«Нетер-Лохабер: Естественная история, легенды и фольклор Западного нагорья»

Другое растение, еще более примечательное своими гигрометрическими свойствами, — это обыкновенный бодяк, или карлиновый чертополох, Carlina vulgaris ботаников. Он достаточно распространен в некоторых районах Шотландии, хотя тем, кто его еще не знает, не стоит в малейшей степени стремиться к чести знакомства с ним, разве что с чисто научной точки зрения, ибо бодяк, где бы он ни появлялся, почти всегда является безошибочным признаком бедной почвы, на которой ведется жалкое хозяйство. Вид получил свое название Carlina от старой истории о том, что Карл Великий ввел его в Европе из-за некоторых ценных лекарственных качеств, приписываемых ему; его достоинства в этом отношении, как говорили, были открыты Карлу Великому ангелом в ночном видении во время свирепствования смертоносной чумы. Определенные препараты из его корней и листьев веками после этого считались очень полезными при таких внутренних жалобах, которые требовали сильных слабительных для их устранения; и по сей день он, как мы полагаем, пользуется большой репутацией у травников для лечения головокружения, головной боли и других церебральных заболеваний. Как предсказатель погоды, он, пожалуй, не имеет себе равных среди других британских растений, причем чувствительность его оберточных чешуек к малейшим погодным изменениям настолько необычна, что с самых ранних времен привлекала внимание и вызывала удивление тех, кто не знал того факта, что подобные свойства в большей или меньшей степени присущи всем растениям и цветам — всему растительному миру, действительно. Бодяк имеет стебель высотой около восьми или десяти дюймов и несет много красивых пурпурных цветочков, расположенных посреди соломенно-желтых лучей. Чувствительность бодяка к погодным изменениям сохраняется долго после того, как он был срезан или сорван, при условии, что головки не были сильно повреждены или ушиблены в процессе; по тому же принципу, мы полагаем, что некоторые животные, как известно, проявляют безошибочные признаки мышечной раздражимости долго после того, как они в остальном, как мы сказали бы, по всем намерениям и целям мертвы. Мы обычно встречали бодяк среди болезненно растущего овса, на бедной, тонкой почве, а иногда среди других пышных сорняков на заброшенном картофельном поле. Забавно, кстати, иногда видеть значки на беретах и живописные изображения того, что, как вы должны верить, является шотландским чертополохом, очевидно, скопированным с натуры с одного из семейства бодяков! которые являются лишь пигмеями по росту и абсолютно безвредны в плане колючести по сравнению с великим величественным малым, ощетинившимся колючками, сильными, как штопальные иглы, и острыми и ядовитыми, как жало пчелы, с «Nemo me impune lacessit» в самом его взгляде — истинная национальная эмблема! Вы помните упоминание Бернса о нем в очень красивой строфе, которую часто цитировали, которую, действительно, каждый знает наизусть —

«Даже тогда, желание (я помню его силу) —

Желание, которое до моего последнего часа

Будет сильно вздымать мою грудь —

Что я ради бедной старой Шотландии

Мог бы составить какой-нибудь полезный план или книгу,

Или хотя бы спеть песню.

Грубый чертополох, широко распространяющийся

Среди бородатого ячменя,

Я отвел в сторону ножницы для прополки,

И пощадил дорогой символ:

Никакая нация, никакое положение,

Мою зависть никогда не могли вызвать;

Шотландец все еще, но без пятна все еще,

Я не знал высшей похвалы».

— (Послание к доброй жене из Уохоуп-Хауса.)

Настоящий Carduus Scotticus не любит возделанную землю, но он потрясающий малый, когда захватывает пустующий отдаленный уголок для себя, иногда достигая высоты четырех или пяти, или даже шести футов, со стеблем толщиной с ваше запястье, и колючками — нет, шипы — вот слово — с шипами, тогда, столь же грозными, как штыки килтированного полка, идущего в бой.

Анонимная женщина-корреспондент из Лондона прислала нам рукописный лист бумаги прошлого века, содержащий очень старую собачью рифму. «Бумага была в нашей семье столько, сколько я себя помню, и я часто слышала, как мой дед повторял эти строки, прежде чем мы покинули Хайленд пятьдесят лет назад. Рональд Мак Рональд Вик Джон, упомянутый в рифме, был, я полагаю, одним из семьи Гленко, знаменитым охотником на оленей в свое время. Он был убит, как я слышала, как рассказывал мой дед, в битве при Филипхо. Именно волшебная собачья рифма в одном из ваших недавних писем напомнила мне, что такая вещь находится у меня». Из-за выцветшего состояния письма и очень своеобразной орфографии у нас возникли некоторые трудности с расшифровкой строк; но, немного модернизировав написание, мы считаем следующее точной транскрипцией: —

An cù ’bh’aig Raonull-mac-Raonuil-’ic-Iain,

Bheiradh e sithionn a beinn:

Ceann leathan eadar ’dha shuil, ach biorach ’s bus dubh air gu shroin.

Uchd gearrain, seang-leasrach; ’s bha fhionnadh

Mar fhrioghan tuirc nimheil nan còs.

Donn mar àirneag bha shuil; speir luthannach lùbta,

’S faobhar a chnamh mar ghein.

An cù sud ’bh’aig Raonull-mac-Raonuil-’ic-Iain,

’S tric thug e sithionn a beinn.

Которая, переведенная как можно более буквально, может выглядеть на английском так —

Хорошая собака Рональда, сына Рональда, сына Джона,

Он мог принести оленину с горы.

Он был широк между глазами; в остальном острый и черномордый до кончика носа.

С лошадиной грудью, он был с узкими боками, и его шерсть

Была как щетина кабана, обитающего в логове.

Коричневым, как терн, был его глаз;

Гибкий в суставах (был он), с согнутыми, как лук, скакательными суставами;

Все его кости казались острыми и твердыми, как лезвие клина.

Такой была хорошая собака Ранальда Мак Ранальда вик Джона,

Которая часто приносила оленину с горы.

ГЛАВА XXXIII.

Не «смеющееся» лето — Ревматические боли — Старое гэльское заклинание от болезней скота.

Лучшее, пожалуй, что можно сказать о нашем лете к этой дате [июль 1872 г.], это то, что оно, в целом, было приятным и летним; оно, подобно влюбленной деве, много плакало и часто улыбалось, хотя, до последних дня или двух, оно никогда по-настоящему не смеялось. Вы любили его и не могли удержаться, но вашей любви не хватало тепла и пыла, просто из-за отсутствия у него веселья и радости. Даже в нашем климате лето — это не лето по простому чтению термометра, какими бы чувствительными и деликатными ни были его ртутные показания; нужно яркое солнце, с безоблачным или почти безоблачным небом, чтобы составить лето, каким лето должно быть в надлежащем виде. Поэты Востока и Юга всегда говорят о лете и летних сценах как о «смеющихся», в то время как в более северных и менее облагодетельствованных землях ваш поэт довольствуется тем, что описывает в остальном точно такие же сцены и ситуации просто как «улыбающиеся», «нежные», «сладкие», «тихие» и так далее, так что проницательный критик, обращая внимание только на это, мог бы сказать, если бы другие доказательства полностью отсутствовали, родился ли поэт под северным небом, или жил и любил, парил и пел в более солнечных и южных краях. У Горация есть —

— «mihi angulus ridet».

Его «уголок», заметьте, не просто улыбается; он «смеется» под ярким синим итальянским небом. У Лукреция есть —

— «tibi rident æquora ponti»;

которые Крич и Драйден, барды более холодного климата, перевели как «улыбаются», но которые буквально и истинно являются честным, открытым, радостным «смехом» у южного барда. У Метастазио есть —

«A te fioriscono

Gli erbosi prati;

E i flutti ridono

Nel mar placati».

«Ridono», заметьте — снова смех — как у его более ранних соотечественников, Горация и Лукреция. Наши британские поэты редко решаются заставить весну или лето делать что-то большее, чем улыбаться; они боятся смеха юга, как quoad hoc чрезмерно смелой гиперболы. Мы можем процитировать в этот момент только два случая, в которых смех более облагодетельствованных земель смело введен. Джон Лэнгхорн, поэт и разносторонний писатель прошлого века, автор «Басен Флоры», очень красиво говорит —

«Где мягкие берега Твида лежат в щедрой красоте,

И Флора смеется под лазурным небом».

А у Чосера, отца английской поэзии, есть следующее: —

«Занятой жаворонок, вестник дня,

Приветствует в своей песне серое утро;

И огненный Феб встает так ярко,

Что весь восток смеется от света» —

Очень красиво модернизировано Драйденом так: —

«Утренний жаворонок, вестник дня,

Приветствовал в своей песне серое утро;

И вскоре солнце взошло с лучами такими яркими,

Что весь горизонт смеялся, видя радостное зрелище».

Наше лето, таким образом, до сих пор было не «смеющимся», а, в лучшем случае, просто улыбающимся летом. Было мало настоящего солнечного света, редко случалось такое явление, как синее, безоблачное небо; но, если мы не ошибаемся, если желание не является полностью отцом мысли, великолепная осень, радостная и золотая — лето и осень в одном, как парные сцены в стереоскопе, в тесном и добром сочетании — ожидает нас. Даже сейчас страна очень красива, а дожди запада, если они чрезмерны, по крайней мере совершенно безвредны для любого человека в обычном здравии, как бы часто вы ни промокали насквозь, как говорится, при условии, что вы не слоняетесь без дела и не сидите долгое время в мокрой одежде; пренебрегите этим предостережением, однако, и вы можете ожидать приступа ревматизма и вкуса болей, по сравнению с которыми пытки на дыбе были лишь шуткой — болей таких же огненных и интенсивных, как те, которыми угрожали сквернословящему Калибану в «Буре». Вы помните, что говорит Просперо —

«Отродье ведьмы, прочь!

Принеси нам топлива; и будь быстр, тебе лучше

Ответить на другие дела. Пожимаешь плечами, злодей?

Если ты пренебрежешь или сделаешь неохотно

То, что я приказываю, я буду пытать тебя старыми судорогами;

Наполню все твои кости болями; заставлю тебя реветь

Так, что звери будут дрожать от твоего шума!»

Промокни, значит, так часто и так сильно, как хочешь, в Западном Хайленде, но не сиди и не слоняйся в мокрой одежде, это совет друга; иначе у тебя скоро будет довольно правильное представление о природе судорог и болей, от которых даже жестокий Калибан был в таком ужасе, что воскликнул: —

«Нет, умоляю!

Я должен подчиниться: его искусство такой силы,

Что оно контролировало бы бога моей матери, Сетебоса,

И сделало бы его вассалом».

В дополнение к нашей последней статье о заклинаниях и заговорах Хайленда, следующее было прислано нам нашим добрым корреспондентом, мистером Кармайклом из Управления внутренних доходов, остров Уист, джентльменом, о котором с большим почетом упоминается в «Сказках Западного Хайленда» мистера Кэмпбелла и в некоторых примечаниях к «Оссиану» преподобного доктора Клерка. Мистер Кармайкл, возможно, больше всех знаком с древностями и фольклором Внешних Гебрид. Следующее заклинание было записано мистером Кармайклом со слов «честной, бесхитростной старой Банарах, или доярки, в Северном Уисте, к которой даже сейчас иногда обращаются по поводу больных коров»: —

Rann Leigheas Galar Cruidh.

Crìosd’ ’us Ostail ’us Eoin

An triuir sin is binne gloir

A dh-èirich a dheanada na h-òra,

Roimh dhorus na Cathrach,

No air glún deas De Mhic.

Air na mnathan múr-shuileach,

Air na feara geur shuileach,

’Sair na saighdean sitheadach;

Dithis a lasachadh alt agus ga ’na adhachadh

Agus triuir a chuireas mi ’an urra rin sin,

An t-Athair, ’sar Mac ’san Sprorad Naomh,

Ceithir ghalara fichead ’an aoraibh duine ’s beathaich,

Dia ga sgriobanh, Dia ga sguabadh,

As t-fhail, as t-fheoil, ’sad ’chnàimh ’sad ’smuais;

’Smar a thog Crìosd’ meas air bharra gach crann,

Gum b’ann a thogas Edhiotsa

Gach sùil, gach gnù ’sgach farmad,

On ’là u dingh gu latha deireannach do shaoghail. Amen.

На английском —

Исцеляющее заклинание от болезней скота.

Христос и Его Апостол и Иоанн,

Эти трое величайшей славы,

Что вознеслись, чтобы вознести мольбу

Через врата города,

Прямо у правого колена собственного Сына Божьего.

Что касается сглазливых женщин;

Что касается сглазливых мужчин;

Что касается быстролетящих эльфийских стрел;

Двое, чтобы укрепить и обновить суставы,

И трое, чтобы поддержать (этих двоих) в качестве поручителей —

Отец, Сын, Святой Дух.

Двадцати четырем болезням подвержены люди и звери;

Бог пусть полностью искоренит, сметет и уничтожит их

Из твоей крови и плоти, твоих костей и мозга,

И как Христос поднял свою надлежащую листву

К концам ветвей на каждой вершине дерева,

Так пусть Он поднимет с тебя и из тебя

Каждый (злой) глаз, каждый хмурый взгляд, злобу и зависть —

С сего дня до последнего дня мира. Аминь.

«Не всегда легкая задача», — пишет наш корреспондент, — «писать под диктовку частично глухих и беззубых старух», и мы полностью согласны с ним. «Ostail» в первой строке вышеупомянутого заклинания мы принимаем за островную форму Abstol, voc. — Abstoil или Abstail — Апостол par excellence, а именно, Павла. Мистер Кармайкл добавляет следующее пояснительное примечание: — «Эта òra или заклинание может быть использовано как для человека, так и для зверя, и гарантированно исцеляет в любом случае! В случае с четвероногим животным шерстяная нить привязывается к хвосту, и òra или заклинание повторяется. «Snàthaile» (snàthainn, нить), как называется этот амулет, подвергается множеству таинственных плевков, манипуляций и заклинаний со стороны женщины, от которой он получен. Rann или заклинание бормочется над ним во время «освящения». Обычно даются две нити (dà shnathaile), и если первая не совсем успешна, вторая обязательно будет эффективной!»

ГЛАВА XXXIV.

Рекомендуется ранний посев — Жизнеспособность суеверий — Капномантия — Лесные орехи: частые упоминания в гэльской поэзии — Как лучше всего ощутить полный вкус спелого лесного ореха.

Двухнедельный непрекращающийся дождь [сентябрь 1872 г.] — дождь, временами сходящий сплошными листами — не только мочит землю и превращает дороги в лужи, но и заставляет сами мозги чувствовать себя мягкими, вялыми и размятыми, как репа. Вы берете книгу только для того, чтобы снова отложить ее. Вы набиваете трубку и зажигаете ее, но после менее чем полудюжины затяжек вы более чем сыты. Трава потеряла свой вкус. Вы садитесь писать «упорно», как говорит Джонсон, но со всем вашим упорством перо дрожит над листом с неуверенным и вялым темпом, как будто даже оно чувствовало нежелание к задаче, и предложения, как отряд новобранцев, отказываются изящно вставать на свои места и спотыкаются друг о друга в нелепом замешательстве, к ужасу и горю самого терпеливого из сержантов-инструкторов. Вы, возможно, не поверите, но это правда, тем не менее, что настолько настойчивым, проникающим и взаимопроникающим был дождь последних двух недель, что в девятнадцати случаях из двадцати люциферова спичка, «везувиан» или запал будут упрямо отказываться загораться любым другим способом, кроме приведения их в фактический контакт с огнем, и в этом случае, ну, кусочек бумаги так же легко использовать, а также более эффективно для вашей цели. Сено и зерно, к счастью, выдерживают много дождя, не будучи полностью испорченными, но мы боимся оценить количество ущерба, который причинит еще одна неделя влажной погоды по всему Западному Хайленду. Все наше собственное сено и зерно были уютно убраны более трех недель назад. Почему бы всем не сеять в феврале или начале марта, как мы, и не иметь свой сбор урожая в августе, как правило, нашем лучшем и самом сухом месяце? В климате, столь коварном и непостоянном, как наш, величайшая глупость в мире — идти на малейший риск, которого вы можете избежать. Мы проповедуем эту конкретную доктрину в течение дюжины лет, и она имела некоторый эффект в нашем непосредственном районе; но грустно видеть страну в целом в этот момент — зерно и сено гниют в полях, которые могли бы, при обычной осторожности и небольшом усилии, быть давно уже уютными и безопасными под «соломой и веревкой».

Чем больше человек спрашивает, тем более верным он находит изречение философа прошлого века, что «суеверия, так же как и языки всех земель и эпох, связаны между собой таинственными узами, которые ни время, ни расстояние, по-видимому, не в силах разрушить». В нашем непосредственном районе несколько дней назад до нашего сведения был доведен пример очень старого суеверия, такого, о котором, при всех наших знаниях в таких делах, мы до сих пор никогда не мечтали как о существующем в Западном Хайленде. Человек отправился на рынок на значительное расстояние, чтобы продать хорошего сильного двухлетнего жеребенка. Он не вернулся в день, когда его жена ожидала его, и она стала беспокоиться, не столько о благополучии своего медлительного господина и повелителя — он часто ездил с тем же поручением раньше и всегда возвращался целым и невредимым, даже если немного позже, чем его лучшая половина имела право ожидать — но о том, продал ли он жеребенка, и если да, то за цену, близкую к той, что была установлена между ними как справедливая цена, прежде чем он покинул дом. Она развела большой огонь в своем очаге, положив, когда он достиг определенной стадии возгорания, связку зеленых ольховых веток сверху. Когда все было полностью в огне, она вышла наружу и наблюдала за направлением дыма, выходящего из ее дымохода. Дым был унесен в восточном направлении, счастливая четверть, и она вернулась в дом и сказала своей дочери, что, что бы ни случилось с отцом — а она пригрозила высказать ему свое мнение о его делах по его возвращении — жеребенок, по крайней мере, был продан, и хорошо продан, ибо ольховый дым ушел в лучшем и самом счастливом из всех направлений, на восток, в сторону восходящего солнца; и она никогда не знала, чтобы это предзнаменование подвело. Любопытно то, что в течение часа или около того в тот же вечер человек вернулся и отсчитал на колени своей жене два фунта и четыре шиллинга стерлингов сверх ожидаемой цены жеребенка, как было оговорено дома. Единственная другая любопытная вещь, которую мы могли собрать в связи с суеверием, заключается в том, что ольховые ветки должны быть срезаны специально для этого случая, и девственницей. Так было и в этом случае; и нас серьезно уверяют, что, если бы это было иначе, поднимающийся дым либо дрейфовал бы туда-сюда без цели, неуверенно, либо бесполезно смешался бы с дымом соседних коттеджей. Суеверие, вы должны знать, очень старое; греки и римляне практиковали его, и от них оно широко распространилось по Европейскому континенту. В книгах по магии и гаданию оно называется Капномантия, происходящее, как наш друг профессор Блэки мог бы сказать вам лучше, чем кто-либо другой, от греческого Capnos, дым, и manteia, гадание, колдовство. Древние обращали внимание главным образом на дым жертвоприношений, а также на живость, с которой горел огонь. Если дым поднимался прямым столбообразным телом к зениту, это было благоприятным предзнаменованием; если его яростно сдувало в сторону или он падал обратно на алтарь и приносящих жертву, это было дурным предзнаменованием. Представление нашей хайлендской дамы о том, что он принимает восточный курс, в сторону направления наступающего дня, рассвета и утреннего солнца, кажется нам полным грубой и простой поэзии, которую часто встречаешь при тщательном изучении деталей даже самых грубых суеверий. Имев случай быть немного полезным жрице в этом редком акте гадания, мы услышали все из ее собственных уст, хотя она была против сначала, как это обычно бывает, когда священнослужитель является спрашивающим, вступать в эту тему вообще. Как эти практики укореняются среди людей, сопротивляясь искоренению, это очень необычно.

Вы когда-нибудь, читатель, кололи орех? Не аристократический грецкий орех или фундук за вином, а гораздо более превосходный, богатый, спелый лесной орех в свой сезон с ореховой ветки, когда яркое осеннее солнце было над головой, а осенний ветерок шевелил листья вокруг вас, их многоликий ропот напоминал далеко слышимую музыку беспокойного моря. Спелый лесной орех хорош везде, но лучше всего, когда он собран вашей собственной рукой в его родном диком лесу с нависающей ветки, откуда красивая гроздь кивает вам, как будто выпрашивая ваше внимание, время от времени, когда вы подходите, чтобы сорвать его, казалось бы, наслаждаясь игрой в прятки с вами среди листьев, как вы видели Плеяды временами, когда, хотя ночь ясна, многие похожие на одеяла облака гоняются друг за другом в диком беге по звездному синему небу. Во всем диапазоне поэзии лесному ореху, хотя о нем часто упоминается, возможно, никогда не воздавалось столько справедливости, как гэльским бардом Дунканом Баном Макинтайром. В своем «Coire-Cheathaich», одном из своих лучших стихотворений, он говорит: —

Было вдоволь лесных орехов,

И не пустых, легких скорлупок,

А полновесных, с тонкой оболочкой,

Впитавших соки нежных побегов:

И радость ручьев в гроздьях рябины,

В тонких кустах, полных ветвей и сучьев;

Молодые побеги и густые отростки,

И листва, сомкнутая за спинами деревьев.

Юэн Маклахлан, которого обычно называли «абердинским», поскольку он преподавал там в грамматической школе и там же скончался, но который на самом деле был уроженцем Лохабера — нет, уроженцем Нетер-Лохабера, где родился и вырос, и чей прах покоится в Киллеваодейне в Ардгуре, увы, без «единого серого камня, чтобы отметить его могилу», — он, родившийся в Таррахалтунне, что значит «Высота орешника», в нашем приходе, знал толк в лесных орехах и так удачно описывает их в пору созревания:

Чист аромат орехов в скорлупках,

На высоких склонах, среди густой листвы;

Тяжел и полон ореховый плод,

На кончиках длинных радостных ветвей;

Сила молодых ветвистых побегов переходит

В сердце свежего вкусного ядра;

Свеж и бел сок ореха,

Для того, кто разгрызет горсть.

И детишки вечно со своими карманами,

Карабкаются к вершинам кустов,

Собирая плоды с ветвистых деревьев,

Ловко, усердно, быстроруко;

Когда их извлекают из оболочек,

И разбивают скорлупу,

Сколь нежен этот счастливый вкус

У плода, что не знает тревог.

В этом году у нас необычайно много орехов, и они такого размера и вкуса, равных которым мы, кажется, еще не встречали. Сейчас они достигли той степени зрелости, когда они наиболее вкусны, и можно лакомиться ими в любом количестве без всякого опасения. Большинство людей любят орехи, но если читатель хочет насладиться их полным вкусом, извлечь из ореха все, что в нем есть, пусть воспользуется следующим рецептом: «Прежде всего, орех следует расколоть, по возможности, собственными коренными зубами, ибо они, в конце концов, самые первые, самые естественные и самые лучшие из всех орехоколов, лучше в этом отношении, чем инструмент из чистейшего серебра или стали; к тому же, помните, есть нечто приятное для нёба в ощущении и вкусе даже нерасколотого ореха. Расколов орех и поместив его между зубами — а действительно хороший орех расколоть нетрудно, худшие орехи всегда самые трудные, ибо чем ничтожнее ядро, тем толще и тверже скорлупа, — расколов орех и извлекши ядро, по возможности целиком, положите его в рот, не само по себе, как обычно делают, а с маленьким кусочком скорлупы — размером с головку булавки будет достаточно. Теперь приступайте к пережевыванию этого восхитительного кусочка и признайтесь, что в лесном орехе есть тонкость и вкус, которые вы не умели извлечь в полной мере, хотя в свое время перекололи их целыми бушелями, пока вас этому не научил Нетер-Лохабер. Философия этого дела заключается в том, что частица скорлупы, добавленная к ядру, заставляет процесс жевания происходить более тщательно, чем это было бы в противном случае, высвобождая полный вкус и аромат — все, короче говоря, что орех может дать».

ГЛАВА XXXV.

Сила насекомых — Necrophorus Vespillo, или жук-могильщик — Зловоние его — Как Вилли Гриммонд заработал честный пенни в Гленко.

Сила насекомых, соразмерная их весу и размеру, вероятно, была первой характеристикой в мире малых существ, которая привлекла внимание и вызвала восхищение энтомологов; и вскоре после этого, надо полагать, изобретательность, терпение и настойчивость, проявляемые этими пигмеями при выполнении любой добровольно взятой на себя работы, должны были заставить наблюдательного человека почувствовать и признать, даже если он не мог повторить и никогда не слышал изречения безумно мудрого Гамлета, что —

«Есть многое на свете, друг Горацио,

Что и не снилось нашим мудрецам».

Приведем пример чего-то удивительного в жизни насекомых, как это случилось на наших глазах несколько дней назад [сентябрь 1872 года]. Мы сгребали сено — причем сгребали после того, как другие уже прошли по этому полю незадолго до нас, ибо мы очень щепетильны в том, чтобы, как ради вида, так и ради пользы, на земле не осталось ни травинки, ни соломинки, — и, сгребая, наткнулись на мертвого крота. Читатель может воскликнуть, что это не такая уж редкая или удивительная вещь, но она достаточно редкая, если задуматься, и достаточно удивительная, чтобы привлечь внимание любого, даже менее наблюдательного в вопросах естественной истории, чем Нетер-Лохабер. Крот лежал на боку, уже наполовину скрытый быстрорастущей отавой. Коснувшись его краем граблей и слегка сдвинув, мы мельком увидели желто-полосатого жука, суетящегося под ним; и сразу поняв, что происходит, мы позвали наших детей — пару девочек и мальчика, которые сгребали сено и смеялись в манере мадам де Севинье на соседнем поле, — чтобы дать им урок энтомологии; и поскольку наш урок был свежим, по существу и интересным, хотя мы и сами это говорим, и несколько выходил за рамки обычного энтомологического опыта, мы передаем его читателю, чтобы он мог знать, верить и благоговейно размышлять об истине, которая никогда не была выражена так хорошо, как святым Августином, крепким, старым, воинственным епископом Гиппонским, который из всех Отцов Церкви имел самый чуткий нос на вынюхивание еретиков и который, когда ловил одного, обращался с ним почти так же, как шотландский терьер с крысой, — но который, несмотря на это, мог говорить и делать добрые дела. Deus magnus in magnis, maximus in minimis. Бог велик в великом, величайший в малом. Крот, как мы уже сказали, лежал на боку на травянистом участке быстрорастущей отавы, и наш взгляд на жука под ним показал нам, что это Necrophorus vespillo, или жук-могильщик, редкий где-либо в Британии и настолько редкий в Лохабере и на западном побережье, что это был лишь третий или четвертый случай, когда мы его встречали. Это черный жук, чуть более дюйма в длину, с двумя ярко-оранжевыми полосами поперек спины, более активный во всех своих движениях, чем любой из его сородичей. Заметьте, жуков было всего два — пара, самец и самка, — занятых кротом, и «крот» Адриана при строительстве не проявил большего трудолюбия и даже наполовину такой механической сноровки или несгибаемой настойчивости со стороны своих строителей, какую проявили эти крошечные, но в высшей степени искусные землекопы в случае с их кротом. «Вы видите этого крота, — сказали мы нашей внимательной аудитории, на мгновение опершись на грабли, как если бы это был скипетр прерогативы и власти, чем, по правде говоря, он и был. — Он почти такой же большой, как обычная крыса — больше, признайтесь, чем три взрослые мыши. Он мертв, скажем, всего дюжину часов; его гладкая и все еще блестящая шерсть доказывает это. Эта пара жуков, заметьте, всего одна пара, обнаружила его благодаря инстинкту и обонянию, которые должны быть удивительно тонкими и острыми. Сейчас они, как вы можете видеть, заняты тем, что роют под ним и вокруг него, а завтра утром после завтрака мы придем и увидим результат». «Предположим, папа, — сказала одна из девочек с серьезным видом, хотя в ее глазах при этом весело поблескивали искорки, — предположим, сэр, что сегодня днем пролетающая мимо пустельга или сова подберет нашего крота и сделает из него обед, что тогда мы сможем увидеть утром?» «То, что вы предполагаете, несомненно, вполне возможно, — был наш ответ, — но мы полагаем, что крот будет здесь и завтра утром, при условии, что вы возьмете пример с пословицы о бдительности животных и встанете пораньше, чтобы приготовить нам всем завтрак вовремя». Тем временем, чтобы они могли узнать его снова, если когда-нибудь встретят, мы взяли самца жука, отличив его по тому, что он был несколько меньше и активнее своей подруги, на ладонь левой руки и пальцами правой перевернули его на спину, чтобы показать как следует тонкие отметины на его брюшке, мускулистую грудь и усики в форме кас-хрома. Вскоре мы пожалели, что сделали это; это был необдуманный поступок с нашей стороны, и нам следовало знать лучше. Мы чуть не упали в обморок, а наши дети отпрянули в ужасе и тревоге от зловонного запаха питающегося падалью Vespillo. Это было ужасно; никогда за весь наш опыт наши обонятельные нервы не были так оскорблены. Горшок залежавшейся асафетиды из аптеки, все пресловутые многие дюжины запахов Кельна в сочетании были бы шуткой по сравнению с этим, букетом роз по сравнению с нашим Vespillo. На мгновение нас даже затошнило, но у нас хватило присутствия духа положить наш зловонный жук рядом с его возлюбленным кротом, прежде чем мы последовали за нашей аудиторией, которая к этому времени разбегалась во все стороны по полю, плотно зажимая пальцами ноздри и клянясь, что больше не будут иметь дела с мертвыми кротами или жуками-могильщиками, будь они хоть трижды ярко полосатыми или интересными с папиной точки зрения. Тут пришло сообщение, что чай готов; но мы не могли пить чай и не могли взять в руки хлеб из-за ужасного запаха, который все еще держался на наших пальцах и ладони. Мытье с мылом и водой не дало никакого эффекта, ибо казалось, что он мгновенно и полностью проник в кожу, плоть и мышцы и достиг самой кости, откуда отказывался быть удаленным. Только поздно ночью, сидя у соленого скалистого бассейна и используя вязкую глину с берега вместо мыла, нам удалось избавиться от зловонного запаха; и даже после последнего мытья горячей водой с душистым мылом, когда мы ложились спать, мы все еще убеждали себя, что отвратительный запах не ушел окончательно. Все жуки-мертвоеды, без исключения, и большинство настоящих жужелиц всегда имеют более или менее неприятный, тошнотворный запах, но в этом отношении жук-могильщик хуже всех остальных вместе взятых; кажется, он сосредоточил в своей собственной персоне сочетание эссенций всех возможных зловоний в их худшей и гнуснейшей форме. В случае с Vespillo следует отметить, что зловоние, хотя и присутствует всегда и легко ощутимо, вполне терпимо, пока животное спокойно и его не беспокоят, и вы не приближаетесь к нему слишком близко. Однако подразните его каким-либо образом; коснитесь его кончиком прутика или возьмите его, как мы глупо сделали, в руку, и вонь, испускаемая, вероятно, в целях самообороны, как в случае со скунсом и хорьком, является самой отвратительной из всех и от нее труднее всего избавиться. На следующее утро, посетив крота, как и планировалось, мы обнаружили, что он полностью погребен, по крайней мере, на полдюйма земли, аккуратно набросанной сверху, с небольшим гребнем в центре и наклонными сторонами, что показывает, что Vespillones — опытные могильщики. Не желая нарушать работу, которая стоила крошечным землекопам столько труда, мы лишь убрали землю настолько, чтобы обнажить небольшой участок шерсти крота, в доказательство тем, кто нас сопровождал, что животное действительно было похоронено жуками, как мы и говорили. Взрослый слон, похороненный парой полевых мышей, вряд ли был бы более удивительным трудом. Обоснование и raison d’être всей работы, проделанной с таким усердием и инженерным мастерством, таковы: падаль мертвого крота, мыши или птицы, подвергшаяся такой обработке, служит в первую очередь отчасти пищей для самих жуков (и они с лихвой заслуживают пиршества, пусть и такого, в награду за свои тяжкие труды), после чего самка откладывает яйца в быстро разлагающуюся тушу, и она затем остается в качестве, несомненно, вкусного банкета для личинок, в то время как родительская пара рыщет в поисках другой мертвой птицы или четвероногого подходящего размера, чтобы оказать им подобные знаки внимания. Именно благодаря трудам этих жуков происходит так, что, хотя сегодня вы можете увидеть мертвого крота, мышь или птицу, лежащую в углу поля, на следующее утро вы будете искать ее напрасно где-либо еще, кроме как в вырытой жуками могиле, как в вышеупомянутом случае. То, что одна пара этих сравнительно небольших насекомых способна выполнить такую гигантскую задачу за столь короткое время, поистине очень удивительно и должно казаться невероятным любому, кто не знаком с повадками и образом жизни этого отряда.

Существует, несомненно, много странных и любопытных способов заработать даже на честное пропитание в этом мире, но самым странным и, для нас, пока непосвященных, самым озадачивающим, с которым мы столкнулись за долгое время, был следующий: в один прекрасный день недавно мы взяли нашу лодку к устью Ко и неспешно поднимались вверх по знаменитой долине, когда увидели немного впереди нас крошечного, но все еще активного старика, которого по его своеобразному стилю одежды нам не составило труда узнать как странствующего торговца балладами, почтовой бумагой, стальными перьями и другими безделушками, который часто навещает нас в Лохабере и с которым, за неимением лучшей компании, мы вели немало далеко не безынтересных бесед на обочине дороги. Поскольку мы, с более длинным и живым шагом, чем у него, быстро нагоняли его, мы заметили, что он часто останавливался и подбирал что-то, то с середины дороги, то с тропинки сбоку, а иногда и с травы за ней, что-то, что он мгновенно помещал в своего рода холщовый боковой мешочек или кошелек, перекинутый через плечо. «Ну, Вилли, — воскликнули мы, поравнявшись с ним, — что ты делаешь в долине сегодня, и где твой товар? Я хочу взглянуть на твою пачку баллад?» «Ну, сэр, — был ответ Вилли, — мой товар сейчас отложен в Дуроре; моя нынешняя работа» — здесь он сделал выпад к чему-то на траве, что показалось нам необычайно похожим на большого черного жука, и переложил это в свой кошелек — «моя нынешняя работа, — продолжал он, — оплачивается гораздо лучше, и к тому же более приятна в эту ужасно жаркую погоду». «Но что это за работа, Вилли? — спросили мы. — Что ты так усердно подбираешь вдоль дороги и перекладываешь в свой кошелек? Улиток? жуков? что?» «Не так уж много улиток или жуков, сэр, — сказал Вилли с большим энтомологическим здравым смыслом, чем мы ему приписывали, — в такую жаркую и сухую погоду, как эта. Я не очень люблю рассказывать всем, что я делаю; и когда я вижу, что кто-то идет, я обычно сажусь и даю им пройти; но я увидел, что идете вы, сэр, и я узнал вас хорошо, и не возражал. А теперь я покажу вам, что я собираю». С этими словами он засунул руку в свой вместительный мешочек и вытащил горсть окурков от сигар и черут всех форм и размеров. Некоторые были «выкурены», то есть остался только дюйм или около того; другие были выкурены лишь наполовину, а некоторые дали курильщику лишь затяжку-другую, когда из нежелания курить дальше или, возможно, из-за какого-то дефекта в самой сигаре, она была выброшена как негодная. Из этих окурков сигар у «Вилли» в тот момент было почти фунт веса в его кошельке, результат его утренних трудов. Мы осмелимся сказать, что выглядели, как мы и были на самом деле, очень озадаченными, что, заметив, Вилли вежливо попросил у нас огоньку для своей трубки и пригласил нас присесть на уступ скалы у обочины дороги, и он «расскажет нам все об этом». Наши трубки зажглись, мы сели, и Вилли продолжает следующее: «Ну, сэр, сомневаюсь, чтобы когда-либо было такое количество незнакомцев — туристов, как их называют, — день за днем в Гленко, как в этом году. И все джентльмены, которые поднимаются по долине, курят, и я видел, как некоторые дамы — иностранки, подозреваю, — тоже курят, тем хуже для них. Они все в основном курят сигары, и они выбрасывают их, когда заканчивают; иногда только короткий окурок, а иногда почти целую, как я вам показал; и я подбираю их и продаю в Гриноке или Глазго за три полпенни или два пенса за унцию, вот и все». «Но что, — спросили мы, — они делают с ними в Глазго?» «Ну, сэр, — ответил он, — я полагаю, некоторые из них, самые чистые, длинные и лучшие кусочки, разворачиваются и делаются заново в сигары, а более короткие и грязные окурки сушатся и измельчаются для смешивания с другим табаком при изготовлении смесей, называемых «птичий глаз», «шаг», и так далее, и так далее». Мы заказали Вилли стакан пива в Клачайге и продолжили наш путь с кусочком любопытной информации, до этой конкретной даты не снившейся во всей нашей философии.

ГЛАВА XXXVI.

Морские водоросли как удобрение — Гомер, Гораций, Вергилий — Ноябрьские метеоры — Гэльский фольклор — Молитва при гашении огня — Благословение на сон — Благословение скота — Рифма, произносимая при перегоне скота на пастбище — «Луат», собака Кухулина — Заметки с Внешних Гебрид.

По крайней мере с утилитарной точки зрения, древние, по-видимому, смотрели на море и все его продукты — за исключением, конечно, его бесчисленных обитателей из рыбьих племен — как на абсолютно бесполезные. Гомер в «Илиаде» постоянно называет море «бесплодным», ἁλὸς ἀτρυγέτοιο — буквально, океан, где нельзя собрать урожай; а Гораций в одной из своих сатир говорит, что человек может обладать всеми добродетелями, всеми достоинствами и т. д. в придачу, но если он все же sine rê — без средств, безденежный, или, чтобы использовать, возможно, лучший эквивалент, который может предложить наш язык, без субстанции — он будет считаться «vilior algâ», хуже морских водорослей, или, как мы бы сказали, хуже пыли, по которой он ступает. Даже у Вергилия в «Георгиках» нет доброго слова о море как в каком-либо смысле, прямо или косвенно, служащем земледелию или союзником пахаря. Если бы эти великие поэты Греции и Рима, любезный читатель, жили с нами здесь, в Нетер-Лохабере, в седьмом десятилетии девятнадцатого века, они думали бы и говорили иначе. Гомер, вероятно, выбрал бы более подходящий эпитет, чем тот, который он постоянно использовал; Гораций поискал бы какой-нибудь другой подходящий двусложный эпитет в качестве замены «algâ»; а Вергилий написал бы, как только он один мог писать, два десятка безупречных гекзаметров в похвалу морских водорослей как отличного навоза и удобрения почвы. «Нет худа без добра», — гласит пословица; и какой бы катастрофической во многих местах ни была ужасная буря первой недели этого месяца [ноябрь 1872 года], здесь, вдоль западного побережья, она принесла нам только пользу в весьма осязаемой и спутанной форме тысяч тонн выброшенных морем водорослей, которые, будучи уложенными на почву в изрядном количестве прямо сейчас, без всяких хлопот подготавливают ее для приема семян, когда, возвещенная весенним равнонодием, наступает веселая, радостная весна. Последние две недели, куда бы вы ни бродили по побережью, вы находили людей повсюду — мужчин, женщин и детей — занятых как нельзя более сбором и перевозкой на поля этого действительно ценного продукта моря — вопреки Гомеру и Горацию. Мы обращаем внимание на этот предмет в настоящее время по причине его своевременности, и потому что в последние годы нам стало ясно вне всяких сомнений и самым практическим образом, что для картофеля, по крайней мере, нет удобрения, которое можно было бы сравнить с толстым слоем выброшенных морем водорослей, уложенным на землю в начале зимы. На нашей собственной земле в этом году поле картофеля, обработанное таким образом, было по крайней мере на треть лучше другого такого же размера, удобренного из фермерской «кучи» обычным ортодоксальным способом. Почва, заметьте, была та же, семена те же, дата посадки та же — единственная разница была в удобрении. По опыту наших соседей, которые тоже пробовали это, результат был точно таким же. Соли и другие важные ингредиенты морских водорослей, по-видимому, действительно противодействуют распространению «фитофтороза» среди клубней; и мы настоятельно советуем как можно большему числу наших читателей поэкспериментировать самим в указанном направлении в течение нынешней зимы и весны, и мы готовы поспорить нашим хорошим стальным пером «Пиквик» с иглами дикобраза против самого жалкого вороньего пера, что при сборе урожая в это время через двенадцать месяцев наш совет в девятнадцати случаях из двадцати окажется здравым и хорошим.

После прекращения ужасных штормов в начале месяца погода была яркой, бодрящей и ветреной, с редкими снежными ливнями вдоль возвышенностей, которые уже превратили многие горные хребты вокруг каждого в настоящую Сьерра-Неваду. В ночи с 13-14 и 14-15 числа мы сидели до позднего, или, скорее, раннего часа, внимательно наблюдая за метеорным потоком, по железнодорожной номенклатуре, тогда ожидавшимся, но который до даты настоящего письма еще не появился. Метеоры были, но это были лишь фосфоресцирующие полосы, которые редко ищут напрасно изучающие небеса в довольно безоблачную ночь в это время года. Лунное затмение ранним утром 15-го числа было хорошо видно, прекрасное светило, подобное щиту из полированного серебра, безмятежно плыло в безоблачной синеве; но затмение было слишком частичным, чтобы быть хоть сколько-нибудь интересным или поразительным для того, кто наблюдал это явление в его более грандиозных фазах так часто, как мы.

Нашему доброму другу мистеру Кармайклу из Южного Уиста мы обязаны следующими вкладами в наш запас древнего кельтского фольклора, предмета весьма запущенного, но, тем не менее, представляющего очень большой интерес:—

Urnuigh Smalaidh Teine.

Молитва, произносимая при покрытии огня перед сном.

(Записано со слов человека, живущего в Иокаре на Уисте.)

Smàlaidh mise an teine;

Mar a smàlas Mac Moire.

Gu’m bu slàn an tigh ’s an teine,

Gu’m bu slàn do ’n chuideachd uile.

Co sid air an làr?

Peadair agus Pàl,

Co air a bhith’s an aire ’nochd?

Air Moire geal ’s air a Mac.

Beul De a dh’innseas,

Aingeal geal a lann’ras,

Aingeal ’an dorus gach taighe

Gu solus gael a maireach.

Которую можно перевести на английский следующим образом:—

Я покрою огонь как должно,

Так, как наставил Сын самой Девы.

Безопасен будет дом, и безопасен огонь,

И безопасны от вреда будут все живущие в нем.

Кто это, кого я вижу на полу?

Сам Петр и Павел.

На ком будет лежать бдение этой ночи?

На непорочной Деве-Матери и ее Сыне.

Уста Божьи изрекли это.

Ангел в белых одеждах будет сиять во тьме,

Ангел (чтобы нести дозор и охрану) у дверей каждого дома

До возвращения благословенного света завтрашнего дня.

Таким образом, должным образом покрыв огонь и вверив дом и его обитателей Божественной защите в течение ночных часов, следующее «Благословение на сон» повторялось каждым, когда люди отходили ко сну:—

Altachadh Leapa’.

Laidhidh mise ’nochd

Le Moire’s le ’Mac,

Le mathair mo Righ,

’Ni mo dhion ’o dhroch-bheairt,

Cha laidh mise leis an olc,

’S cha laidh an t’olc leam;

Ach laidhidh mi le Dia,

’S laidhidh Dia ma’ rium.

Lamh dheas Dhe fo’m cheann,

Crois nan naoi aingeal leam.

’O mhullach mo chinn

Gu craican mo bhonn.

Guidheam Peadair, guidheam Pòl,

Guidheam Moir-Oigh’ ’sa Mac.

Guidheam an da ostal deug,

Gun mise ’dhol eug le’n cead.

’Dhia ’sa Mhoire na gloire.

’S a Mhic na oighe cubhraidh

Cumabh mise o na piantan dorcha,

’S Micheal geal’ an cò’ail m’anama.

Которое, будучи справедливо переведено на английский, будет выглядеть так:—

Благословение, произносимое перед сном.

Этой ночью я лягу спать

В компании Девы и ее Сына,

Вместе с матерью моего Царя,

Которая защищает меня от всякого зла.

Я не лягу спать со злом,

И зло не ляжет спать со мной;

Но я буду спать с Богом.

И со мной ляжет Бог.

Его добрая правая рука будет под моей головой;

Крест Девяти Ангелов будет вокруг меня,

От макушки моей головы

До самых подошв моих ног.

Я молю Петра, я молю Павла,

Я молю Марию Деву и ее Сына,

И я молю двенадцать Апостолов,

Чтобы зло не постигло меня этой ночью, с их согласия.

Добрая и вечно славная Мария,

И Ты, Сын благоуханной Девы,

Защити меня этой ночью от всех мук тьмы!

И ты, Михаил, вечно благодетельный, будь рядом для безопасного хранения моей души!

Помимо уместности и почти абсолютной безупречности ритма и языка, в которые они облечены, ничто в этих старых гебридских «Благословениях» не кажется нам столь прекрасным и поразительным, как та близость, с которой они приближают Небеса и их активную, непрестанную благость к самым очагам и самым обыденным делам людей. Ничто не является слишком малым или незначительным, чтобы быть помещенным, заметьте, не в общем смысле, а в самом буквальном частном смысле, под Божественную опеку. Для этих старых людей, на их окруженных океаном и продуваемых штормами островах, Бог был не просто творцом, но вечно присутствующим, вечно близким отцом, защитником и другом, в то время как для них Его ангелы были поистине «служебными духами, посылаемыми на служение для тех, которые имеют наследовать спасение» — не просто в духовных делах, заметим, но во всех делах обычной, повседневной жизни. Со времен древних евреев нигде мы не найдем столь твердой и прочной веры в прямое и постоянное общение и связь во благо между Небом и Землей.

Следующее «Благословение», произносимое над скотом, когда его ведут на пастбище утром, чрезвычайно интересно:—

Rann Buachailleachd.

Siubhal beinne, siubhal coille,

Sinbhal gu rèidh fada, farsuinn,

Banachag Phadruig ma ’n casan,

’S gu faic mise slàn a rithisd sith.

An seun a chuir Moire mu ’buar,

Moch ’us anmoch ’sa tigh’n bhuaidh’,

Ga’n gleidheadh o pholl, o eabar.

O fheithe, o adh’rcean a cheile,

O liana’ na Craige-Ruaidhe,

’S o Luaths na Féinne.

Banachag Phadruig ma’r casan,

Gu’m bu slàn a thig sibh dhachaidh.

На английском так —

Рифма, произносимая при перегоне скота на пастбище.

Странствуя по возвышенностям, странствуя через леса,

Сюда и далеко прочь странствуйте вы все еще,

Собственная доярка Святого Патрика пусть следит за вашими шагами

Пока я снова не увижу вас в безопасности, вернувшимися ко мне.

Заклинание, которое Мария наложила на свой скот,

Рано и поздно, уходя и приходя с пастбища,

Пусть хранит вас в безопасности от трясины и болота,

От ям и от рогов друг друга,

От внезапного разлива (потока вокруг) Красной Скалы

И от Луата из Фингальцев.

Доярка Святого Патрика пусть следит за вашими ногами,

Целыми и невредимыми возвращайтесь вы домой.

Упоминание о «Луате», несравненной собаке Кухулина, столь прославленной в оссиановских поэмах и старых фингальских сказаниях, любопытно. Считалось, что призраки фингальских героев, существующие в своего рода промежуточном состоянии — еще не совсем спасенные, но и не полностью потерянные — вместе с призраками их знаменитых собак, временами посещают места своих прежних подвигов ради охоты, в которой они так любили участвовать, и корова или другое животное, бегающее возбужденно и дико, и, по всем человеческим исследованиям, беспричинно, считалось делом рук проходящей мимо фингальской охотничьей партии, невидимой для смертных глаз, причем Луат, не имеющий равных в мире духов, как и на земле, все еще возглавлял погоню, как в старину. К строкам о молочнице или доярке Святого Патрика у мистера Кармайкла есть следующая заметка, которую будет интересно прочитать и которую мы приводим его собственными словами:—

«Banachag Phadriug mu’r casan.»

(Доярка Святого Патрика пусть будет вокруг ваших ног.)

Banachag — это гебридская форма Banarach с материка, а Banachogach или Banacach — это гебридский термин для оспы. Вы заметите близкое сходство между гэльским словом для доярки и словом для оспы. Я думаю, объяснение очевидно. Доярки имели обыкновение заражаться коровьей оспой, и люди путали коровью оспу с натуральной оспой. Отсюда в Хайленде старые люди скажут вам, что последствия коровьей оспы были известны задолго до знаменитого открытия Дженнера. Отсюда также вы редко встретите женщину в Хайленде, обезображенную последствиями оспы. Однако не так с мужчинами. В Англии, опять же, в сельских приходах, дело обстоит наоборот. Там вы увидите женщин, отмеченных оспой, но редко мужчин. Причину я считаю в следующем: — В Хайленде именно женщины доят скот, и при этом они заражаются коровьей оспой от коров при доении. Горец счел бы немужским делом доить корову. Я никогда не видел и не слышал о том, кто мог бы или хотел бы это делать, за исключением одного молодого человека в Лисморе. Трое или четверо молодых людей, братьев, имели небольшую ферму на всех. Их мать умерла, а две сестры вышли замуж, и, вероятно, вспоминая знаменитое изречение Калум-Килле —

‘Far am bi bò bith’dh bean,

S’ far am bi bean bithidh buaireadh.’

(Где есть корова, там будет женщина,

И где есть женщина, там будет беда.)

Они решили вообще обойтись без женщины в своем доме; и им это удавалось некоторое время, но недолго, ибо —

‘Человек, отшельник, вздыхал, пока женщина не улыбнулась.’

Один из них в конце концов привел домой жену, которая вскоре стала причиной раздора и недоброжелательности среди прежде счастливых и любящих братьев. Но это отступление. В Англии именно мужчины доят коров. Большинство мужчин в сельских приходах умеют доить, а немногие женщины. Следовательно, в сельскохозяйственных районах Англии вы почти никогда не увидите пожилого мужчину, обезображенного оспой, но вы можете увидеть много женщин, так обезображенных. Эти предположения — просто результаты моих собственных наблюдений в Англии и в Хайленде. Могут ли они быть к месту или нет, я не знаю».

Мы думаем, что они к месту, и мы очень обязаны нашему корреспонденту за его многочисленные интересные вклады с Внешних Гебрид в наш запас «старосветского» фольклора.

ГЛАВА XXXVII.

Прелести времени Белтейна — Епископ Гавин Дуглас — Его перевод «Энеиды» — Жир оленя — «Свет и тень» из гэльского — Макворт Прэд — Открытие старой мастерской по обработке кремня в болоте Баллачулиш.

В поэзии и пословицах нашей страны вы постоянно встречаете упоминания, которые доказывают, что чередование солнечного света и дождя [апрель 1873 года] веками считалось метеорологической характеристикой апрельского дня на Британских островах, и больше всего, пожалуй, в Шотландии. Чтобы не ходить далеко, вы вспомните заключительные строки Скотта в «Рокби» —

«Время и прилив имели свою власть,

Уступая, подобно апрельскому дню,

Улыбающийся полдень для угрюмого завтра,

Годы радости для часов печали».

Это, однако, был самый сухой апрель, известный в Западном Хайленде по крайней мере за последние двадцать лет. В течение месяца почти не было дождя, и при ярком солнце над головой и сушащих северо-восточных ветрах реки и ручьи редко были на таком низком уровне даже в середине лета, в то время как в некоторых местах вы слышите жалобы на абсолютную нехватку воды даже для обычных бытовых нужд — вещь, действительно, очень редкая в Западном Хайленде в это время года, да и в любое другое время. Однако в почве было такое избыточное количество влаги от сильных дождей прошлой зимы, что растительность пока мало или совсем не пострадала от засухи, и страна необычайно красива во всей своей зелени листвы и веселости распускающихся цветов и лопающихся почек. У наших диких птиц никогда не было лучшего сезона для гнездования, и они сейчас буквально так же веселы, как длинный день, ибо с первым проблеском зари на востоке они начинают свою богатую и разнообразную песню, которая, с коротким интервалом тишины и покоя около полудня, продолжается без перерыва до тех пор, пока долго после того, как солнце село и первые звезды уже мерцают в сумеречной тьме. За апрелем последует «веселый месяц май», который, за исключением двух, или самое большее трех, холодных дней с ночными заморозками около 10-го числа, почти наверняка будет необычайно хорошим месяцем даже для мая. В гигиеническом кодексе старых горцев существовало убеждение, с которым вы иногда сталкиваетесь даже в наши дни, что больной, страдающий от любого вида внутреннего недуга, на которого солнце мая однажды ярко пролило свой свет, почти наверняка получал продление жизни по крайней мере до следующего осеннего равноденствия, и как прекрасно, кстати, и светло, и весело апостроф епископа Гавина Дугласа (около 1512 года):—

«Приветствуй владыку света и светильник дня,

Приветствуй взращивателя нежных зеленых трав,

Приветствуй оживителя цветущих прекрасных цветов,

Приветствуй опору каждого корня и жилки,

Приветствуй утешение всех видов фруктов и зерна,

Приветствуй приют птиц на терновнике,

Приветствуй хозяина и правителя года,

Приветствуй благополучие мужей у плугов,

Приветствуй восстановителя лесов, деревьев и ветвей,

Приветствуй раскрашивателя цветущих лугов,

Приветствуй жизнь всего, что процветает,

Приветствуй хранителя всех видов скота,

Приветствуй, да будут твои яркие лучи радовать всех!»

(Пролог к «xii. Книге Энеиды Вергилия».)

«Энеида» часто переводилась на английский язык, как в прозе, так и в стихах, со времен Гавина Дугласа, но мы сомневаемся, что мантийский бард когда-либо был переведен более удачно, чем добрым епископом Данкелда. Ниже приводится его перевод, возможно, самого известного и, возможно, наиболее часто цитируемого отрывка из Вергилия:—

«Facilis descensus Averni,

Noctes atque dies patet atri janua Ditis;

Sed revocare gradum, superasque evadere ad auras

Hoc opus, hic labor est», и т. д.

«Весьма легка и проста дорога, говорю я тебе,

Чтобы спуститься и пройти вниз в ад:

Черные врата Плутона и этот мрачный путь

Стоят всегда открытыми и доступными ночью и днем:

Но вернуться оттуда обратно ввысь,

И вновь обрести этот небесный свет,

Это трудная работа, в этом заключается усилие;

Очень немногие из тех, кого высоко над небесами

Их пламенная добродетель вознесла и возвысила,

Или же те, кого обожествил Юпитер,

Те, кто рожден от богов, могут достичь того места.

Весь путь посередине — это пустыня неровная,

Или дикий лес; и отвратительный поток

Коцит со своим мрачным грубым ложем

Течет, окружая это место».

Уортон («История английской поэзии») говорит об «Энеиде» епископа Дугласа, что «она выполнена с равным духом и верностью и является доказательством того, что равнинный шотландский и английский языки были тогда почти одинаковыми». Мы можем констатировать, что «Энеида» Дугласа, независимо от ее многочисленных и великих внутренних достоинств, особенно интересна тем, что является первым переводом римской классики на английский язык, будь то в стихах или прозе. Выше мы процитировали старинное поверье горцев об исключительной эффективности, даже при самых серьезных недугах, благотворных лучей майского солнца. Другое их поверье было таково —

«Geir fèidh air a ghabhail ’n ad bhroinn, ’s air a shuathadh ri d’ dhruim ’s ri d’ thaobh—

Am fear nach leighis sid, cha’n ’eil leagheas ann.»

То есть — олений жир, применяемый внутрь и наружно; если больного не исцеляет это, что ж, тогда нет для него исцеления. Старые горцы, видите ли, знали цену оленям: они не могли сказать доброго слова об овцах.

Несколько дней назад мы зашли в коттедж, где женщина сидела за прялкой и напевала песню, которую мы не слышали много лет, хотя помним, как часто ее слышали в детстве. Мягкий и жалобный мотив был старым любимым произведением, а ее манера пения — приятной. Обладая очень нежным голосом и большим чувством, она спела ее целиком по нашей просьбе; а вечером после чая мы переложили эти стихи на английский язык следующим образом. Это, однако, скорее подражание, чем перевод. Оригинал, который, вероятно, известен многим нашим читателям, начинается так —

«Tha’n oidhche dorcha, dubh, gun reult

Tha aibh’s na speur fo ghruaman», и т. д.

она старая; насколько старая, мы не знаем. У нас также нет никаких ключей к имени автора, или, что более вероятно, автора-женщины. Об авторах, в самом деле, многих наших самых прекрасных гэльских песен можно сказать то же, что говорили о старом безымянном пограничном барде, что они —

«Безымянные, как и народ, из которого они вышли,

Сохранили другие имена, а свои оставили невоспетыми».

У песни на гэльском языке нет особого названия. Она известна по двум первым процитированным выше строкам, точно так же, как мы говорим: «Of a’ the airts the wind can blaw» и «Ye banks and braes o’ bonnie Doon». За неимением чего-то лучшего, нашу английскую версию можно, пожалуй, вполне уместно озаглавить —

Свет и тень.

Темен и уныл для меня этот мир,

Ни солнца, ни луны, ни звезды;

Тщетно я борюсь в своем полночном море,

Ни один маяк не мерцает вдали;

Пустыня зимы, мороза и снега,

Печальная и одинокая, я склоняю голову в горе.

Тщетно бороться с волей судьбы

(Ни солнца, ни луны, ни звезды);

Где я искала любви, я нашла лишь ненависть

(Ни один маяк не мерцает вдали);

Я отдала свое сердце, все свое, тому, кто заботится

Теперь ни о чем для меня — никто не разделяет мою печаль.

Не заботит мою любовь, если бы я умерла и ушла

(Ни солнца, ни луны, ни звезды!)

Боже, помоги мне, я слаба и совсем одна

(Ни один маяк не светит вдали):

Я не смею открыть свое горе, я не смею рассказать;

Огонь, что жжет мое сердце, никакие слезы не могут унять.

Путник, проходящий через холм,

(Пусть у твоей ночи будет своя звезда!)

Сообщи моей любви, что ты оставил меня больной,

И видел мой кровоточащий шрам;

Лучше было бы убить, чем так искалечить меня —

Птицу со сломанным крылом в одинокой пустыне.

Я когда-то была счастлива, и как ярко тогда светили

Солнце, луна и каждая звезда!

Безупречная и чистая, я смеялась, идя по долине;

Когда, спеша испортить

Это счастье и мир, пришел губитель

И оставил меня ни с чем — дитя позора.

И все же я не ненавижу его, горе мне

(Ни солнца, ни луны, ни звезды!)

Но избегайте его, о вы, девы, искренние и свободные!

Было бы гораздо лучше,

Если бы вы были безжизненно положены в холодную гробницу,

Во всей вашей девичьей гордости и расцвете красоты.

Но Бог добр, и Он проявит милосердие;

(Как ярка утренняя звезда!)

Даже обремененные усталостью находят могилу —

(Маяк светит вдали!)

Благослови, Отец нашего Господа, столь кроткий и мягкий,

Заблудшую мать и беспомощное дитя.

Мораль нашей песни очевидна, хотя вы заметите, что история рассказана со всей возможной деликатностью и хорошим вкусом, что, кстати, является характеристикой нашей лучшей гэльской поэзии. Читатель может легко понять, что, спетая в нужное время и в нужном месте, и с должным чувством, такая песня способна произвести хороший эффект и преподать здоровый урок своим собственным косвенным путем, когда проповедь или моральное увещевание, какими бы благими намерениями они ни были продиктованы, были бы совершенно неуместны. В «Песне медной головы» Макворта Прада много здравого смысла, первый куплет которой таков —

«Я думаю, чего бы ни жаждали смертные

С тщетным усилием,

Венок — звание — трон — могилу —

Мир вращается вечно;

Я думаю, что жизнь не слишком длинна,

И поэтому я решаю,

Что многие люди прочтут песню,

Которые не станут читать проповедь».

На свадьбе, крестинах или другом веселье такая песня, как приведенная выше, способна принести больше пользы, чем самая старательная, благонамеренная и ханжеская проповедь, которая когда-либо была произнесена. Когда мы отъезжали от двери того коттеджа, женщина возобновила свою работу, напевая в сопровождение веселый и живой мотив, и нам вспомнился стих, вполне подходящий к случаю:—