«Медицинские эссе, 1842–1882»

Мы видели, что многие практики медицины в течение первого столетия Новой Англии были священнослужителями. Эта связь между медициной и теологией существовала с очень раннего периода; от египетского жреца до индейского знахаря союз поддерживался в той или иной форме. Партнерство было очень распространено среди наших британских предков. Мистер Уорд, викарий Стратфорда-на-Эйвоне, сам по себе примечательный пример союза двух характеров, писал около 1660 года:

«У саксов были свои кровопускатели, но при норманнах физика началась в Англии; 300 лет назад это не была отдельная профессия сама по себе, но практиковалась людьми в сане, свидетель тому Николас де Тернхэм, главный английский врач и епископ Дарема; Хью из Ившема, врач и кардинал; Грисант, врач и папа; Джон Чемберс, доктор физики, был первым епископом Питерборо; Пол Буш, бакалавр богословия в Оксфорде, был человеком, хорошо читавшим в физике, а также в богословии, он был первым епископом Бристоля».

«Снова во времена короля Ричарда Второго врачи и богословы не были отдельными профессиями; ибо некий Тайдман, епископ Ландаффа и Вустера, был врачом короля Ричарда Второго».

Этот союз, возможно, сыграл свою роль в создании и поддержании многих суеверий, которые занимали столь значительное место в истории медицины. Любопытно видеть, что медицинская работа, оставленная в рукописи преподобным Коттоном Мэзером и на которую в дальнейшем будет дана ссылка, переполнена глупостями и суеверными фантазиями; в то время как его современник и соотечественник Уильям Дугласс полагался на те же немногие простые средства, которые через доктора Эдварда Холиока и доктора Джеймса Джексона дошли до нашего времени как самые важные статьи фармакологии.

Давайте теперь бросим общий взгляд на некоторые условия ранних поселенцев; и во-первых, относительно здоровья климата. Смертность сезона, последовавшего за высадкой пилигримов в Плимуте, была достаточно объяснена. После этого колонисты, кажется, нашли, что новая страна очень хорошо согласуется с их английскими конституциями. Ее чистый воздух является предметом восхваления. Ее изящные источники сладкой воды восхваляются не только Хиггинсоном и Вудом, но даже озорной Мортон говорит, что по своим деликатным водам «Ханаан не приближался к этой стране». Существует тенденция распространяться об этих простых благословениях, которая напоминает немного маркизу из истории Диккенса с ее напитком из апельсиновой корки и воды. Еще больше чувствуется теплота окраски — такую, какую мы ожидаем от новообращенных к новой вере и поселенцев, которые хотят заманить других на свои расчистки, — когда Уинслоу говорит в 1621 году об «изобилии роз, белых, красных и дамасских; одиночных, но очень сладких, действительно»; больше всего, однако, когда в той же связи он говорит: «Здесь есть виноград белый и красный, и очень сладкий и крепкий также». Это о нашем диком винограде, маленьком овощном индейце, который снимает скальп с рта цивилизованного человека, как его животный представитель снимает скальп с его черепа. Но есть что-то совершенно очаровательное в картине Уинслоу роскоши, в которой они живут. Омары, устрицы, угри, мидии, рыба и птица, вкусные фрукты, включая вышеупомянутый виноград, — если бы у них только были «коровы, лошади и овцы», он не сомневается, что люди жили бы здесь так же довольны, как в любой части мира. Мы не можем не восхищаться тем, как они принимали свои испытания и извлекали максимум из своих благословений.

«И какими же они были довольными, — говорит Коттон Мэзер, — когда один честный человек, как я слышал, пригласив друзей на блюдо моллюсков, воздал за столом хвалу Небесам, даровавшим им возможность вкушать изобилие морей и сокровища, скрытые в песках!»

Как ни странно, если не считать этой жизнерадостной решимости извлекать лучшее из всего, они, по-видимому, едва ли замечали разницу между этим климатом и тем, который оставили позади. Прожив здесь почти три года, Уинслоу говорит, что едва ли может отличить Новую Англию от Старой Англии в отношении жары и холода, мороза, снега, дождя, ветров и т. д. Зима, полагает он (если разница и есть), более суровая и долгая; но он может заблуждаться из-за нехватки тех удобств, которыми наслаждался дома. Он не может представить себе климат, который лучше подходил бы для сложения англичан, не будучи угнетаемым экстремальной жарой или скованным кусачим холодом:

«Благодаря чему, слава Богу, мы наслаждаемся здоровьем, несмотря на те трудности, которые мы перенесли, в такой мере, какой можно было бы только восхититься, если бы мы жили в Англии с такими же средствами».

Эдвард Джонсон, упомянув о тех ухищрениях, к которым им приходилось прибегать ради пропитания, говорит:

«И все же, мне кажется, наши дети такие же веселые, упитанные и крепкие, питаясь этими мидиями, моллюсками и другой рыбой, какими они были в Англии, вдоволь наевшись хлеба».

Хиггинсон, сам страдавший диспепсией, «постоянно принимавший лекарства», как он говорит, привыкший одеваться в плотную одежду и утешать свой желудок напитком, который был «и крепким, и выдержанным» — тем самым «веселым добрым старым элем», полагаю, из песни вольного и беспечного епископа Стилла, — обнаружил, что он может и часто пьет воду Новой Англии с большим удовольствием, что, по-видимому, считает выдающимся достижением. Он мог ходить так же легко одетым, как и любой другой, лишь в легкой суконной рясе поверх рубашки и суконных бриджах без подкладки. Двое его детей были болезненными: одна — маленькая уродливая Мэри — умерла во время перехода и, по словам отца, «была первой на нашем корабле, кого похоронили в недрах великого Атлантического океана»; другая, которая была «весьма плачевно обойдена» болезнью, почти полностью поправилась «благодаря самой целительности воздуха, изменяющего, переваривающего и иссушающего холодные и сырые гуморы тела». Посему он считает мудрым курсом для всех людей холодного сложения приезжать лечиться в Новую Англию и заканчивает теми часто цитируемыми словами, что «глоток воздуха Новой Англии лучше, чем целая кружка эля Старой Англии». Мистер Хиггинсон, однако, умер от «чахоточной лихорадки» спустя чуть более года после своего прибытия.

Медицинские записи, которые я процитирую, показывают, что колонисты не были избавлены от недугов Старого Света. Помимо обычных болезней, которым подвержены их потомки, существовали две другие, не говоря уже о внушающей ужас оспе, которую позднейшая медицинская наука обезоружила, — малоизвестные среди нас в наши дни, но частые среди первых поселенцев. Первой из них была цинга, уже упомянутая, о которой Уинтроп говорит в 1630 году, отмечая, что она оказалась фатальной для тех, кто впал в недовольство и тосковал по своим прежним условиям жизни в Англии; бедные тоскующие по дому существа, о которых мы так забываем в наших цветистых картинах ранних времен маленькой группы людей в пустыне. Многие, страдавшие от цинги, поправились, когда из Англии прибыл корабль «Лайон», доставивший запас лимонного сока. Губернатор упоминает еще один случай в 1644 году; и представляется вероятным, что болезнь не была редким явлением.

Другим недугом, от которого они страдали, но который почти исчез среди нас, была перемежающаяся лихорадка, или лихорадка с ознобом. Я исследовал вопрос о распространенности этой болезни в Новой Англии в диссертации, которая была опубликована в томе вместе с другими работами в 1838 году. Я могу мало что добавить к фактам, зафиксированным там. Один из них, ускользнувший от меня, заключается в том, что Джошуа Скоттоу в «Слезах стариков», датированных 1691 годом, говорит о «трясучих лихорадках» как об одном из испытаний, которым они были подвержены. Контурная карта Новой Англии, прилагаемая к упомянутой выше диссертации, указывает все места, где, по моим данным, возникла болезнь. Было вполне очевидно, что она была известна во многих местностях, где ее давно перестали бояться. Тем не менее, удивительно видеть, какой чистый «счет здоровья» в этом конкретном отношении унаследовала наша бесплодная почва вместе со своей стерильностью. Есть несколько малярийных мест на краю озера Шамплейн, и на памяти человеческой существовали временные очаги малярии на одной или нескольких наших реках Массачусетса, но они по большей части достаточно безвредны, если только мельники не перегораживают их плотинами, после чего они склонны отвечать дуновением со своих лугов, от которого вся округа начинает трястись от лихорадки и озноба.

У пилигримов с «Мейфлауэра» был с собой хороший врач, человек уважаемый, дьякон их церкви, тот, кого они любили и которому доверяли, — доктор Сэмюэль Фуллер. Но никакое медицинское искусство не могло помешать холоду, голоду, плохой пище и, вероятно, отчаянной тоске по дому у некоторых из более слабых духом делать свое дело. Не осталось подробных записей о том, что они перенесли или что предпринималось для их облегчения в течение первой печальной зимы. Могилы умерших были разровнены и засеяны зерном, чтобы потери маленькой группы не вызвали подозрений у диких обитателей пустыни, и их история остается нерассказанной.

О практике доктора Фуллера в более поздний период у нас есть сведения из его письма губернатору Брэдфорду, датированного июнем 1630 года. «Я был в Матапане» (ныне Дорчестер), — пишет он, — «и пустил кровь человек двадцати из тех людей». Такое массовое истощение, как это, если только не было явного намерения убить, в наши дни совершенно неизвестно; хотя однажды я видел, как известный французский хирург Лисфранк, в припадке флеботомического безумия, приказал пустить кровь десяти или пятнадцати пациентам, взятым почти без разбора, за одно утро.

Два визита доктора Фуллера в Сейлем по просьбе губернатора Эндикотта, по-видимому, были весьма удовлетворительны для этого джентльмена. Мортон, дикий малый из Мерри-Маунт, приводит довольно сомнительную причину того, почему губернатор остался так доволен действиями врача. Имена, под которыми он упоминает этих двух персонажей, как будет видно, не предназначены быть комплиментарными. «Доктор Нодди совершил великое исцеление капитана Литтлворта. Он вылечил его от болезни под названием жена». Уильям Гейджер, прибывший с Уинтропом, упоминается как «человек весьма благочестивый и искусный хирург, но умерший от злокачественной лихорадки вскоре после своего прибытия».

Два практикующих врача из старинного города Ньюбери заслуживают особого внимания по разным причинам. Первый — доктор Джон Кларк, который, по преданию, был первым профессионально образованным врачом, проживавшим в Новой Англии. Его портрет в плотно прилегающей шапочке, с длинными локонами и почтенной струящейся бородой знаком нашим глазам на стене прихожей нашего Общества. Его левая рука покоится на черепе, правая держит инструмент, заслуживающий мимолетного комментария. Это трепан — хирургический инструмент для вырезания круглых кусков из сломанных черепов, чтобы добраться до вдавленных фрагментов и приподнять их. У него рукоятка, как у бурава, с когтем, как у молотка, чтобы, полагаю, приподнимать, — последнее приспособление я не вижу изображенным в своих книгах. Но момент, на который я ссылаюсь, заключается в следующем: старый инструмент, трепан, имел рукоятку, как у коловорота, то, что мы называем скобой или держателем для сверла. Трепан вообще не упоминается в книге Питера Лоу (Лондон, 1634), ни в великом труде Уайзмана по хирургии (Лондон, 1676), ни в переводе Диониса, опубликованном Джейкобом Тонсоном в 1710 году. На самом деле, он был введен в более широкое употребление Чеселденом и Шарпом лишь в начале прошлого века. Поскольку Джон Кларк умер в 1661 году, удивительно видеть в его руках последнее веяние моды в области приспособлений для распиливания черепа — не говоря уже о когте на рукоятке и пиле Хея, так называемой в Англии, лежащей на столе рядом с ним и нарисованной там более чем за сто лет до рождения Хея. Эта пила — старое изобретение, возможно, столь же древнее, как Гиппократ, и ее можно увидеть изображенной в «Armamentarium Chirurgicum» Скультета или в трудах Амбруаза Паре.

Говорят, что доктор Кларк получил диплом еще до приезда за мастерство в литотомии. Он любил лошадей, как и многие врачи, и оставил хорошее состояние, как они все и должны делать. Его серьезный и благородный облик, вместе с немногими фактами о нем, рассказанными с той или иной долей традиционного авторитета, дают нам ощущение, что у жителей Ньюбери, а впоследствии и Бостона, был мудрый и искусный медицинский советник и хирург в лице доктора Джона Кларка.

В почтенном городе Ньюбери был еще один врач, которому повезло меньше. Ниже приводится судебная запись 1652 года:

«Настоящим удостоверяем всех, кого это может касаться, что мы, нижеподписавшиеся, будучи призваны дать показания против доктора Уильяма Снеллинга за слова, произнесенные им, подтверждаем, что, находясь в веселой беседе, когда был предложен тост за всех друзей, он ответил:

«Я выпью за своих друзей, А за своих врагов — Чуму на их пятки И...»

[подобное проклятие на другую конечность их ног.]

«С тех пор он утверждал, что имел в виду лишь пословицу, используемую в западной части страны, и мы не верим, что он имел в виду что-то иное.

[Подпись] УИЛЬЯМ ТОМАС.

«ТОМАС МИЛВОРД».

«12 марта 1651 г. Все это я признаю и сожалею, что не выразил свое намерение, или что был настолько слаб, что использовал столь глупую пословицу.

[Подпись] ГУЛИЕЛЬМУС СНЕЛЛИНГ».

Несмотря на это признание и извинение, запись гласит, что «Уильям Снеллинг за свое обвинение в проклятиях оштрафован на десять шиллингов и судебные издержки».

Я упомяну еще одно имя среди отцов медицинской профессии в Новой Англии. «Апостол» Элиот пишет в 1647 году: «У нас в стране никогда не было ничего, кроме одной анатомии, которую мистер Джайлз Фирмин, ныне находящийся в Англии, сделал и прочитал весьма хорошо».

Джайлз Фирмин, как обычно пишется это имя, некоторое время практиковал медицину в этой стране. Похоже, он нашел это дело плохим; ибо в письме губернатору Уинтропу он говорит: «Я твердо решил изучать богословие: мои другие занятия должны быть потеряны, ибо медицина — лишь скудное подспорье».

Лекции Джайлза Фирмина по анатомии были первым научным преподаванием в Новом Свете. Хотя отцы были достаточно просвещены, чтобы разрешить такие наставления, они сурово обходились с шарлатанством; ибо в 1631 году наши судебные записи показывают, что некий Николас Кнопп, или Кнапп, был приговорен к штрафу или порке «за то, что взялся лечить цингу водой, не имеющей никакой ценности, которую он продавал по очень дорогой цене». Пустые кошельки или больные спины были бы обычным делом у нас сегодня, если бы такое правило соблюдалось.

Помимо немногих достойных людей, о которых говорилось, и других, чьи имена у меня нет места записать, мы должны помнить, что было много священнослужителей, которые брали на себя заботу как о телах, так и о душах своих пациентов, среди них два президента Гарвардского колледжа, Чарльз Чонси и Леонард Хоар, — и Томас Тэчер, первый священник «Олд Саут», автор первых медицинских трактатов, напечатанных в стране, [Краткое правило для руководства простому народу при оспе и кори. 1674], чья эпитафия на латыни и греческом, как говорят, написанная Элиазером, «индейским юношей» и студентом старшего курса Гарвардского колледжа, может быть найдена в «Magnalia». Я не нахожу имени этого благородного дикаря в нашем трехлетнем каталоге; и поскольку между чашей и губой много препятствий, возникает искушение предположить, что он мог лишиться своей степени из-за какого-то проявления своего природного инстинкта — возможно, взмаха томагавка или скальпирующего ножа. Как бы то ни было, добрый человек, которого он прославлял, был примечательным примером Ангельского Соединения, как называет это автор «Magnalia», должностей священнослужителя и практикующего врача.

Майкл Вигглсворт, автор «Дня Страшного суда», посещал больных «не только как пастор, но и как врач, и это не только в своем городе, но и во всех соседних». Мэзер говорит о сыновьях Чарльза Чонси: «Все они, пока имели возможность, проповедовали Евангелие; и большинство, если не все из них, подобно своему превосходному отцу до них, обладали выдающимся мастерством в медицине, добавленным к их другим достижениям» и т. д. Говорят, что Роджер Уильямс спас многих во время своего рода эпидемии, которая унесла жизни многих индейцев.

К этим именам необходимо добавить, как поддерживающее определенное отношение к искусству исцеления, имя первого губернатора Уинтропа, о котором Джон Коттон говорит, что он был «помощью для наших тел через медицину [и] для наших состояний через закон», и имя его сына, губернатора Коннектикута, который, как мы увидим, был в равной степени врачом и магистратом.

В 1862 году мне на экспертизу была представлена рукопись, найденная среди бумаг Уинтропа, помеченная надписью «Для моего достойного друга мистера Уинтропа», датированная 1643 годом, Лондон, подписанная Эдвардом Стаффордом и содержащая медицинские указания и рецепты. Некоторые присутствующие могут помнить, что я написал отчет об этой бумаге, который был опубликован в «Трудах» этого Общества. Была ли эта бумага написана для губернатора Джона Уинтропа из Массачусетса или для его сына, губернатора Джона из Коннектикута, нет никаких положительных доказательств, которые я смог бы получить. Однако она очень интересна тем, что дает краткие и простые практические указания, такие, которые, по мнению врача того времени, были бы наиболее востребованы и полезны.

Болезни, для которых даются предписания, — это чума, оспа, лихорадки, золотуха, безумие, падучая болезнь и тому подобное; а также такие травмы, как переломы костей, вывихи и ожоги порохом. Средства бывают трех видов: простые, такие как зверобой, чистец болотный, бузина, петрушка, адиантум; минеральные препараты, такие как известь, селитра, армянская болюсная глина, крокус металлорум, или сульфид сурьмы; и чудодейственные или мистические, главным из которых является «Мой черный порошок против чумы, оспы; пурпурных лихорадок всех видов; яда; либо в качестве профилактики, либо после заражения». Это чудесное средство изготавливалось путем помещения живых жаб в глиняный горшок так, чтобы заполнить его наполовину, и запекания и сжигания их «на открытом воздухе, а не в доме» — относительно последней возможности, подозреваю, мадам Уинтроп имела бы что сказать, — пока их нельзя было бы растереть сначала в коричневый, а затем в черный порошок. Кровопускание при некоторых воспалениях, голодание на ранней стадии лихорадок и некоторые из тех решительных препаратов, с которыми большинство из нас были хорошо знакомы в свое время, неприятные воспоминания о которых я не буду продолжать за пределами этого легкого намека, входят в число его средств.

Уинтропы, одному из которых были адресованы указания доктора Стаффорда, были медицинскими, а также политическими советниками своих сограждан на протяжении трех или четырех поколений. Один из них, губернатор Джон из Коннектикута, практиковал настолько широко, что, если бы не его более выдающийся титул в штате, его помнили бы как Доктора. Тот факт, что он практиковал в другой колонии, по большей части мало что меняет в ценности записей, которые у нас есть о его медицинском опыте, которые, к счастью, сохранились и дают довольно ясное представление, по всей вероятности, о том, как лечили пациентов в Массачусетсе, когда они попадали в умные и несколько образованные руки вскоре после середины семнадцатого века:

Передо мной, пока я пишу, находится рукописная коллекция медицинских случаев, леченных им и записанных в то время его собственной рукой, которая была доверена мне нашим президентом, его потомком.

Они обычно помечены Хартфордом и охватывают период с 1657 по 1669 год. Из этих рукописей и из писем, напечатанных в бумагах Уинтропа, опубликованных нашим Обществом, я попытался получить некоторое представление о практике губернатора Джона Уинтропа-младшего. Ученый глаз мистера Пулсифера, несомненно, помог бы мне, как это было в других случаях; но я рискнул в этот раз попытаться найти свой собственный путь среди иероглифов этих старых страниц. Путем тщательного сравнения многих рецептов и с помощью Шродера, Салмона, Калпепера и других старых составителей я расшифровал многие из его трудных абзацев с их таинственными рецептами.

Губернатор использовал ряд простых средств, дорогих сердцу древних женщин, — девясил, бузину, полынь, анис и прочее; но он также использовал определенные минеральные средства, которые почти всегда обозначает их древними символами или именем, которое должно было оставить их тайной для вульгарной публики. Я теперь готов раскрыть мистические секреты благодетельного искусства губернатора, которое сделало так много добрых и великих, а также так много бедных и зависимых людей его должниками — по крайней мере, в их простодушной вере — за их здоровье и их жизни.

Его великим средством, которое он давал чаще, чем любое другое, была селитра; которую он назначал в дозах по двадцать или тридцать гран для взрослых и по три грана для младенцев. Корь, колики, ишиас, головная боль, головокружение и многие другие недуги — все они лечились, и, надеюсь, улучшались, селитрой; довольно безопасное лекарство в умеренных дозах, которое вряд ли заставит доброго губернатора бодрствовать по ночам, размышляя, не убьет ли оно, если не вылечит. Мы можем сказать то же самое о спермацете, который он, по-видимому, считал «самым верным средством на земле» от внутренних ушибов и часто прописывал после падений и подобных травм.

Одним из следующих средств по частоте, которые он имел обыкновение давать, была (вероятно, потогонная) сурьма; мягкая форма этого очень активного металла, которая, какой бы мягкой она ни была, оставляла у его пациентов очень часто довольно сильное убеждение, что они принимали что-то, что им не совсем подходило. Время от времени он давал немного железа, серы или каломели, но очень редко; иногда — хорошую, честную дозу ревеня или ялапы; вкус жгучего хрена, чаще — согревающего гваякового дерева; иногда — обезболивающее в виде митридата — знаменитого старого снадобья, которое обязано своей добродетелью соку мака; [Это средство, которое бостонский священник пытался упростить. См. Electuarium Novum Alexipharmacum, преподобный Томас Харвард, лектор Королевской часовни. Бостон, 1732. Этот трактат находится в библиотеке нашего Общества.] очень часто — безвредный порошок коралла; реже — инертный рецепт приятной амбры; и (позвольте мне сказать это тихо, в пределах возможной слышимости его уважаемого потомка), дважды или чаще — будем надеяться, как последнее средство — электрорий из многоножек — мокриц, если мы должны дать им их простое английское название. Один или два других рецепта из многих непроизносимых, которые позорили фармакопею семнадцатого века, можно найти, но только в очень редких случаях, в выцветших символах рукописи.

Отчеты превосходного губернатора о болезнях настолько кратки, что мы получаем лишь самое общее представление о недугах, от которых он прописывал лекарства. Корь и ее последствия поначалу более заметны, чем любое другое заболевание, но обычные недуги обоих полов и всех возрастов, по-видимому, попадали под его исцеляющую руку. Лихорадка и озноб, по-видимому, были частым явлением.

Его опубликованная переписка показывает, что многие известные люди общались с ним как его пациенты. Роджер Уильямс просит немного его лекарства для дочери миссис Уикс; достопочтенный Джон Хейнс получает его порошки; беспокойный капитан Андерхилл хочет «немного белого купороса» для своей жены и что-то, чтобы вылечить невралгию подруги его жены (думаю, муж подруги его жены предпочел бы, чтобы это было прислано через руки миссис Андерхилл, а не через руки галантного и словоохотливого капитана); и благочестивый Джон Дэвенпорт говорит, что его жена «приняла только половину одного из порошков» (которые, вероятно, содержали лекарство, которое он называл рубила), «но не могла вынести его вкуса и обескуражена принимать еще»; и уважаемый Уильям Лит просит еще порошков для своей «бедной маленькой дочери Грацианы», хотя ему было «трудно заставить ее принять их», нежный и, конечно, чувствительный ребенок, какой она была, угасающий и умирающий раньше времени, несмотря на все горькие вещи, которые она проглатывала, — Бог помоги всем маленьким детям в руках дозирующих врачей и воющих дервишей! Беспокойный Сэмюэль Гортон, ныне укрощенный бременем восьмидесяти двух лет, пишет столь трогательный отчет о своих недугах и выражает столь переполняющую благодарность за облегчение, которое он получил от рецептов губернатора, удивляясь, как «вещь столь малая по количеству, столь малая по запаху, столь малая по вкусу и столь малая по ощущению в действии, могла породить и принести такие эффекты», что мы раскаиваемся в нашем поспешном восклицании и благословляем память доброго губернатора, который принес облегчение изношенному телу нашего давно ушедшего брата, крепкого старого еретика из Род-Айленда.

Что это было за лекарство, которое так часто встречается в печатных письмах под названием «рубила»? Это явно секретное средство, и, насколько мне известно, оно еще не было разгадано. Я почти отчаялся, когда нашел то, что, по-видимому, является ключом к тайне. В огромном множестве рецептов, содержащихся в рукописях, большинство из которых написаны символами, я нахожу один, который я интерпретирую так:

«Четыре грана (потогонной) сурьмы, с двадцатью гранами селитры, с небольшим количеством соли олова, составляющие рубилу». Возможно, что-то добавлялось для окрашивания порошка в красный цвет, так как он постоянно говорит о «рубификации» или «виридации» своих рецептов; очень распространенная практика у тех, кто выписывает рецепты, когда их порошки выглядят слишком похоже на обычную соль или сахар.

Уэйтстилл Уинтроп, сын губернатора, «был искусным врачом», говорит мистер Сьюэлл в своей надгробной проповеди; «и щедро давал не только свой совет, но и свои лекарства для исцеления больных, которые, по благословению Божьему, были успешны для выздоровления многих». «Его сын Джон, член Королевского общества, называет себя «доктором Уинтропом» и упоминает один из своих рецептов в письме Коттону Мэзеру». Наш президент говорит мне, что в его семье, в пределах его собственной памяти, хранилась реликвия древнего мастерства в виде некой драгоценной глазной воды, которой покойный президент Джон Куинси Адамс приписывал редкую добродетель и которую он обычно получал от обладателя древнего рецепта.

Эти унаследованные рецепты часто бережно хранятся в семьях, я не сомневаюсь, на протяжении многих поколений. Когда я был еще в малом возрасте и время от времени страдал, как многие дети, от того, что один из моих школьных товарищей из Кембриджпорта называл «агером» — имея в виду зубную или лицевую боль, — я обычно получал облегчение от некоего пластыря, который в семье никогда не назывался иначе, как «Доктор Оливер».

Доктор Джеймс Оливер был моим прапрадедом, окончил университет в 1680 году и умер в 1703 году. Это, несомненно, был один из его нострумов; ибо нострум, как хорошо известно, означает не что иное, как наше собственное или мое собственное особое лекарство, или иное владение или секрет, и врачи в старые времена имели обыкновение держать свои избранные рецепты при себе, как мы имели случай убедиться.

Несколько лет назад я нашел среди своих старых книг небольшую рукопись с пометкой «Джеймс Оливер. Эта книга начата 12 августа 1685 года». Это своего рода черновая бухгалтерская книга, содержащая, среди прочего, рецепты для пациентов и плату за них, со встречными записями о покупке лекарств и других делах. Доктор Оливер практиковал в Кембридже, где можно увидеть его гробницу с надписями и скульптурными фигурами, которые выглядят скорее как Диана Эфесская, как она приведена в словаре Кальме, чем как ангелы, допущенные в хорошее общество здесь или где-либо еще.

Я не нахожу никаких конкретных записей о том, от чего страдали его пациенты, но я тщательно выписал упомянутые им средства и обнаружил, что они составляют весьма солидный каталог. Помимо обычных простых средств — бузины, петрушки, фенхеля, шафрана, змеиного корня, полыни — я нахожу Elixir Proprietatis, с другими эликсирами и кордиалами, как будто он предпочитал согревающие лекарства; но он призывал на помощь некоторые из более энергичных средств, включая железо и, вероятно, ртуть, так как он купил два фунта ее за один раз.

Самый интересный пункт — его счет к наследникам Сэмюэля Пэсона из Роксбери за услуги во время его последней болезни. Он лечил этого джентльмена — ибо таким он должен был быть, судя по количеству лекарств, которые он принимал и за которые платили его наследники, — с 4 июня 1696 года по 3 сентября того же года, три месяца. Я замечаю, что он берет плату за визиты, а также за лекарства, что не является случаем в большинстве его счетов. Он начинает атаку ветрогонным призывом к висцеральной совести, продолжает ее хорошими сильнодействующими средствами от водянки — как, полагаю, назвали бы эту болезнь — и заканчивает ободряющей дозой нашатырного спирта и железа.

Предметом честной гордости его потомка является то, что его счет, который был честно оплачен, как кажется, был почетно заработан, составил солидную сумму в семь фунтов и два шиллинга. Позвольте мне добавить, что он неоднократно прописывает пластырь, один из которых, весьма вероятно, был тем самым «Доктором Оливером», который успокаивал мои младенческие горести, и за который, краснея, должен сказать, мой почитаемый предок получил от Гудмана Хэнкока мучительно скудную сумму в ноль фунтов, ноль шиллингов и шесть пенсов.

Я проиллюстрировал практику первого столетия на основе двух изученных мною рукописей, как дающих беспристрастное представление о ее повседневных методах. Губернатор, Иоганнес Секундус, справедливо помнить, был врачом-любителем, в то время как мой предок был профессиональным врачом. Сравнивая их методы лечения со многими научными глупостями, все еще преобладающими в Старом Свете, и еще больше с экстраординарными теологическими суевериями общества, в котором они жили, мы найдем причину, я думаю, считать искусство исцеления находящимся в сравнительно достойном состоянии в течение первого столетия Новой Англии.

В дополнение к доказательствам методов лечения, предоставленным процитированными мною рукописями, я прилагаю следующий документ, на который обратил мое внимание доктор Шертлефф, наш нынешний мэр. Это письмо, оригинал которого можно найти в томе lxix, стр. 10 «Архивов», хранящихся в Капитолии в Бостоне. Будет видно, что то, что требовалось хирургу, состояло главным образом из опиатов, стимуляторов, слабительных, пластырей и материалов для повязок. Сложные и разнообразные формулы уступили место более простым и часто более эффективным формам тех же средств; но список и способ его составления являются доказательствами здравого смысла и образования хирурга, который, можно отметить, был в такой спешке, что пренебрег всеми знаками препинания. Он вполне мог спешить, так как в тот самый день, когда он писал, большое войско индейцев — предположительно шесть или семь сотен — появилось перед Хэтфилдом; и двадцать пять решительных молодых людей из Хэдли, из которого он писал, переправились через реку и прогнали их.

ХЭДЛИ, 30 мая 76 г.

Мистеру РОУСОНУ, ст.

То, что мы получили от То: Хоуи в прошлом месяце, не является главной из наших нужд, как вы имеете любовь к бедным раненым, я молю, пусть мы не будем нуждаться в этих следующих лекарствах, если у вас нет быстрой доставки их, я молю, пришлите специально, это те вещи, упомянутые в моем предыдущем письме, но чтобы предотвратить будущие ошибки, я написал их полностью, мы имеем большую нужду, с величайшей поспешностью и скоростью, пусть мы будем снабжены. Сэр, ваш слуга УИЛЛ ЛОКС.

(На обороте)

Письмо мистера Локса, полученное от губернатора 13 июня, и ознакомил Совет с ним, но не смог получить ничего, что можно было бы отправить в ответ на него. 13 июня 1676 г.

Я дал некоторое представление об основных средствах, используемых нашими ранними врачами, которые были как галеновыми, так и химическими; то есть растительными и минеральными. Они, конечно, использовали обычные возмущающие средства, которые, как говорит Монтень, являются главной опорой их ремесла. Были, несомненно, отдельные практикующие врачи, которые использовали специальные средства с исключительной смелостью и, возможно, успехом. Мистер Элиот упоминается в письме Уильяма Лита Уинтропу-младшему как находящийся под ртутным воздействием мистера Гринленда. Последний был, вероятно, одним из таких специалистов.

Существует еще один класс средств, который, по-видимому, использовался время от времени, но в целом настолько мало заметен, что подразумевает изрядную долю здравого смысла среди практикующих врачей по сравнению с суевериями, преобладающими вокруг них. Я сказал, что застал доброго губернатора время от времени прописывающим электрорий из многоножек; но он полностью оправдан почти невероятным фактом, что они сохранялись в фармакологии так долго, как до публикации «Циклопедии» Риса, где мы находим указания, ранее данные Коллегией Эдинбурга для их приготовления. Один или два раза мы обнаружили, что он допускал еще более сомнительные статьи в свою фармакологию; делая это, я с сожалением должен сказать, что он мог ссылаться на авторитетный и ученый источник. Но эти случаи являются очень редкими исключениями в медицинской практике многих лет, которая в целом весьма достойна, учитывая время и обстоятельства.

Некоторые средства сомнительного, хотя и не отвратительного характера, по-видимому, время от времени использовались ранними практиками, но они были такими, которые все еще имели поддержку медицинской профессии. Губернатор Джон Уинтроп, первый, посылает за восточно-индийским безоаром вместе с другими товарами, за которыми он пишет. Губернатор Эндикотт посылает ему тот, который он получил от мистера Хамфри. Надеюсь, он был подлинным, ибо они бесчестно обманывали в вопросе этого конкремента, который должен выходить из желудка животного, но реальная история которого напоминает то, что иногда рассказывают о современных сосисках.

Существует знаменитое судебное дело времен Якова I, в котором ювелир продал на сто фунтов стерлингов того, что он называл безоаром, который оказался фальшивым, и покупатель получил вердикт против него. Губернатор Эндикотт также посылает Уинтропу рог единорога, который был собственностью некой миссис Беггарли, которая, несмотря на свою фамилию, кажется, была богата медицинскими знаниями и имуществом. Знаменитый Томас Бартолинус написал трактат о достоинствах этого сказочно звучащего средства, который был опубликован в 1641 году и переиздан в 1678 году.

«Сурьмяная чаша», сосуд для питья, сделанный из этого металла, который, подобно нашим чашам из дерева квассии, мог наполняться и опорожняться во веки веков, не исчерпывая своих достоинств, упоминается Мэтью Крадоком в письме к старшему Уинтропу, но в сомнительном ключе, так как считалось, говорит он, что она сократила дни сэра Натаниэля Рича; и сам Уинтроп, как я думаю, ссылается на ее использование, называя ее просто «чашей». Сурьмяная чаша включена в опись имущества Сэмюэля Сибери, который умер в 1680 году, и оценена в пять шиллингов. В библиотеке нашего Общества есть трактат под названием «Универсальное средство, или достоинства сурьмяной чаши, Джоном Эвансом, священником и проповедником Слова Божьего, Лондон, 1634».

Еще одно специальное средство заслуживает внимания из-за своего местного происхождения. Я не знаю, когда корень Калвера, Leptandra Virginica нашей Национальной фармакопеи, стал известен, но Коттон Мэзер, написавший в 1716 году Джону Уинтропу из Нью-Лондона, говорит о нем как о знаменитом для лечения чахотки и желает получить его через его посредничество для Кэтрин, своей старшей дочери. Он получает его и дает «бедной девице», которая угасает, как он говорит, и которая умирает в следующем месяце — тем скорее, я почти не сомневаюсь, из-за этого неопределенного и насильственного препарата, которым назойливый педант мучил ее в том духе благонамеренного, но беспокойного шарлатанства, которое не могло прикоснуться ни к чему, не наделав вреда, даже к цитате, и все же в конце концов оказалось средством принесения великого благословения нашему сообществу, как мы увидим позже; так Провидение использует наши самые тщеславия и немощи для своих мудрых целей.

Внешне я нахожу, что практикующие врачи, на которых я главным образом полагался, использовали пластыри Парацельса, донника, диахилона и, вероятно, диафоеникона, все хорошо известные старым фармакопеям, а некоторые из них и современным — не говоря уже о «моей желтой мази» губернатора Джона, второго, за составом которой мы должны обратиться к его уважаемому потомку.

Авторы, которых я нахожу процитированными, — это «Хирургия» Барбетта, «О подагре» Камерариуса и Вехерус, о всех которых можно найти заметки на страницах Галлера и Вандерлиндена; также «Хирургия» Рида и «Практика медицины и анатомии» Николаса Калпепера, последняя как принадлежавшая Сэмюэлю Сибери, хирургу, упомянутому ранее. Николас Калпепер был хитрым шарлатаном и таким же наглым плутом, как любой, кто прописывал лекарства от колик; но очень хорошо знал, что делает, и с большой энергией травит Коллегию. Копия знаменитой «Анатомии» Спигелиуса в Бостонской Атенее имеет написанные в ней имена Инкриза и Сэмюэля Мэзеров и, несомненно, была рано изучена юным Коттоном, который ссылается на необычную смерть великого анатома среди своих любопытных историй в «Magnalia» и цитирует его среди почти сотни авторов, которых он приводит в своей рукописи «Ангел Бетесды». «Книги и инструменты доктора Джона Кларка с несколькими хирургическими материалами в шкафу» были оценены в его описи в шестьдесят фунтов; доктор Мэтью Фуллер, умерший в 1678 году, оставил библиотеку, оцененную в десять фунтов; и хирургический сундук и лекарства, оцененные в шестнадцать фунтов.

Здесь мы оставляем первое столетие и все попытки каких-либо дальнейших подробных отчетов о медицине и ее практикующих врачах. Необходимо вкратце взглянуть на то, что происходило в Европе в течение последней части этого столетия, первая четверть которого была прославлена в истории медицинской науки открытием кровообращения.

Чарльз Барбейрак, протестант по вероисповеданию, был практикующим врачом и преподавателем медицины в Монпелье. Его вероисповедание мешало ему получить должность; но молодые люди следовали его инструкциям с энтузиазмом. Религиозная и научная свобода скрещиваются, пока не становится трудно отличить семью одного от семьи другого. Барбейрак выбросил за борт старые сложные медицинские снадобья фармакопей, как его церковь освободилась от папистских церемоний.

Среди студентов, которые следовали его инструкциям, были два англичанина: один из них, Джон Локк, впоследствии автор «Опыта о человеческом разумении», на три года моложе своего учителя; другой, Томас Сиденхэм, на пять лет старше. Оба вернулись в Англию. Локк, чьи медицинские знания засвидетельствованы Сиденхэмом, имел удачу составить правильное мнение о болезни, от которой страдал граф Шефтсбери, что привело к операции, спасшей ему жизнь. Менее удачным был его опыт с некой ancilla culinaria virgo — что, боюсь, в те дни перевели бы как кухонная девка, а не леди кулинарного департамента, — которая выставила его вон после того, как он ей надоел, и вызвала другого практикующего врача. [Локк и Сиденхэм, стр. 124. Джон Браун, доктор медицины. Эдинбург, 1866.] Это помогло, возможно, испортить многообещающего врача и сделать бессмертного метафизика. Во всяком случае, Локк отложил профессиональный парик и трость и занялся другими исследованиями.

Имя Томаса Сиденхэма столь же выдающееся в истории медицины, как имя Джона Локка в философии. Как Барбейрак был в оппозиции к установленной религии, как Локк занял рациональную сторону против ортодоксального епископа Стиллингфлита, так и Сиденхэм пошел с Парламентом против Карла и никогда не был принят в члены Коллегией врачей, которая после его смерти поместила его бюст в своем зале рядом с бюстом Харви.

То, что Сиденхэм сделал для медицины, вкратце заключалось в следующем: он тщательно изучал течение болезней, особенно в зависимости от конкретного сезона; пациентам с лихорадкой он давал воздух и охлаждающие напитки, вместо того чтобы удушать и нагревать их с идеей выпотевания болезни; он прописывал верховую езду чахоточным; он, как и его учитель, использовал немногие и сравнительно простые средства; он не давал никакого лекарства вообще, если считал, что оно не нужно, а оставлял все как есть. Он был, короче говоря, разумным человеком, который применял свой здравый смысл к болезням, которые он изучал с лучшим светом науки, который мог получить.

Влияние реформы, которую он ввел, должно было в той или иной степени ощущаться в этой стране, но не сильно до начала восемнадцатого века, так как его великий труд был опубликован только в 1675 году, и то на латыни. Я очень сильно подозреваю, что в простой практике врачей нового сообщества было не так много того, что нужно было реформировать, как в практике ученых шишек «Коллегии», которые слишком высоко ценили свои средства пропорционально их сложности и экстравагантным и фантастическим ингредиентам, которые шли на их изготовление.

В течение памятного столетия, которое породило и вынесло Революцию, медицинская профессия дала великие имена нашей истории. Но Джон Брукс принадлежал штату, а Джозеф Уоррен принадлежит стране и человечеству, и говорить о них вывело бы меня за пределы моей ограниченной темы. Было бы мало удовольствия останавливаться на имени Бенджамина Черча; а что касается медицинских политиков, таких как Элиша Кук в начале века или Чарльз Джарвис, лысый орел Бостона, в его поздние годы, была ли их практика героической или нет, их пациенты были, ибо смел тот человек, который доверяет тому, кто произносит речи и улещивает избирателей, вмешиваться во внутреннюю политику своей телесной республики.

Одно великое событие выделяется в медицинской истории этого восемнадцатого века; а именно, введение практики инокуляции от оспы. Шесть эпидемий этого недуга посетили Бостон в течение ста лет. В церквях просили молитв за более чем сотню больных в один день, и это много раз. Около тысячи человек умерли за двенадцать месяцев, как нам говорят, и, как мы можем сделать вывод, главным образом по этой причине.

В 1721 году эта болезнь, после девятнадцатилетнего перерыва, снова появилась как эпидемия. В том году Коттон Мэзер, просматривая, как было у него в обычае, весь печатный корм, который попадал в пределы досягаемости его вечно жующих жвал, наткнулся на описание инокуляции, как она практиковалась в Турции, содержащееся в «Философских трудах». Он говорил об этом нескольким врачам, которые мало обращали внимания на его рассказ; ибо они знали его медицинские причуды и, вероятно, были утомлены, как мы говорим сегодня, многие из них, слушая его «Ангела Бетесды» и пресыщены его размышлениями о Nishmath Chajim.

Преподобный Мэзер — я использую способ выражения, который он часто употреблял, говоря о своих уважаемых братьях — преподобный Мэзер был прав на этот раз, а непочтительные врачи, которые смеялись над ним, были неправы. Только один из них оспаривает его притязание на то, что он дал первый импульс практике в Бостоне. Вот что говорит этот человек: «Оспа распространилась в Бостоне, Новая Англия, 1721 г., и преподобный доктор Коттон Мэзер, воспользовавшись этими сообщениями от доктора Уильяма Дугласа (то есть автора этих слов); тайно, без ведома своего информатора, чтобы получить честь новомодной идеи, ставит неустрашимого оператора за работу, и в этой стране около 290 человек были инокулированы».

Все это не лишило Коттона Мэзера заслуги в предложении, а смелого и умного врача — чести в осуществлении новой практики. Двадцать седьмого июня 1721 года Забдиэль Бойлстон из Бостона инокулировал своего единственного сына от оспы — первого человека, когда-либо подвергшегося этой операции в Новом Свете. История о яростном сопротивлении введению практики; о том, как Бойлстона травили толпой, а в окно Мэзера бросили ручную гранату; о том, как Уильям Дуглас, шотландец, «всегда уверенный и иногда точный», как о нем метко сказали, сразу же обесценил практику и попытался получить кредит за предложение ее, и как Лоуренс Далхонд, француз, свидетельствовал о ее разрушительных последствиях; о том, как Эдмунд Мэсси, лектор в Сент-Олбансе, проповедовал против греховной попытки изменить ход природы самонадеянным вмешательством, которое он оставил бы атеисту и насмешнику, язычнику и неверующему, в то время как вопреки его проповеди, позже перепечатанной в Бостоне, многие из наших священнослужителей Новой Англии смело встали на защиту практики — все это было рассказано так хорошо и так часто, что я избавлю вас от деталей. Противопоставьте этот добрый намек Коттона Мэзера тому его письму Джону Ричардсу, рекомендующему поиск ведьминых меток и применение водного испытания, что означает бросьте свою бабушку в воду, если у нее есть родинка на руке; — если она всплывет, она ведьма и должна быть повешена; если она утонет, Господь помилуй ее душу!

Так Америка получила это великое открытие, которому суждено было спасти тысячи жизней, через Бостон, из рук одного из наших собственных врачей Массачусетса.

1735 год стал печально памятным из-за эпидемии ужасной болезни, известной как «горловая немочь» и рассматриваемой многими как то же самое, что и наша «дифтерия». Доктор Холиок полагает, что более широкое использование ртутных препаратов при воспалительных заболеваниях берет начало со времени их применения при этой болезни, в которой они, как считалось, оказались особенно полезными.

В какой-то момент в течение этого столетия медицинская практика остановилась на четырех средствах как на своей главной опоре. Я должен повторить случай, который я описал в другом из этих эссе. Когда доктор Холиок почти семьдесят лет назад принял молодого мистера Джеймса Джексона в качестве своего ученика, он показал ему внушительный набор бутылок, банок и ящиков в своем кабинете, а затем назвал те четыре средства, о которых идет речь, как более важные, чем все остальные вместе взятые. Это были «ртуть, сурьма, опиум и перуанская кора». Сомневаюсь, чтобы кто-либо из них помнил, что почти семьдесят лет назад, в 1730 году, доктор Уильям Дуглас, спорщик-шотландец, упоминал те же самые четыре средства в посвящении к своему сварливому эссе об инокуляции как самые важные в руках врачей его времени.

В «Трудах» этого Общества за 1863 год есть очень приятная статья покойного доктора Эфраима Элиота, дающая отчет о ведущих врачах Бостона в последней четверти прошлого века. Имена Ллойда, Гардинера, Уэлша, Рэнда, Балфинча, Дэнфорта, Джона Уоррена, Джеффриса — все они знамениты в местной истории и увековечены в наших медицинских биографиях. По крайней мере, один из них, по-видимому, был более широко известен не только как один из первых воздухоплавателей, но и как исследователь почти столь же опасной области медицинской теории. Доктор Джон Джеффри, первый этого имени, считается Бруссе лидером медицинского мнения в Америке, о чем он упоминает в своем знаменитом «Examen des Doctrines Medicales».

Два великих движения произошли в этом восемнадцатом столетии, эффект которых главным образом ощущался в наше время; а именно: создание Массачусетского медицинского общества и основание Медицинской школы Гарвардского университета.

Третий век нашей медицинской истории начался с внедрения второго великого медицинского открытия Нового времени — я могу сказать, всех времен до этой даты — снова через Бостон, если мы считаем университетский городок его пригородом, и снова одним из наших массачусетских врачей. В июле 1800 года доктор Бенджамин Уотерхаус из Кембриджа подверг четырех своих собственных детей новому процессу вакцинации — первым вакцинированным лицам, подобно тому как сын доктора Забдиэля Бойлстона был первым человеком, привитым в Новом Свете.

Незадолго до завершения первой половины этого столетия, осенью 1846 года, великое открытие вышло из Массачусетской больницы общего профиля, которое вернуло долг Америки науке Старого Света и даровало бессмертие месту своего происхождения в памяти и сердце человечества. Произвольное создание временной нечувствительности — tuto, cito, jucunde, безопасно, быстро, приятно — является одним из тех триумфов над немощами нашего смертного состояния, которые навсегда меняют облик жизни. Риторика не может добавить ничего к его славе; благодарность и гордость, дозволенная человеческой слабости, что наш Вифлеем был выбран местом рождения этого нового воплощения божественного милосердия, — это все, для чего мы пока можем найти место.

Нынешний век стал свидетелем создания всех тех великих благотворительных учреждений для лечения болезней тела и разума, которые наш штат и наш город имеют право считать одними из главных украшений своей цивилизации.

Прошлый век мог предложить очень мало в нашем штате в плане медицинской литературы. Достойные люди, которые заботились о наших дедах и прадедах, подобно героям Революции, сражались (с болезнями), пускали кровь (своим пациентам) и умирали (вопреки своим собственным средствам); но их имена, когда-то знакомые, слышны лишь изредка. Почитаемые в свое время, не забытые несколькими одинокими исследователями прошлого, их воспоминания сладко засыпают в объятиях терпеливой старой няньки, чья «черная капля» является безотказным болеутоляющим для беспокойных поколений людей. За исключением оживленной полемики по поводу инокуляции и разрозненных статей в журналах, у нас не так много ценного за тот долгий период в виде медицинских записей.

Но в то время как проблема прошлого века заключается в поиске авторов для упоминания, проблема нынешнего состояла бы в том, чтобы назвать всех, кого мы находим. Из них лишь немногие претендуют на бесспорное превосходство.

Натан Смит, родившийся в Рехоботе, штат Массачусетс, выпускник Медицинской школы нашего университета, совершил великую работу для развития медицины и хирургии в Новой Англии своими трудами в качестве преподавателя и автора, большую, как утверждают некоторые, чем когда-либо была сделана кем-либо другим. Двое Уорренов нашего времени оставили обширный и постоянный отчет о самой широкой хирургической практике. Джеймс Джексон не только воспитал целое поколение своими уроками мудрости, но и завещал некоторые из наиболее ценных результатов своего опыта тем, кто пришел после него, в серии писем, удивительно приятных и добрых, а также поучительных. Джон Уэр, проницательный и осторожный, серьезный и рассудительный, написал два замечательных эссе, которые навсегда связали его имя с двумя важными болезнями, на которые он пролил новый свет своими оригинальными наблюдениями.

Я должен пойти наперекор скромности живущих, упомянув о многих важных вкладах в медицинскую науку доктора Джейкоба Бигелоу, и особенно о его дискурсе о «самоограничивающихся болезнях» — обращении, которое можно прочитать за один час, но влияние которого будет ощущаться в течение столетия.

И профессия не простила бы мне, если бы я забыл упомянуть восхитительный музей патологической анатомии, созданный почти полностью руками доктора Джона Барнарда Светта Джексона и проиллюстрированный его собственным печатным описательным каталогом, справедливо названным выдающимся профессором Пенсильванского университета самым важным вкладом, который когда-либо был сделан в этой стране в область, к которой он относится.

Когда мы смотрим на литературу о психических заболеваниях, как это видно в отчетах больниц и специальных трактатах, мы можем упомянуть имена Уаймана, Вудворда, Бригама, Белла и Рэя, все из которых либо являются уроженцами Массачусетса, либо поставлены во главе ее учреждений для лечения душевнобольных.

Мы имеем право претендовать также на того, кто известен во всем цивилизованном мире как филантроп, а для нас — как горожанин и выпускник нашей собственной Медицинской школы, доктор Сэмюэл Гридли Хау, наставник и благодетель великого множества тех, кто родился в мире внутренней или внешней тьмы.

Я не могу обойти молчанием участие, принятое нашими собственными врачами в тех санитарных движениях, которые с каждым годом приобретают все большее значение. Две болезни особенно привлекли внимание, превыше всех остальных, в отношении их причин и профилактики: холера, «черная смерть» девятнадцатого века, и чахотка, «белая чума» Севера, обе из которых были добросовестно изучены и описаны врачами нашего собственного штата и города. Развитие медицинских и хирургических специальностей, которое быстро становится повсеместным, начинает проявлять свои эффекты в литературе профессии, которая с каждым годом становится богаче оригинальными наблюдениями и исследованиями.

К этим благодетелям, которые трудились для нас на своем мирном поприще, мы должны добавить благородную армию хирургов, которые отправились вместе с солдатами, сражавшимися в битвах своей страны, разделяя многие из их опасностей, нередко становясь жертвами усталости, болезней или смертоносных залпов, которым они часто подвергали себя при исполнении своих обязанностей.

Приятные биографии достопочтенного доктора Тэчера и достойного и добросердечного собирателя, доктора Стивена У. Уильямса, который пришел после него, наполнены именами людей, которые хорошо послужили своему поколению и покоятся от своих трудов, сопровождаемые благословением тех, ради кого они переносили труды и усталость, неотделимые от их призвания. Трудолюбивый, умный сельский врач особенно заслуживает благодарности своего собственного поколения, ибо он редко оставляет какой-либо постоянный след в литературе своей профессии. Книги трудно достать; больницы, которые всегда являются центрами интеллекта, удалены; глубоко образованные и выдающиеся люди разделены большими расстояниями; а долгие поездки, хотя и благоприятны для размышлений, отнимают много времени, которое в противном случае могло бы быть отдано трудам в кабинете. Так получается, что люди способные и с огромным опытом, как, например, покойный доктор Твитчелл, создают себе великую и заслуженную репутацию, становятся оракулами больших округов, и все же не оставляют ничего, или почти ничего, чем их имена могли бы быть сохранены от полного забвения.

Еще один или два факта заслуживают упоминания, как показывающие готовность нашего медицинского сообщества принимать и усваивать любую важную идею или открытие. Новая наука гистология, как она теперь называется, была впервые полностью представлена профессии этой страны переводом великого труда Биша «Общая анатомия» покойным доктором Джорджем Хейвордом.

Первой работой, напечатанной в этой стране об аускультации — том чудесном искусстве обнаружения болезни, которое, так сказать, прорубает окно в груди, через которое можно видеть жизненно важные органы, — было руководство, опубликованное анонимно «Членом Массачусетского медицинского общества».

Теперь мы в некоторой степени готовы взвесить послужной список медицинской профессии в Массачусетсе и вынести о нем свое суждение. Но чтобы воздать должное первому поколению практиков, мы должны сравнить то, что мы знаем об их лечении болезней, с состоянием этого искусства в Англии и суевериями, которые они видели повсюду вокруг себя в других областях знаний или верований.

Английская медицинская литература, должно быть, находилась в довольно плачевном состоянии, когда Сиденгам рекомендовал сэру Ричарду Блэкмору «Дон Кихота» для профессионального чтения. Фармакопея Колледжа была нагружена самыми абсурдными сложными смесями, одна из самых комплексных из которых (та самая, которую преподобный мистер Харвард, «лектор Королевской часовни в Бостоне», пытался упростить) не была отменена до 1801 года. Сэр Кенелм Дигби разыгрывал свои фантастические трюки с симпатическим порошком и учил губернатора Уинтропа-второго, как лечить лихорадку и озноб, что некоторым может быть интересно узнать: «Обрежьте ногти пациента; положите обрезки в маленький мешочек, повесьте мешочек на шею живого угря и поместите его в кадку с водой. Угорь умрет, а пациент выздоровеет».