александра Галла; но мы должны поторопиться к более человеческой стороне нашего учебника. Там есть «verba obedientiae» (слова послушания), помогающие мальчику заверить учителя, что впредь он будет очень осторожен, чтобы не рассердить его (de cetero vos commovere percavebo), предложения для защиты, когда проступок можно было отрицать, и готовые оправдания, когда он был очевиден. С сожалением должен сказать, что есть также готовые «verba accusationis» (слова обвинения): «Пожалуйста, сэр, Джонс порвал мою грамматику» (Joannes Donatum meum dilaniavit) или «Тот мальчик назвал меня сыном вора» (Ille mihi dixit filium furis). Это, очевидно, подсказки для ябед в самой школе, но у нас есть более страшная картина в требовании: «Посему, почтенный сэр, я настоятельно прошу вас принять меры против злодеяний и наказать этих парней по-школьному». Несомненно, Браун-младший столкнулся с каким-то важным лицом на улице, и это формула, с которой это важное лицо потребовало, чтобы Брауна «подняли» (высекли), что я и принимаю за значение «scolastice corrigatis».

Для приглашения на обед и подношения подарков существует совершенно ошеломляющий набор форм, напоминающий нам, что школьная плата в те дни часто вносилась натурой. При предложении и принятии их много вежливости с обеих сторон. Мальчик просит извинить малость его подарка из-за его бедности и доброй воли или обещает, что если учитель почтит его родителей обедом, то лучшее угощение, которое они могут предоставить, будет поставлено перед ним. Учитель, со своей стороны, отвечает, что он совершенно недостоин этих развлечений, но чтобы не показалось, что он презирает их, он непременно придет. (Nimium est non enim sum dignus cum parentibus tuis prandere. Ne autem me dicant eorum prandium spernere comparebo libenter.) Есть также формы приглашений для мальчиков, чтобы использовать их для своих друзей, и Джонс (используя вежливое множественное число) приглашает Брауна на обед завтра по просьбе своих родителей.

Некоторые из более коротких замечаний, по-видимому, относятся к школе-интернату. «Дорогой учитель, с вашего позволения, я хотел бы принять ванну», — говорит один мальчик; другой просит, чтобы ему разрешили пойти накрыть на стол, третий — чтобы он мог отнести одежду прачке! Мальчик, за которым пришла мать, обращается со своей просьбой об отпуске к прецентору, и мы можем предположить, что эти школы-интернаты были прикреплены к церквям или монастырям, и что мальчики, подобно самим монахам, должны были выполнять большую часть своей домашней работы.

Мальчикам дается множество советов для разговоров между собой. «Почему ты опоздал сегодня?» — спрашивает один, и ему напоминают, что постель теплая, а сон слаще меда. Один мальчик видит священника, входящего в школу, и надеется, что тот попросит о выходном. Его товарищ говорит, что у них было несколько выходных в последнее время, и сомневается, что дадут еще один. Мрачная сторона средневековой школьной жизни не осталась без внимания. «Сколько раз тебя сегодня наказывали?» — один из вопросов, и как будто альтернативных ответов «semel—bis—ter—quater» (один, два, три, четыре раза) было недостаточно, они увенчаны жестоким пророчеством «et iterum cras corrigeris» (и завтра тебя снова накажут).

Последний параграф книги посвящен назначению, обязанностям и поведению старост. Их называют «старостами» (monitors) в наши дни потому, что, я полагаю, они напоминают (jog memories) о том, какая работа на следующий день, и другими способами предотвращают преступления. В те дни их называли «custodes» (стражи), главным образом, боюсь, потому, что они хранили розги. «Вы должны назначить старост, сэр», — говорит мальчик. «Будь старостой тогда». «Пожалуйста, сэр, я только что был старостой, и это не моя очередь». «Кого тогда следует назначить?» «Вот этот мальчик, сэр, и потому, что его очередь, и потому, что он знает, как достать вам длинные и противные розги!» Это один диалог. Вот другой, мальчик с мальчиком. «Ты записывал мальчиков, которые шумели и бегали, когда выходили из церкви?» «Записывал». «Ты записывал меня?» «Записывал; Джонс видел, как ты бегал по улице, и дал мне твое имя, чтобы записать». «Дорогой староста, вычеркни мое имя, чтобы меня не наказали, и я попрошу мать дать тебе большую булку (magnum panem)». «Заткнись тогда, и я вычеркну» — на что мальчик благодарит небо, и мы делаем вывод, что в школах, где использовался «Es tu Scolaris?», царили довольно дурные нравы. Нужно также сказать, что если мальчики говорили так, как их учили, то они говорили на очень плохой латыни.

В издании, из которого я взял эти заметки, нет «гравюр на дереве». Если бы они были, это, вероятно, было бы что-то вроде этой картинки из английского учебника грамматики, на которой учитель изображен вооруженным обычной березовой розгой. Грамматики тех дней были, по сути, настолько плохи, что считалось невозможным для кого-либо выучить их без дополнительных примечаний, предлагаемых розгой. Но для своей первой иллюстрации (стр. 100) я взял более человечную и, я думаю, более жизненную картину из «Flores Poetarum», напечатанной во Флоренции около 1500 года. Несомненно, к тому времени, когда мальчики начинали изучать поэзию, они достигали более зрелой стадии, и с ними обращались лучше. Но эти юные ученики выглядят достаточно по-мальчишески и живо, и я хотел бы надеяться, что это правдивая картина флорентийского класса. Венецианская книга идет даже дальше этого, предвосхищая методы новейших педагогов, ибо на гравюре к ней, в то время как старшие студенты изображены торжественно слушающими лекцию, два маленьких мальчика изучают свою азбуку на полу, с маленькой собачкой в помощь. Но эта картина настолько явно вымышлена, что я даже не буду ее показывать.

АНГЛИЙСКИЕ КНИГИ, НАПЕЧАТАННЫЕ ЗА РУБЕЖОМ

Можно справедливо сказать, что только писатель, который ничего о них не знает, предложил бы в получасовом докладе поговорить об английских книгах, напечатанных за рубежом, в сорока разных местах, в течение последних четырех столетий. Но рассмотрение более ранних из этих книг составляет необходимую часть вклада Общества в библиографию английской литературы до 1640 года, и тема в целом долгое время казалась мне интересной; поскольку, будь то состояние печатного дела на родине, обстоятельства автора или характер его предмета, в каждом случае должна быть найдена особая причина, почему книга была напечатана вне Англии. Поэтому я легкомысленно попытался наметить более широкие очертания темы в надежде, что смогу убедить других членов Общества помочь в заполнении деталей, и я должен просить вас помнить, что мой доклад представлен лишь как средство провоцирования дискуссии, гораздо более ценной, чем все, что я могу внести сам.

Я сказал, что тема, которая перед нами сегодня вечером, — это английские книги, напечатанные за рубежом в течение последних четырех столетий. Было бы точнее сказать в течение последних четырех с четвертью столетий, ибо последняя книга, которую я должен упомянуть, была напечатана во Флоренции в 1895 году, в то время как Кэкстон начал печатать английские книги в Брюгге в 1474 или 1475 году, и даже раньше них у нас есть Солсберийский бревиарий, напечатанный в Кёльне и отнесенный мистером Гордоном Даффом к 1473 году. Эти Солсберийские богослужебные книги, которыми так много иностранных печатников занимались в течение следующих восьмидесяти пяти лет, лежат на окраинах нашей темы, так как большинство из них полностью или главным образом на латыни, и мы вынуждены ограничиться в настоящее время английскими книгами и не можем включить весьма значительное количество латинских работ, написанных англичанами и предназначенных главным образом для английского рынка, хотя и напечатанных за рубежом. Действительно, необходимо помнить, что в течение нескольких поколений после изобретения книгопечатания наша страна для многих классов книг была полностью зависима от предприимчивости континентальных печатников, и что в некоторой степени это остается так и сейчас. Единственная орация Цицерона и пьесы Теренция были единственными латинскими классиками, напечатанными в Англии в течение XV века. Ни одна греческая книга не появилась здесь до 1543 года, и многие великие греческие классики не нашли английского печатника до второй половины XVII века. Даже сейчас, для малоизвестных классиков и для основной массы восточных книг, мы довольствуемся тем, что полагаемся на Германию, и в XV веке эта зависимость от континентальных типографий распространялась на все виды ученых книг. Было бы абсурдно приписывать такое положение дел какому-либо отсутствию предприимчивости со стороны Кэкстона и его коллег. Наш президент недавно показал, как тщательно, даже в Италии, первые печатники прощупывали пульс своего рынка, и в то время как Венеция была крупным торговым центром для всей Европы, в Англии издатель, выпустивший книгу, слишком ученую, чтобы найти покупателей здесь, имел бы мало шансов привлечь любителей книг других стран. Таким образом, можно утверждать в защиту Акта Ричарда III, который разрешал ввозить книги в Англию из-за рубежа и свободно продавать их здесь, что, поощряя английских печатников ограничиваться популярными книгами, для которых был надежный рынок, он избавил их от любого искушения рискнуть судьбой, которую Свейнхейм и Паннарц встретили в Риме; в то же время это значительно помогло делу образования. Только три иностранных печатника, Жерар Леу и Ян ван Дусборх в Антверпене и Антуан Верар в Париже, злоупотребляли предоставленной им свободой, без нужды конкурируя с нашими местными печатниками в книгах, которые они были способны печатать не хуже сами. Четырьмя популярными английскими книгами, напечатанными Леу, у которого был специальный шрифт, вырезанный для этой цели, были «История Ясона», «История рыцаря Париса и прекрасной Вьенны», «Диалог Соломона и Маркольфа» и «Хроники Англии». Все они были выпущены в 1492 и 1493 годах, и все, за исключением «Маркольфа», были перепечатками изданий, выпущенных Кэкстоном. Даже «Маркольф», согласно мистеру Даффу, который отредактировал его факсимильное переиздание для издательства Lawrence and Bullen, возможно, был перепечатан с Кэкстона, ныне полностью утраченного, хотя это, конечно, лишь предположение.

Об английских книгах Дусборха нет необходимости говорить подробно, поскольку все члены Общества имеют в своем распоряжении исчерпывающую монографию мистера Проктора о работе этого печатника. Как печатник он был гораздо хуже Леу, но как издатель он проявил гораздо больше предприимчивости в выборе книг, представив английским читателям истории «Эвриала и Лукреции», «Вергилия-волшебника», «Фредерика из Йеннена», «Марии из Нимвегена», «Тиля Уленшпигеля» и «Парсона из Каленборове», в дополнение к еще более примечательной книге «О новых землях». Из тридцати двух книг, которые мистер Проктор смог приписать типографии Дусборха, не менее восемнадцати были напечатаны для Англии, включая грамматики, рассказы, теологию, историю, географию, прогностику, медицинскую книгу и две книги по оценке золота и серебра, охватывая таким образом почти весь спектр популярной литературы того времени. Самая ранняя из этих книг появилась до 1508 года, последняя — некоторое время после 1520 года, и таким образом они выходили со скоростью чуть более одной в год. Все они, однако, были того класса книг, которые быстро зачитываются до дыр, и из-за крайней редкости тех, что сохранились, вероятно, что реальный объем выпуска Дусборха был значительно больше. Антуан Верар, с другой стороны, имел привычку печатать несколько экземпляров своих книг на пергамене, что очень помогло их сохранить, и маловероятно, что, помимо своих богослужебных книг, он напечатал для английского рынка какие-либо другие работы, кроме двух, дошедших до нас. Это «Трактат о благочестивой жизни и доброй смерти» и «Календарь пастухов», обе напечатаны в 1503 году и обе обогащены многочисленными иллюстрациями, некоторые прекрасными, другие гротескно ужасными, в основном взятыми из его «Art de bien vivre et de bien mourir» 1492 года. В выборе переводчика Верару не повезло, ибо он, по-видимому, нанял какого-то дикого шотландца, который не был мастером своего собственного языка и был еще более невежественен в французском. Когда Роберт Копленд перевел «Календарь» заново для Уинкина де Уорда в 1508 году, он был столь же презрителен к «испорченному английскому» своего предшественника, как любой библиограф мог быть к трудам другого, хотя, говоря, что «никто не мог понять его идеально», он, конечно, не погрешил в сторону преувеличения, поскольку большинство южных читателей, должно быть, находили некоторые трудности в понимании его вообще.

К именам Леу, Дусборха и Верара как печатников английских популярных книг я должен, пожалуй, добавить имена Вольфганга Хопила из Парижа, а также Мартена Морена и Джеймса Равинелла из Руана, каждый из которых напечатал до 1500 года издание «Liber Festivalis» или «Festial», книги проповедей, которыми священники могли угощать своих прихожан в праздничные и святые дни Церкви. «Festial» был полулитургического характера, и все три печатника были печатниками литургий. Мы имеем, таким образом, легкий переход к английским богослужебным книгам, напечатанным за рубежом, к которым мы должны теперь вернуться на несколько минут. Из них подавляющее большинство было для использования по Солсберийскому обряду, хотя Британский музей обладает Херефордским миссалом, напечатанным в Руане в 1502 году, и тремя Йоркскими миссалами, напечатанными в том же месте в 1516-17 годах. О Солсберийских богослужебных книгах, напечатанных до 1540 года, «Староанглийский каталог» записывает не менее ста пяти как находящихся во владении Музея в 1884 году, и распределение их примечательно. Один миссал был напечатан в Базеле Михаэлем Венсслером около 1486 года; другой миссал — Герцогом в Венеции в 1494 году; одиннадцать богослужебных книг — в Руане, более ранние из них Мартеном Мореном, Джеймсом Равинеллом, П. Виолеттом и Эндрю Милларом; двенадцать — в Антверпене, из которых одна — «Directorium», напечатанный Леу в 1488 году, а большинство остальных — гораздо более поздние книги из типографии Кристофера из Эндховена; и, наконец, не менее пятидесяти шести — в Париже, список их печатников включает многие из лучших фирм того времени. Против этих восьмидесяти одного иностранного издания, из которых, как будет замечено, шестьдесят семь — французские, издания, напечатанные в Англии, насчитывают не более двадцати четырех, и многие из них напечатаны с гравюрами, заимствованными или скопированными из Франции. Очевидно, что этот класс работы требовал особых квалификаций у печатников, и было легче и дешевле импортировать богослужебные книги, даже буквари, чем производить их на родине. В течение последних нескольких лет правления Генриха VIII количество богослужебных книг, которое ранее демонстрировало некоторое снижение, снова увеличилось, и при его дочери Марии, конечно, произошло их большое возрождение. Английские печатники теперь были лучше способны справиться со спросом, и из сорока пяти богослужебных книг в Музее, напечатанных в эти годы, двадцать четыре были напечатаны в Лондоне против десяти в Руане, пяти в Париже и шести в Антверпене. Конечно, коллекция Музея, как этих, так и более ранних богослужебных книг, отнюдь не полна, но она, вероятно, репрезентативна, и нет сомнений, что в период, когда литургии наиболее интересны библиографически, четыре пятых из тех, что были напечатаны для использования в Англии, пришли к нам из-за рубежа.

Один другой небольшой класс книг, напечатанных, как и литургии, по большей части на латыни, но с вкраплениями английского, должен быть замечен, прежде чем мы продолжим дальше — латинские грамматики для обучения английских школьников. Самая ранняя из них — издание грамматики Пероттуса, напечатанное Эгидиусом ван дер Хеерстратеном в Лёвене около 1486 года, и другие грамматики Анвикилла и Иоганнеса де Гарландиа, как говорят, были напечатаны в течение XV века в Девентере, Антверпене, Кёльне и Париже. Если кто-либо из членов Общества может дать мне список этих ужасных маленьких книг, я буду очень благодарен ему, но они всегда наполняли меня таким состраданием к несчастным детям, которые должны были их учить, что я боюсь, я не сделал никаких заметок о тех немногих, что видел.

Чтобы дать представление о том, как английские книги, напечатанные за рубежом, отражают меняющиеся фазы нашей национальной жизни, я предлагаю теперь проследить с чуть большей тщательностью историю классов английских книг, напечатанных в Антверпене, где на протяжении всего XVI века они особенно многочисленны. Мы начинаем в спокойные дни Жерара Леу и Яна ван Дусборха, которые, добрые честные люди, не могли иметь иной цели в своих английских публикациях, кроме получения небольшой прибыли от некоторых популярных тем, которыми пренебрегали наши местные печатники. Три грамматики, напечатанные Тьерри Мартенсом для Якоби и Пелгрима в 1507 и 1508 годах, не очень интересны. Кристофер из Эндховена, который называет себя с равной частотой Руремонденсисом, последовал в 1523 году в более высокой отрасли торговли, конкурируя с печатниками Руана и Парижа, которые производили Солсберийские богослужебные книги в таком количестве. С 1523 по 1531 год последовательность миссалов, процессионалов, мануалов, псалтырей, гимналиев, бревиариев и часословов, которые были напечатаны Эндховеном в Антверпене и проданы в Лондоне, в основном Фрэнсисом Биркманом или Питером Каетцем, прерывается только изданием «Provinciale» Линдвуда. В 1531 году мы впервые слышим другую ноту: три книги, напечатанные в том же году для Уильяма Тиндейла, которые приписываются типографии Мартина Лемперера, а именно: «Пророк Иона с введением перед ним, обучающим его понимать»; «Толкование первого Послания св. Иоанна»; и «Молитва и жалоба пахаря Христу»; последняя — старая книга, которую заголовок относит к периоду недолго после 1300 года. В следующем году вдова Эндховена напечатала еще один Солсберийский «Гимналий», но в 1534 году она была нанята реформаторами, напечатав пересмотр Нового Завета Тиндейла, сделанный Джорджем Джоем, в то время как английская Псалтырь Джоя и сам Новый Завет Тиндейла были напечатаны Лемперером. Антверпенские издания того же года «Rudimenta Grammatices», первоначально составленные для школы Уолси в Ипсвиче, и «Прогностика» показывают, что голландские печатники не совсем забыли о существовании нетеологических английских читателей, но на долгое время теология стала преобладающей в английских книгах, напечатанных за рубежом. Несколько изданий Нового Завета Тиндейла были напечатаны в Антверпене в 1535, 1536 и 1538 годах, и хотя приписывание Библии Ковердейла 1535 года типографии Якоба ван Метерена (вопрос, который я оставляю нашим экспертам по Библии) не является бесспорным, кажется общепризнанным, что составная версия, известная как «Библия Мэтью», выпущенная Графтоном и Уитчерчем в 1537 году, была действительно работой антверпенского печатника, вероятно, Мартина Лемперера.

После 1538 года в английском книгопечатании в Антверпене, по-видимому, наступил перерыв ровно на четверть века, в течение которого не было выпущено ни одного сколько-нибудь значимого английского произведения, поскольку беглые реформаторы находили Швейцарию в то время гораздо более безопасным убежищем, чем Нидерланды. Однако в 1563 году Эгидий Дист напечатал две книги («Об античности католической веры» Викентия Леринского и «Книгу восьмидесяти трех вопросов, предложенных протестантам в Шотландии») для Ниниана Уинзета, шотландского католика, находящегося в изгнании из-за своей религии. Мы видим, что времена изменились: теперь именно католические беженцы ищут издателей за границей, а протестанты отвечают им, находясь в полной безопасности у себя на родине; и в течение нескольких лет католики обеспечивали голландских печатников работой. С 1564 по 1569 год Дист и Лает в Антверпене, а также Богард и Фаулер в Лёвене напечатали в общей сложности сорок английских книг авторов Хардинга, Растелла, Маршалла, Стейплтона, Аллена и Сондерса, которые в той или иной степени были вызваны к жизни «Апологией англиканской церкви» епископа Джуэла, что, естественно, вызвало гнев католиков, особенно Хардинга, которого Джуэл лишил пребенды.

Плохое состояние здоровья, предшествовавшее смерти Джуэла в 1571 году, заставило его устать от полемики, и его оппоненты в конце концов тоже утомились, поэтому следующие несколько лет были весьма непродуктивными для английского книгопечатания в Нидерландах. Когда активность возродилась, Антверпен уже не сохранял своего первенства. Большинство католических книг теперь печатались либо в Лёвене, либо в Дуэ, в то время как новые беженцы, радикальные пуритане и браунисты, обосновались в Мидделбурге, где их книги по большей части печатались для них Дж. или Р. Шилдерсами. Является ли Мидделбург также настоящим местом издания «Эпиграмм и элегий» Марло, первая из которых появилась в 1599 году, — одна из трудностей, ожидающих окончательного исследования. Мистер Чарльз Эдмондс предпочел приписать их типографии У. Джаггарда, с чьим изданием «Страстного пилигрима» они переплетены в коллекции Айшема. В 1589 и 1590 годах мы слышим о другой пуританской типографии беженцев в Дордрехте, где было напечатано несколько работ для Барроу и Гринвуда, а в 1597 году Енох Клэпем нашел местного печатника для двух теологических трудов, которые он составил для блага «бедной английской общины в Амстердаме»; одна или две книги были также напечатаны для английских студентов в Лейдене, а некоторые английские медицинские труды — в Дордрехте, так что к концу века прежняя монополия Антверпена была полностью разрушена.

Теперь мы должны вернуться назад, чтобы взглянуть на некоторые другие места, где печатались английские книги, и прежде всего отметим, что даже в этот самый теологический из веков несколько разнообразных работ требуют нашего внимания. Так, в 1551 году Дж. Грифиус из Венеции счел целесообразным напечатать «Краткое разъяснение» Томаса Рейналда «о достоинствах некоего недавно изобретенного масла», называемого «Oile Imperiale», а немного позже, когда Уильям Тернер устал от «охоты на римского волка», Арнольд Биркман напечатал для него в Кёльне две части его «Травника» и трактат о «Банях». Английское издание Фреллона (Лион, 1549) «Образов Ветхого Завета» Гольбейна не имело теологического значения, но является ранним примером печати пояснительного текста иллюстрированной книги на нескольких языках для обеспечения большего объема продаж. Наконец, мы не должны забывать об одной очень важной работе — «Кратком и правдивом отчете о вновь открытой земле Вирджинии» Теодора де Бри, напечатанной Дж. Вехелем во Франкфурте в 1590 году. Однако подавляющее большинство английских книг, напечатанных за границей в XVI веке, были теологическими, и типографии Аугсбурга, Базеля, Кёльна, Женевы, Мюнстера, Нюрнберга, Страсбурга, Везеля, Виттенберга и Цюриха, помимо знаменитой типографии в «Марлборо в земле Гессен», свидетельствовали об активности английских реформаторов.

Трудности, сопровождающие историю этих английских книг, напечатанных в Германии и Швейцарии, хорошо известны. Имея с ними дело, мы не часто сталкиваемся с такими резкими противоречиями, как когда находим книгу Нокса или Бейла, якобы напечатанную «в Риме перед замком Святого Ангела», но есть и другие выходные данные в оригинальных изданиях, подлинность которых вызывает сомнения, и вопрос чрезвычайно усложняется существованием лондонских изданий, в которых старые выходные данные были старательно сохранены. Очень большое количество наиболее интересных книг также не содержат никаких указаний на свое происхождение, и опрометчивые попытки определить их место издания, предпринятые в каталогах и библиографиях, часто приносят больше вреда, чем пользы. Я надеюсь, что Общество со временем поможет поставить этот предмет на более прочную основу, но все, что я могу сделать сейчас, — это упомянуть горстку книг, скорее с целью показать места пребывания авторов-реформаторов в разные периоды, нежели с большими библиографическими намерениями. Так, издание Нового Завета Тиндейла было напечатано для него Питером Квентелем в Кёльне в 1525 году. С 1528 по 1530 год мы видим, как он нанимает Ганса Люфта «в Марлборо в земле Гессен» для печати своих работ «Послушание христианского человека», «Притча о неправедном маммоне» и «Бытие». В 1531 году, как мы видели, Мартин Лемперер работал на него в Антверпене. «Послание к христианскому читателю» Джона Фрита было напечатано Люфтом, а его «Ответ» Мору, написанный, когда он был узником Тауэра, — К. Виллемсом из Мюнстера. Из следующего поколения реформаторов Джон Бейл, епископ Оссори, впервые упоминается как наниматель Майкла Вуда для печати своего «Таинства беззакония» в Женеве в 1545 году; в 1546 году его трактат об «Испытании Анны Эскью» несет выходные данные Марбурга, а его «Деяния английских вотивных служителей» — Везеля. Его самая известная работа, «Суммарий писателей Великой Британии» (1548), по-видимому, была начата в Везеле Теодорикусом Платеанусом и закончена в Ипсуиче Джоном Овертоном. После воцарения Марии Бейл, по-видимому, приложил руку к одной или двум книгам, которые вышли с выходными данными «Роан» или «Руан», что, возможно, не более достоверно, чем «Рим, перед замком Святого Ангела», которое появляется на его отчете о его «Призвании на епископство Оссори» в 1553 году. Корреспондент предположил мне, что последняя могла быть напечатана в Страсбурге; но книга Нокса с теми же выходными данными, «Благочестивое письмо, посланное верным в Лондоне, Ньюкасле и Бервике», приписывается в каталоге Британского музея типографии Хью Синглтона в Лондоне, и, возможно, она была напечатана там же. Другие книги Нокса с иностранными выходными данными по большей части женевские: «Ответ на большое число богохульных придирок» напечатан Жаном Креспеном, а «Копия письма, посланного леди Мэри» — Дж. Пулленом и А. Ребулем. Его «Верное увещевание исповедующим истину Божью в Англии», как утверждается, происходит из «Каликова», но его реальное происхождение сомнительно.

Теперь мы должны поспешить к сторонникам другой стороны религиозного спора, которые после воцарения Елизаветы, в свою очередь, были вынуждены искать убежища за границей. Как мы видели, сначала они собирались в Антверпене, но в 1568 году Уильям Аллен, впоследствии кардинал, основал Английский колледж в Дуэ, сделав его штаб-квартирой английской католической прессы в следующем столетии. Однако, несмотря на важность Дуэ, составители каталогов, возможно, слишком усердствовали с его печатниками, и тенденция приписывать им любую английскую католическую книгу с иностранным видом прискорбна. Мы должны помнить, что в течение пятнадцати лет, начиная с 1578 года, Английский колледж был перенесен в Реймс, который таким образом удостоился чести выпустить в 1582 году первую римско-католическую версию Нового Завета, завершенную двадцать семь лет спустя изданием Ветхого Завета в Дуэ в 1609–1610 годах. Новый Завет был напечатан Дж. Фони, Ветхий — Лоренсом Келламом, и нет нужды говорить, что версии обеих книг подверглись энергичным нападкам со стороны протестантских экспертов. Отсутствие Английского колледжа в Дуэ с 1578 по 1593 год, конечно, уменьшает вероятность того, что английские книги печатались там в эти годы, а основание семинарии в Сент-Омере в год его возвращения вскоре создало грозного соперника. Однако из городских записей следует, что книгопечатание было введено в Сент-Омере только в 1601 году, когда город выделил 100 ливров Ф. Белле за его расходы по доставке туда своего печатного станка. По словам доктора Оливера, биографа английских иезуитов, книга под названием «Апология архипресвитера», написанная неутомимым отцом Парсонсом, была напечатана в Сент-Омере в том же 1601 году, так что Белле должен был приступить к работе очень быстро, если только у колледжа не было отдельной типографии. «Защита католического дела» Фицгерберта, датированная 1602 годом, также приписывается Сент-Омеру, как и большинство книг, упомянутых Оливером как напечатанные в течение следующих двадцати лет. Самые ранние имена, которые я нахожу связанными с типографией Сент-Омера, — это К. Бокар и Джон Хайэм, последний из которых печатал одновременно в Дуэ, точно так же, как в более ранний период Дж. Фаулер делал это в Дуэ, Антверпене и Лёвене. Эти два последних места были весьма продуктивны в отношении английских книг в XVII веке, а другие печатались в Брюсселе, Генте, Париже и Руане, так что огульное приписывание их Дуэ крайне ненадежно. Примечательно, что Дютильсёль в своей «Библиографии Дуэ» (второе издание, 1842 г.) упоминает лишь немногим более двадцати книг, напечатанных на английском языке в Дуэ до конца XVII века. Это, конечно, смехотворно ниже реальной цифры, и неспособность Дютильсёля обнаружить английские книги, несомненно, объясняется тем, что они нашли свой путь в страну, для которой предназначались. Как я уже сказал, однако, все указывает на то, что английская типография в Дуэ была значительно менее плодовитой, чем принято считать.

Мы должны двигаться дальше и войти в непроходимую чащу периода после 1640 года. Несомненно, огромный рост продукции типографий делает историю последних двух с половиной столетий обескураживающе сложной, но когда я вижу, как все наши библиографические столпы так старательно занимаются расстановкой точек над «i» в работах своих предшественников по ранней истории книгопечатания, я не могу не сожалеть, что хотя бы некоторые из них не обратят свое внимание на более поздний период, в котором еще предстоит сделать всё. Насколько я могу судить, Гражданская война не оставила много следов в английских книгах, напечатанных за границей, но я наткнулся на несколько довольно интересных. Проживание в римско-католических странах, по-видимому, заставило многих кавалеров пересмотреть свои религиозные позиции, и некоторым из них пришлось объясняться в печати. Несколько книг такого рода были напечатаны в Париже. Так, в 1644 году сэр Кенелм Дигби выпустил «Два трактата», один из которых касался «Бессмертия разумных душ», а в 1652 году Питер Тарга опубликовал для него «Рассуждение о непогрешимости в религии», которое было переиздано в том же году в Амстердаме. В 1647 году в Париже была опубликована английская работа под названием «Exomologesis», описывающая обращение Хью Полина де Кресси, и шесть лет спустя она выдержала второе издание. В 1649 году мы встречаем «Заблудшую овцу, вернувшуюся домой, или мотивы обращения Томаса Вейна», а в 1657 году — «Испытание пресвитерианства, или повод и мотивы обращения в католическую веру знатной особы из Шотландии». Мы находим также несколько английских духовных сочинений, напечатанных в Париже примерно в это время, а в 1659 году у нас есть анонимный «Ответ на «Провинциальные письма», опубликованные янсенистами». Нетерпение роялистской колонии во Франции не могло ждать ввоза экземпляров «Eikon Basilike» из Англии, и по крайней мере одно издание было опубликовано в Париже в 1649 году, о чем дает полную информацию книга мистера Алмака (№ 28 в его списке). В Гааге казнь короля породила весьма любопытную работу — перевод «Электры» Софокла, выполненный К. У. (Кристофером Уэйсом), «представленный ее высочеству леди Елизавете; с эпилогом, показывающим параллель в двух пунктах: Возвращение и Реставрация». Это был первый английский перевод какой-либо части Софокла, но я вижу, что несколько лет назад я писал о нем, что он «ниже всякой критики», и, смею сказать, это недоброе мнение имело под собой основания. В 1653 году в Брюгге мы находим отголосок полемики Лилберна в ответе на его памфлет «Джон Лилберн возрожденный», написанном капитаном Венди под названием «Vincit qui patitur, или разоблаченный подполковник Джон Лилберн». Наконец, в Гааге в 1660 году сэр Уильям Лоуэр опубликовал «Отчет в форме дневника о путешествии и пребывании, которое Карл II совершил в Голландии», и это последняя книга периода Гражданской войны, о которой у меня есть заметка.

Во время правления Карла II мы имеем обычное вкрапление духовных и теологических книг, напечатанных за границей, с несколькими следами в Генте и Париже полемики монаха Питера Уолша. У меня есть воспоминания об одном или двух памфлетах, напечатанных служителями английских пуританских общин в Нидерландах, но единственный, о котором у меня есть заметка, — это «Интерес этих Соединенных провинций, будучи защитой выбора зеландцев», в котором преподобный Джозеф Хилл, пастор Шотландской церкви в Мидделбурге, где была напечатана книга, в 1673 году выступал за союз между Англией и Голландией. Такая книга сама по себе представляла бы интерес, но последствия ее публикации придают ей дополнительное значение в истории книжного дела. Работа Хилла, которая была также напечатана в Амстердаме на голландском языке, вызвала большое недовольство Штатов; ему было приказано покинуть Зеландию, куда он не возвращался до 1678 года, и именно во время этого вынужденного отсутствия он ввел в Англии, после смерти своего друга доктора Лазаруса Симана, голландскую практику продажи книг с аукциона. Если бы не тот злополучный памфлет, Сотби и Паттик, возможно, никогда бы не существовали.

Стоит отметить еще две голландские печатные книги этого периода: переиздание в 1680 году в Гааге «Двух речей, произнесенных в Палате пэров» графом Шефтсбери и «Благодарственную проповедь по случаю избавления Карла II» от заговора 1683 года, напечатанную в Роттердаме. По мере приближения Революции мы получаем предупреждение о ней в появлении в Гааге в 1687 и 1688 годах «Вызова Гилберта Бернета» и «Оправдания доктора Бернета самого себя», а после бегства Якова мы можем отметить публикацию в Кёльне «Великого бастарда, защитника малого», «переведенного с французского» в 1689 году, парижское издание «речей» короля в 1692 году под названием «Королевские трактаты», а в том же году в Амстердаме — «Письмо», написанное от имени генерала Ладлоу, защищающее его сравнение первых четырех лет правления Карла I с тиранией четырех лет правления Якова II. Шесть лет спустя, совсем на современный манер, старый цареубийца опубликовал свои «Мемуары», найдя печатника в Швейцарии «в Веве, в кантоне Берн», где на следующий год было напечатано и продолжение.

Статья уже намного длиннее, чем я предполагал, и поэтому, возможно, хорошо, что я не нашел никаких следов английского книгопечатания за границей в первой половине XVIII века, за исключением нескольких духовных книг, опубликованных в Дуэ. Должны быть какие-то якобитские памфлеты, и мне не нужно говорить, что любые заметки о них будут сердечно приветствоваться. Но есть последняя фаза иностранного печатания английских книг, из которой мне позволено привести несколько примеров. По разным причинам за последние сто лет или около того многие английские литераторы жили за границей, и хотя большинство из них, как Байрон, Беддос, Лэндор и Браунинги, отправляли свои книги для печати в Англию, их пребывание за границей иногда оставляло интересные следы в книгах и брошюрах с иностранными выходными данными. Так, сэр Уильям Гамильтон, будучи послом при Неаполитанском дворе, напечатал там две книги: одну — «Campi Phlegraei» (или) «Наблюдения над вулканами Обеих Сицилий» в 1776 году, другую — серию коллекций «Гравюр с античных ваз», найденных на Сицилии, между 1791 и 1795 годами. Длительное пребывание Гиббона в Швейцарии, несомненно, имело отношение к публикации в Берне в 1796–1797 годах переиздания его «Разных работ», которые к тому времени только что появились в Лондоне. «Ченчи» Шелли появились в 1819 году с выходными данными «Италия», а его «Адонаис» был напечатан «в Пизе шрифтами Дидо» в 1821 году. В Парме несколько английских работ удостоились того, что раньше считалось честью — шрифтов Бодони, а английские предприятия Галиньяни в Париже, хотя и значительно превзойденные более поздним предприятием барона Таухница, заслуживают своего летописца. Использование иностранных типографий странствующими англичанами еще не ушло в прошлое. В Давосе Стивенсон сделал лучше — он завел собственный игрушечный печатный станок. За год или два до того, как была прочитана эта статья, мистер Уильям Шарп придал местный колорит своим «Sospiri di Roma», воспользовавшись услугами римского печатника, а в 1895 году важная английская историческая работа «Жизнь сэра Роберта Дадли» была напечатана во Флоренции.

Когда Библиографическое общество возьмется за историю английских книг, напечатанных за границей, я надеюсь, что, пусть даже в приложении мелким шрифтом, найдется место для записи об этих более поздних книгах, и что мы не остановимся на 1600, 1700 или 1800 годах, а признаем, что наша собственная эпоха столь же достойна нашего внимания, как и любая из ее предшественниц.

НЕКОТОРЫЕ ИЗОБРАЗИТЕЛЬНЫЕ И ГЕРАЛЬДИЧЕСКИЕ ИНИЦИАЛЫ

Изобразительные инициалы не пользовались большой популярностью в золотой век книгопечатания, и многое можно сказать против них с точки зрения уместности и хорошего вкуса. Если бы все заглавные буквы были круглыми или овальными, одна большая трудность была бы устранена с пути художника, ибо декоративный круг или овал, даже если к нему приходится добавлять хвостик или ручку, является неплохой рамкой для маленькой картинки. Поэтому неудивительно, что немецкие дизайнеры, которые первыми взялись за решение этой проблемы, приняли округлую форму буквы Т, сократили стержень буквы Р до минимума и увеличили нижний изгиб буквы В или S, максимально уменьшив верхний. Эти приспособления не способствуют ясности, а некоторые буквы, такие как А, Е, Н и М, часто упорно оставались вне подобных компромиссов.

Эта трудность с формой была испытана и, насколько это было возможно, преодолена старыми иллюстраторами, но у печатников была своя собственная проблема, которая могла заставить их думать, что подвижные литеры — это тоже суета. Иллюминатор, которому приходилось рисовать один и тот же инициал двенадцать раз, вероятно, находил удовольствие в варьировании своих миниатюр, но с картинками, которые нужно было не только нарисовать, но и вырезать на дереве или мягком металле, печатник был, естественно, менее склонен к расточительству. Мы знаем, конечно, из их общей практики, что ранние печатники имели широкие представления о приспособляемости любой картинки города или битвы к изображению любого другого города или битвы, которые могли упоминаться в тексте; но было лишь несколько сюжетов, способных к этому бесконечному повторению, и когда Леонард Холл поместил в своем издании «Космографии» Птолемея (Ульм, 1482) великолепную, хотя и не очень легко узнаваемую букву N, на которой изображен редактор, Николаус Германус, преподносящий свою книгу Папе Павлу II (рис. 1), он должен был знать, что ему придется долго ждать, прежде чем он сможет использовать ее снова.

1. FROM PTOLEMY'S 'COSMOGRAPHIA,' PRINTED BY LEONARD HOLL. ULM, 1482

Лукас Брандес из Любека в своих великолепных изданиях «Иосифа Флавия» и «Rudimentum Noviciorum» использовал прекрасный набор инициалов, в которые по желанию можно было вставлять различные картинки. Однако из экономии или из-за скудости изобретательности своего дизайнера он прибег не более чем к полудюжине сюжетов. В «Иосифе Флавии» батальная сцена, священнослужитель за своим столом и военный писец, который был идентифицирован как рыцарь-тамплиер и чей регулируемый пюпитр напоминает нам о последних изобретениях для комфорта инвалидов, повторяются снова и снова. Писец появляется, вполне удобно, в прекрасной букве Р, показанной здесь (рис. 2), и в букве С, но мы находим его также сжавшимся под перекладиной буквы Н и примостившимся на перекладине буквы А. Точно так же священнослужитель, который красиво обрамлен в букве Q, показан с гораздо меньшим преимуществом в букве М, средний стержень которой был отломан, чтобы освободить для него место. Одна или две буквы не имеют картинки для заполнения, так как блоки, по-видимому, все заняты в других частях книги. В «Rudimentum Noviciorum» мы находим Давида, играющего на арфе внутри буквы D, и те же картинки, с потерей потолка и части пола, повторяются в букве В. Священнослужитель и батальная сцена появляются снова из «Иосифа Флавия», а также есть буква С с довольно красивой картинкой Девы, поклоняющейся Святому Младенцу.

2. FROM A 'JOSEPHUS' PRINTED BY LUCAS BRANDES AT LUBECK

Насколько мне известно, единственные книги, в которых большие изобразительные инициалы используются обильно и уместно, — это некоторые из великих немецких Библий в фолио, где уверенность в больших продажах и вероятность будущих изданий побуждали печатника к щедрости. Так, в Библиях, опубликованных Гюнтером Цайнером в Аугсбурге в 1473 и 1477 годах, пролог и каждая последующая книга начинаются с большого инициала, заполненного картинкой, иллюстрирующей предмет текста. Пролог начинается с буквы В, внутри которой сидят Святой Иероним и епископ; Книга Бытия — с буквы I, справа от которой стоит Творец, в то время как стержень прерван кругом, показывающим Адама и Еву в Эдеме; Исход — с буквы D, иллюстрирующей переход через Красное море; Числа — с буквы U, внутри которой стоят Моисей и Аарон. В немецких Библиях D и U являются наиболее востребованными инициалами, и, хотя U оставляет мало места для картинки, обе буквы довольно удобны. С другой стороны, инициал Е в Книге Иова и А в Первой книге Паралипоменон неловко разделены своими перекладинами, так что каждая должна содержать две незначительные маленькие картинки вместо одной важной. В большинстве немецких Библий, которые я видел, эти изобразительные инициалы более или менее густо раскрашены, так что воспроизвести их успешно невозможно, но я даю здесь прекрасную букву I, взятую из Книги Ездры в недатированном издании, напечатанном Зензеншмидтом и Фриснером в Нюрнберге около 1476 года (рис. 3).

3. FROM THE GERMAN BIBLE PRINTED BY FRISNER AND SENSENSCHMIDT AT NUREMBERG, ABOUT 1476

За пределами Германии, как мы уже говорили, изобразительные инициалы не процветали в ранние дни книгопечатания, ибо лучшие печатники, как правило, вообще отказывались от инициалов, а те немногие, кто их использовал, справедливо предпочитали чисто декоративные дизайны. Во Франции, в некоторых изданиях «Моря историй» и подобных книг, мы находим два или три инициала очень большого размера: огромная I с фигурой Христа внутри и буква Р, воспроизведенная здесь (рис. 4), с обычной картинкой автора за работой. Верар, однако, и немногие другие издатели XV века, которые использовали инициалы, предпочитали гротески картинкам, которые лишь изредка, как в великолепной букве L из «Моря историй» Пьера Ле Ружа, имеют высокую изобразительную ценность. В другой букве L, использовавшейся в Париже и Лионе, у нас переплетены лица старика и молодой пары, флиртующей друг с другом. Она, несомненно, была специально разработана для издания «Матеолуса» 1492 года, или «Пятнадцати радостей брака», в котором, по-видимому, и появилась впервые. Букву L с обезьяной и волынкой из «Сборника историй Трои» и букву L со Святым Георгием и драконом из лионского переиздания «Моря историй» также можно считать изобразительными, но более обычные разновидности — это чисто гротескные комбинации искаженных лиц. Они едва успели выйти из моды, прежде чем влияние Ренессанса стало преобладающим, и хотя я нашел несколько маленьких изобразительных инициалов во французских книгах XVI века, в частности, очень красивый набор в Утрехтском миссале, напечатанном Вольфгангом Хопилем в Париже в 1505 году, они, безусловно, являются исключением.

4. FROM AN 'OROSIUS' PUBLISHED BY VÉRARD, 1509

В Испании достоинство и строгость, которые отличают работы ранних печатников, были против любых инициалов, кроме чисто декоративных, которые, вероятно, под влиянием немецких печатников на полуострове вошли в употребление в раннюю дату и часто были поразительно хороши. Единственный изобразительный набор, который я нашел, встречается в «Сборнике законов», обнародованном в 1485 году и напечатанном Сентенерой в Саморе, вероятно, в том же году. Каждый из этих инициалов, числом девять, соответствует разделу книги, который он возглавляет. Так, в букве S два рыцаря в бою предвещают законы рыцарства; в букве А канонист и его ученик председательствуют над законами брака; для торговли у нас есть менялы в букве D и так далее. Инициалы вырезаны не на дереве, а на мягком металле, который, к несчастью, давал совсем не хорошее оттиск, недостаток, которым часто испорчена лучшая испанская декоративная работа.

5. INITIAL L USED BY JACQUES MAILLET AT LYONS

В Италии изобразительные инициалы появляются довольно поздно. За исключением Венеции, печатные инициалы любого рода не были в большом почете, во Флоренции они не вошли в употребление до 1489 года. В Венеции декоративные алфавиты Ратдольта нашли несколько подражателей до этой даты, и вскоре после 1490 года мы находим алфавиты детей на черном фоне, входящие в моду. В «Донате», напечатанном, согласно синьору Онгания, в 1493 году Гильельмусом Тридентисом, мы находим ажурную букву Р, внутри которой мальчик приносит книгу своему учителю, а под датой 1494 года нам показана картинка Якобуса де Ворагине за работой в тени той же буквы. К концу XV и в первые годы XVI века миссалы Георгиуса Арривабене и Лукантонио Джунты переполнены изобразительными инициалами самой разной ценности. Тот, что показан здесь (рис. 6), из «Миссала ордена Валломброзы», напечатанного Джунтой в 1503 году, является хорошим примером более тяжелого сорта. Буква, таким образом украшенная, — это G, инициал «Gaudeamus», с которого начинается интроит на празднике первого аббата Валломброзы, Иоанна Гуальберта. Многочисленные другие примеры будут найдены изображенными в «Arte della Stampa» Онгания, хотя внимательный студент вскоре обнаружит, что инициальные буквы, которыми переполнены ее страницы, обычно втиснуты в любые места, которые случайно оказались свободными, и часто не имеют никакой связи с большими репродукциями, к которым они примыкают. Таким образом, их источник редко можно проследить с уверенностью.

6. FROM THE 'VALLISUMBROSA MISSAL,' PRINTED BY GIUNTA AT VENICE, 1503

За исключением некоторых портретных инициалов в Павии, о которых писал доктор Пауль Кристеллер в «Bibliographica», том I, стр. 356 и далее, и нескольких английских, о которых мы поговорим позже, инициалы в этих венецианских богослужебных книгах — последние из сколько-нибудь важных, в которых художник стремился объединить картинку и букву в гармоничный дизайн. Художники Ренессанса, в отличие от своих предшественников-ремесленников, не имели чувства к книжной работе как таковой, и надо признаться, что печатники отплатили им тем, что печатали их тонкую работу с небрежностью, которая в большинстве случаев полностью скрывает ее. Отныне преобладающий тип изобразительного инициала — это тот, в котором простая римская заглавная буква наложена на картинку, с которой она не имеет художественной связи и которую часто жестоко калечит. Более того, в то время как разумное предпочтение маленьких книг громоздким фолиантам влекло за собой значительное уменьшение размера инициалов, отказ художников упростить свои дизайны, чтобы приспособить их к этим более узким рамкам, привел к абсолютной потере многих прекрасных работ. Так, для знаменитых инициалов Гольбейна, которые вошли в употребление в Базеле около 1520 года, я должен отослать моих читателей к иллюстрациям в «Butsch», которые, какими бы хорошими они ни были, не поощряют меня пытаться делать новые репродукции. Даже в оригинальных книгах, в которых появляются инициалы, большая часть тонкости дизайнов безнадежно теряется, ибо невозможно, чтобы маленькая картинка, часто менее дюйма в квадрате, как бы тщательно она ни была вырезана, была адекватно передана при печати на странице текста рабочими, которые уже утратили большую часть мастерства, или, скорее, большую часть способности к усердию ранних мастеров ремесла.