«McClure's Magazine, Том 1, № 6, ноябрь 1893»

Иногда Патти поет на концертах в своем театре. Всю свою жизнь она берегла свой голос для публики; она никогда не истощала его, придумывая избыток развлечений для своих личных друзей. Поэтому большинство представлений в маленьком театре являются пантомимическими. Хотя Патти казалась мне всегда напевающей и поющей, пока я был в замке, все же не было ничего из порядка «выступления» в том, что она делала. Она просто ходила, тихо напевая по дому, или присоединяясь к нашим хорам, как счастливая девушка.

Я помню, что однажды утром, пока дюжина из нас сидела в тени террасы, дамы со своим рукоделием, джентльмены со своими книгами и сигарами, мы услышали из открытых окон над нами взрыв песни, полнозвучный, как у птицы. Это было во всем мире, как ноты английского жаворонка, который всегда поет в своего рода славном экстазе, когда он поднимается и поднимается в воздухе, тем веселее, чем выше он взбирается, пока не изливает со своей невидимой высоты ливень радостной песни. Никто из нас не пошевелился. La Diva думала, что мы далеко в долине, где мы планировали экскурсию, но мы отложили проект на более прохладный день. Мы боялись потревожить мадам, поэтому мы хранили молчание и слушали. Наш невидимый артист, казалось, суетился вокруг своего будуара, напевая, когда она порхала, выхватывая такт или два из этой оперы и той, наслаждаясь фрагментом баллады и трелями нескольких гамм, как мой друг жаворонок. Вскоре она перестала, и мы собирались пошевелиться, когда она начала петь «Comin’ Thro’ the Rye». Она была одна в своей комнате, но она пела так славно, как будто для аудитории из десяти тысяч человек в Альберт-холле. Неподозревающая группа слушателей на террасе выскользнула из-под собственного контроля и перешла к энергичному рукоплесканию и крикам восторга.

АНГЛИЙСКАЯ БИЛЬЯРДНАЯ.

«О, о, о!» — сказал птицеподобный голос сверху.

Мы посмотрели вверх и увидели Патти, выглядывающую из окна.

«О, — сказала она, — я не могла помочь этому, действительно, я не могла. Я так счастлива!»

За обедом мадам предложила развлечение в театре на вечер. У нас должна была быть «Камилла» в пантомиме.

Она убедила месье Николини быть Арманом Дювалем. Николини никогда не заботился о том, чтобы играть в маленьком театре, но теперь он согласился сделать свой дебют как пантомимист, и он оказался мастером искусства. Он изучил его, на самом деле, в Консерватории, когда, будучи молодым человеком, он учился для сцены. «В те дни, — говорит он, — изучение пантомимы было частью обучения актера. Жаль, что это не так сейчас».

Подготовка к пантомиме шла полным ходом. Среди гостей было несколько способных любителей. Представление началось вскоре после десяти вечера на следующий день. Несколько музыкантов были привезены из Суонси. Дюжина джентльменов, спешно вызванных из долины, те из нас, гостей, кто не был занят в пантомиме, а также галерка, заполненная крестьянами и слугами, составили аудиторию. Мы показали «Даму с камелиями» в пяти актах пантомимы, и в целом это было превосходное и запоминающееся представление. Разумеется, мадам Патти и ее муж сорвали все лавры. После спектакля был ужин, и солнечный свет проник в долину Суонси спустя два часа после того, как мы разошлись.

СИНЬОР НИКОЛИНИ.

После пантомимы я сказал Патти: «Кажется, вы не верите, что смена рода деятельности — лучший отдых. Мне кажется, вы работаете на репетициях и выступлениях в своем маленьком театре так же усердно, как если бы были на гастролях».

«Не совсем так. К тому же это не работа, это игра, — ответила удивительная маленькая женщина. — Я обожаю театр. И потом, в актерском мастерстве всегда есть чему поучиться. Я нахожу эти пантомимы не только очень приятными, но и весьма полезными».

Каждый день около трех часов дня Патти и ее гости отправляются на прогулку: небольшая процессия ландо и бричек с грохотом катится по гладким проселочным дорогам. Сразу видно, что это земля Патти. Жители коттеджей выходят к дверям, чтобы поприветствовать ее Мелодичное Величество, а все деревенские дети выбегают навстречу и шлют воздушные поцелуи. «О, милые мои!» — воскликнула добросердечная певица однажды днем, когда мы ехали в деревню Истрадгинлайс (они произносят это как «Ист-раг-дун-лас»). — «Я хотела бы построить еще один замок, поселить туда всех этих малюток и позволить им жить там среди музыки и цветов!» И я верю, что она немедленно отдала бы распоряжение о строительстве такого замка, будь поблизости хоть один строитель.

УГОЛОК В ПАРКЕ. ПОДВЕСНОЙ МОСТ.

По дороге домой Патти пообещала мне «сюрприз» на вечер. Я гадал, что бы это могло быть, и когда из-за того, что дамы не появлялись, джентльменам пришлось ждать их в гостиной к обеду, я был еще больше озадачен. Николини, чтобы скоротать время, показал нам некоторые трофеи мадам. Перечислить их невозможно, ибо замок Крейг-и-Нос подобен еще одному музею Южного Кенсингтона по количеству хранящихся в нем сокровищ. Каждая полка, стол и шкаф забиты подарками, которые мадам Патти получила со всех концов света: от монархов и миллионеров, принцев и крестьян, старых друзей и незнакомцев. Начнем с часов Марии-Антуанетты и закончим новыми портретами принца и принцессы Уэльских. Существует замечательная коллекция портретов королевских особ, подаренных мадам Патти выдающимися оригиналами по случаю ее бракосочетания с господином Николини. Фотографии «Великого старца политики» и «Великого старца музыки» покоятся бок о бок на маленьком столике, подаренном каким-то властителем. На портрете Гладстона стоит его автограф и надпись: «Con tanti e tanti complimenti»; на портрете Верди — его автограф и пылкое посвящение, написанное в Милане год назад. Всюду, куда ни глянь, короны, венки, редкий фарфор, картины, серебро — и я не знаю, что еще. Если бы кто-то решил сделать Патти подарок, имея при этом выкуп за короля, ему было бы трудно найти что-то, что стало бы для нее новинкой или показалось уникальным. У нее теперь есть все. Что до меня, то я бы сорвал розу в ее саду или собрал букет из живой изгороди, и это порадовало бы ее так же искренне, как если бы это была бесценная диадема. Она ценит мысль, побудившую к дарению, а не сам дар. Она никогда не забывает даже самого маленького доброго дела, совершенного ради нее. И она сама постоянно делает добро другим. Я слышал от валлийцев множество историй о ее щедрой благотворительности. А для своих друзей она — самая великодушная из женщин. Был один сырой, моросящий день, когда я гостил в Крейг-и-Носе. Мужчинам это было нипочем. Сырость не помешала их запланированным развлечениям. Но каждая дама надела какое-то драгоценное украшение, подаренное ей Патти тем утром — кольцо, брошь или браслет, в зависимости от случая. Ибо эта щедрая душа подумала, что ее прекрасные подруги будут разочарованы, не имея возможности выйти на улицу в тот день. Как она могла знать, что каждый в замке был рад дождю, потому что он означал еще несколько часов вместе с Патти?

«Сюрприз», о котором она говорила, вскоре стал очевиден. Дамы вошли в гостиную, облаченные в платья и драгоценности оперных героинь Патти. Сама Патти вошла последней, в белом наряде «Леоноры» с драгоценностями. Какой ужин у нас был в тот вечер — мы, мужчины, в строгих черно-белых «вечерних костюмах», сидели там с «Леонорой», «Дездемоной», «Маргаритой», «Рахилью», «Лючией», «Кармен», «Динорой» и, не знаю, сколькими еще! Никто, кроме Патти, не додумался бы до такого веселого маскарада или, додумавшись, не стал бы утруждать себя его организацией.

Разумеется, мы говорили о ее любимых оперных партиях, а затем о певцах, которых она знала. Она сказала, что была бы искренне рада снова услышать Марио и Гризи, или, если говорить о более поздних временах, Скальки и Энни Луизу Кэри. Поскольку последняя была американкой и моей подругой, я был рад услышать такую оценку от Королевы Песни. «Кэри и Скальки были двумя величайшими контральто, которых я когда-либо знала; и я пела с обеими. Я помню Энни Луизу Кэри как превосходную артистку и милую, благородную женщину». Я сказал «Браво!» в парламентской манере, а затем Патти добавила: «Теперь мы снова пойдем в театр. Там будет еще одно представление». Это было, вопреки всем ожиданиям, шоу «волшебного фонаря». Волшебный фонарь Патти, как и все остальное в Крейг-и-Носе, от ее пианино до любимого попугая, единственный в своем роде. Он способен давать, со всеми видами «механических эффектов», двухчасовое представление каждый вечер в течение двух месяцев, не повторяя ни одной сцены. Патти пригласила меня сесть рядом с ней и посмотреть на растворяющиеся виды. Мне показалось, что именно так сидят рядом с королевой во время «государственного приема» в Виндзоре. Здесь была Патти-Императрица, одетая как королева, в бриллиантовой короне, в окружении своей свиты из блестяще одетых дам и внимательных придворных джентльменов. И это было так в духе Патти — начать представление с серии американских видов и тихо напевать куплет «Home, Sweet Home», глядя на гавань Нью-Йорка с воображаемого парохода, идущего в порт.

ПРОСЦЕНИУМ ТЕАТРА КРЕЙГ-И-НОС.

На следующее утро я отправился из Крейг-и-Носа в Америку. Когда двуколку медленно тянули вверх по склону горы, «Звездно-полосатый флаг» приветствовал меня с башни замка, прощаясь, пока я покидал свой райский уголок.

НА БОРТУ ЛУГГЕРА.

Автор: «Q.»

Прошлой осенью в Трое скончались старик и его жена. Женщина ушла первой, а муж простудился у края ее могилы, когда стоял с непокрытой головой под проливным дождем. Рыхлая земля осыпалась под его ногами, просачиваясь сквозь щели и падая на крышку гроба. Две долгие ночи он лежал на кровати, не смыкая глаз, и прислушивался к этому звуку. Поначалу он звучал в его ушах постоянно, но позже он слышал его лишь временами, в паузах между приступами острой боли. На седьмой день он умер от плевропневмонии; а на десятый (в воскресенье) его похоронили. Ровно пятьдесят лет покойный был пастором Независимой часовни на холме и сложил с себя обязанности пастыря двумя годами ранее, в день своей золотой свадьбы. В связи с этим была произнесена надгробная речь, и молодой человек, его преемник, выбрал текстом из Второй книги Царств, 1:23: «Саул и Ионафан, любезные и согласные в жизни своей, не разлучились и в смерти своей». Будучи сам недавно женатым, он разразился дифирамбами в адрес неизменной привязанности и согласия покойной четы. «Поистине, — закончил он, — такие браки, как их, заключаются на небесах». И если бы они могли слышать, два тела на кладбище не стали бы возражать; но женщина, по обыкновению женщин, в глубине души оспорила бы утверждение молодого пастора.

Когда в конце 1839 года преподобный Сэмюэл Бак впервые посетил Трою, чтобы прочесть свою пробную проповедь в часовне Салем, он прибыл на фургоне Бонтиго поздно вечером в субботу и уехал обратно в Плимут в семь часов утра в понедельник. Ему едва исполнился двадцать один год, выглядел он еще моложе, и рвение его призвания было сильно в нем. Более того, он был охвачен нервной тревогой за успех своей проповеди; так что неудивительно, если он увез с собой лишь смутные и туманные впечатления о маленьком порте и прихожанах, сидевших под ним тем утром, внешне благочестивых, но на самом деле выискивающих ересь или любой признак слабости. Их впечатления, во всяком случае, были достаточно острыми. Они считали его удары по кафедре, отметили единственную ссылку на «оригинальный греческий язык», видели и запомнили румянец на его юном лице и блеск в глазах, когда он вколачивал доктрину искупления из первородного греха. Диаконы определили тему этих пробных проповедей и выбрали первородный грех, исходя из того, что хорошее начало — половина дела. Девушки в приходе заранее знали, что он не женат, и вышли из часовни, зная также, что глаза у него карие, что в волосах при определенном освещении есть рыжеватый оттенок, что один из его манжетов слегка обтрепан, а черный сюртук надет едва ли дюжину раз, и прочие мелочи. Они слонялись у дверей часовни, пока он не вышел в сопровождении диакона Сноудена, который уводил его на обед. В будние дни диакон был портовым смотрителем, а по воскресеньям позволял себе жареную утку на обед. Лиззи Сноуден шла по правую руку от отца. Она была слегка бледной блондинкой, высокой, с хорошим цветом лица и волосами, на которых, как ходили слухи, она могла сидеть, если бы захотела. Девушки наблюдали за молодым проповедником и его провожатыми, когда те спускались с холма, диакон говорил, а его дочь поворачивала голову в сторону, как будто ее интересовало только то, что находилось в той части мира, которая была справа от нее.

«Это чтобы показать ему большую косу, — прокомментировала одна из группы позади. — Он не может повернуть голову в эту сторону, чтобы она не оказалась у него перед глазами».

«А ее черты лица лучше смотрятся с левой стороны, как всем известно».

«Полагаю, если его выберут пастором, Лиззи его приберет к рукам», — сказала высокая, долговязая девушка. Она была ученицей портнихи и помолвлена с молодым жестянщиком. Отложив амбиции в отношении себя, она бросила это замечание как яблоко раздора.

«У Тенифера Хоскена есть шанс. Он сам светлокожий, а Лиззи слишком близка к его цвету. Как говорится, черный и белый — пара».

«Есть еще Сью Трегрейн. У нее будет больше денег, чем у любой из них, когда умрет ее отец».

«Что, выйти замуж за одну из Руана!» — насмешливо хихикнула говорившая.

«Почему нет?»

Единственным ответом было пожимание плечами. Руан — маленький городок, который смотрит на Трою через крошечную гавань, или, пожалуй, мне следует сказать, что Троя смотрит на него свысока с этого небольшого расстояния. Когда житель Трои говорит о нем, он произносит «через воду» с таким подразумеваемым презрением, как будто имеет в виду Ботани-Бей. Убедительной причины для этого нет, кроме того, что бедный класс в Руане зарабатывает на жизнь рыболовством. В глазах соседей тень этого одинокого занятия падает на его более состоятельных жителей. Троя зависит от торговли и нанимает этих более состоятельных людей из Руана для строительства кораблей. Дальше этого она вряд ли снизойдет. Во времена, о которых я пишу, межбрачные союзы между городами были почти неслыханным делом, и даже сейчас это редкость. Тем не менее их соединяет паром за пенни.

«Ее отец — судостроитель», — настаивала сторонница Сью Трегрейн.

«Он мог бы с таким же успехом держать краболовки, учитывая, какие у нее шансы».

А теперь девушка из Руана стояла прямо за этой группой и слышала, что было сказано. Ее звали Нэнс Треварта, и ее отец был рыбаком, который, по правде говоря, держал краболовки. Более того, она была его единственным ребенком и помогала ему в ремесле. Она могла управляться с лодкой не хуже мужчины, знала каждый морской знак вдоль побережья на сорок миль, могла нарезать наживку, а ее руки были огрубевшими от работы с канатами с самого детства. Но по воскресеньям она надевала перчатки, переправлялась на пароме в часовню и была так же мудра, как любая из ее пола. Еще до того, как выйти из своей скамьи, она знала, что у молодого пастора хорошо очерченный затылок и золотое кольцо на мизинце с чьими-то волосами в оправе под кристаллом. Она была смуглой, стройной и гибкой, с сочными губами и глазами черными, как терн, и надеялась, что волосы в кольце пастора принадлежат его матери. Она прекрасно осознавала свою социальную неполноценность, но — правду можно сказать — в то утро она решила забыть об этом и поразмышлять, каким бы этот молодой человек был в качестве мужа. Она смотрела ему в лицо во время проповеди, поглощая его мальчишеские черты, замечая его изысканный акцент, отмечая каждый жест. Конечно, он был статен и привлекателен. Когда он спускался с холма рядом с диаконом Сноуденом, она прекрасно осознавала тоску в своем сердце, но была готова положить ей конец и пойти домой обедать, как только он завернет за угол и скроется из виду. Затем последовало то злосчастное замечание о краболовках. Она на мгновение прикусила губу, повернулась и медленно пошла к парому, погруженная в мысли.

Три недели спустя преподобный Сэмюэл Бак получил свое приглашение.

Он прибыл, чтобы приступить к своим обязанностям, в угасающем свете мягкого январского дня. Фургон Бонтиго высадил его с саквояжем, картонкой и сундуком книг у дверей жилья, которое снял для него диакон Сноуден. Дом стоял на Норт-стрит, как ее называют. Это было небольшое, выбеленное желтой известью здание, содержащее всего полдюжины комнат, и из них две, отведенные для пастора, выходили прямо на гавань. Под окном его гостиной был маленький сад, а в конце сада — низкая стена, за которой простиралась вода, и барк, стоявший на якоре, казалось, на расстоянии брошенного камня, его мачты возвышались над туманным холмом, замыкавшим вид. В садовую стену была встроена зеленая крашеная дверь — дверь с двумя створками, верхняя из которых была открыта; и через этот проем он поймал еще один проблеск серой воды.

Хозяйка, которая проводила его в эту комнату и сразу начала объяснять, что мебель лучше, чем кажется, была едва ли готова к восторгу, с которым он уставился в окно. Его детство прошло в закопченном ланкаширском городке, и для него зеленый сад, дверь на набережную, барк и тихая вода казались почти раем.

«Я полагала, вам понравится, — сказала она. — И, конечно, это благословение, что так оно и есть».

Он на мгновение перевел на нее взгляд. Это была добродушная женщина лет пятидесяти в сером платье с короткой юбкой и вдовьем чепце.

«Почему вы так говорите?»

«Потому что, если не считать кухни, здесь всего четыре комнаты, две для вас и две для меня; две выходят на гавань, а две — на улицу. Теперь, если бы вам не понравился этот вид, мне пришлось бы переселить вас на сторону улицы, а самой переехать сюда. Мне-то улица тоже нравится, там столько всего происходит».

«Я думаю, это расположение будет лучше во всех отношениях», — сказал молодой пастор.

«Я очень рада. Да, нет сомнений, что я очень рада. Сверху можно видеть всю гавань, что еще красивее. Хотите посмотреть сейчас? Конечно, хотите — и это будет гораздо удобнее для того, чтобы открывать дверь. В конце коридора есть задняя дверь. Вам нужно только отодвинуть засов, и вы в саду — выходите к своей лодке, если решите ее завести. А сад — это уютное местечко, чтобы ходить взад-вперед и составлять свои проповеди, и никто вас не увидит, кроме соседей, а они ходят в церковь».

После ужина в тот вечер молодой пастор распаковал свои книги и собирался расставить их, но вместо этого подошел к окну. Он помедлил минуту-другую, прижавшись лицом к стеклу, а затем распахнул раму. Слабый северный ветер дул над гаванью, едва рябя воду. Вокруг и над ним морозное небо сверкало бесчисленными звездами, а за мачтами барка, за длинным гребнем восточного холма мягкое сияние предвещало восход луны. Это был молодой месяц, и пока он ждал, его тонкий рог показался, так сказать, сквозь заросли утесника на вершине холма, и он поднялся в свободное небо. С поднятыми глазами молодой пастор следил за его движением в течение двадцати минут, не осознанно наблюдая, ибо он размышлял о своих амбициях, а в его возрасте они склонны парить вместе с луной. Хотя он был полон рвения к добрым делам в этом маленьком приморском городке, он намеревался, чтобы Троя была лишь ступенькой в его путешествии. Он хотел добиться многого. И пока он обдумывал свое будущее, забыв о холоде ночного воздуха, оно решалось за него более сильной волей, чем его собственная. Более того, эта воля уже перешла к действию. Его судьба была фактически спущена на воду во время полного весеннего прилива, который омывал щели серой стены в конце сада.

Легкий звук заставил взгляд пастора опуститься от луны к двери на набережную. Ее верхняя створка все еще была открыта, позволяя квадрату лунного света пронзить прямую черную тень садовой стены.

В этом квадрате лунного света теперь были обрамлены голова и плечи человека.

Молодой человек почувствовал, как легкий холодок пробежал по его спине. Он подался вперед из окна и окликнул видение, понизив голос, как все люди понижают его в этот час.

«Кто вы? — потребовал он. — И какое у вас здесь дело?»

Ответа на мгновение не последовало, хотя он был уверен, что его голос должен был донестись до двери на набережную. Фигура помедлила секунду-другую, затем отперла нижнюю створку двери и прошла через тень стены к центру яркого травяного участка под окном. Это была фигура молодой женщины. Ее голова была непокрыта, а рукава закатаны до локтей. На ней не было ни плаща, ни накидки, чтобы укрыться от ночного воздуха, а ее грубое платье с короткой юбкой было расстегнуто у шеи. Когда она подняла лицо к окну, пастор смог разглядеть в лучах луны, что оно было привлекательным.

«Вы новый проповедник?» — спросила она, уперев руку в бок и тихо говоря ему снизу.

«Я новый пастор-индепендент».

«Тогда я пришла за вами».

«Пришли за мной?»

«Да; меня зовут Нэнс Треварта, и вы нужны там, на той стороне, как можно скорее. Старая миссис Слейд умирает сегодня ночью, вон там».

«Она хочет меня видеть?»

«Она из вашего прихода и не может спокойно умереть, пока вы ее не навестите. Полагаю, у нее что-то на душе; и мне велено было привезти вас, как можно скорее».

Пока она говорила, церковные часы в городе пробили час, и сразу после этого в чистом воздухе раздалось десять ударов.

Пастор посмотрел на свои часы и, казалось, задумался.

«Очень хорошо, — сказал он после паузы. — Я приду. Полагаю, мне нужно переправиться на пароме».

«Паром закрыт уже два часа, и вам не нужно никого будить в доме. Я пригнала отцовскую лодку к лестнице внизу и привезу вас обратно. Вам нужно только выйти сюда через заднюю дверь. И укутайтесь, ибо путь неблизкий».

«Очень хорошо. Полагаю, это действительно серьезно».

«Смертельно. Я рада, что вы придете», — просто добавила она.

Молодой человек дружелюбно кивнул и, вернувшись в комнату, накинул пальто, взял шляпу и осторожно прикрутил лампу. Затем он зажег спичку, нашел дорогу к задней двери и отпер ее. Девушка ждала его, все еще стоя в центре лужайки.

«Я рада, что вы пришли», — повторила она, но на этот раз в ее голосе было что-то вроде скованности. Когда он тихо прикрыл дверь, она двинулась вперед и повела его к воде.

От двери на набережной вниз к воде вела длинная лестница. Во время отлива приходилось спускаться на двадцать футов и более; но сейчас прилив оставил непокрытыми лишь три ее ступени. У ног молодого пастора была готова маленькая рыбацкая лодка, пришвартованная коротким фалинем к лестнице. Девушка легко спустилась вниз и протянула руку.

«Спасибо, — сказал молодой человек с достоинством, — но мне не нужна помощь».

Она ничего не ответила на это; но, когда он спустился, прошла вперед и отвязала фалинь. Затем она плавно оттолкнулась от лестницы, подняла небольшой фок и, вернувшись к своему спутнику, на мгновение встала рядом с ним, положив руку на румпель.

«Лучше закрепите шкот фока», — сказала она внезапно.

Молодой человек беспомощно посмотрел на нее. Он не имел ни малейшего представления о том, что она имела в виду, и, по правде говоря, не знал разницы между шкотом фока и гротом. И именно для того, чтобы выяснить глубину его невежества, она это сказала.

«Неважно, — сказала она, — я сама это сделаю».

Она закрепила веревку и снова взялась за румпель. Паруса затрепетали и мягко наполнились ветром, когда они скользнули из-под стены. Мягкий бриз дул прямо им в спину, прилив только начинал спадать. Она немного ослабила грота-шкот, и вода зашипела, когда они помчались вниз под серым городом к устью гавани.

Дюжина судов стояла на якоре ниже городской набережной, их фонари странно оранжево-желто светились в лунном свете; между ними пастор видел коттеджи Руана, мерцающие на восточном берегу, а над ними станцию береговой охраны с флагштоком, четко белеющим на черном склоне холма. Ему показалось, что они держат курс не на маленький городок.

«Мне казалось, вы сказали мне, — произнес он наконец, — что миссис... умирающая женщина... живет там, на той стороне».

Девушка покачала головой. «Не в самом Руане — в приходе Руан. Нам придется обогнуть мыс».

Она откинулась назад и смотрела прямо перед собой, в сторону устья гавани. Лодка была одного из тех классов, что используются вдоль этого побережья как для ловли на крючок и леску, так и для дрифтерного лова, клинкерной постройки, около двадцати семи футов по килю и девяти в ширину. У нее не было палубы, кроме небольшой каюты в носовой части, поверх которой собирался легкий иней, пока они двигались. Пастор стоял рядом с девушкой и отвел глаза от крыши этой каюты, чтобы рассмотреть ее.

«Хотите сказать, — спросил он, — что вы не простужаетесь, не надевая накидки или чепца в такие морозные ночи?»

Она на мгновение отпустила румпель, взяла его руку за запястье и положила на свою обнаженную руку. Он почувствовал кожу, но она была твердой и теплой. Затем он поспешно отдернул руку, не найдя, что сказать. Его глаза избегали ее глаз. Когда через полминуты он снова посмотрел на нее, ее взгляд был устремлен прямо вперед, на туманный простор моря за устьем гавани.

Через минуту-другую они проносились между высокой скалой и рифом, охраняющим этот вход с обеих сторон. На рифе стоял деревянный крест, выкрашенный в белый цвет, предупреждающий суда держаться от него подальше; на скале — серый замок с батареей перед ним, под пушками которой они вышли в море, все еще с ветром в корму.

Снаружи море было таким же гладким, как и внутри гавани. Ветер дул ровно с берега, так что, идя круто к ветру, можно было с одинаковой легкостью двигаться вверх или вниз по проливу. Девушка начала расправлять паруса и попросила спутника помочь. Их руки встретились на веревке, и мужчина с удивлением отметил, что рука девушки была лихорадочно горячей. Затем она повернула нос лодки на восток, и, плавно накренившись над темной водой, они начали огибать туманное побережье, ощущая бриз на левых щеках.

«Сколько еще?» — спросил пастор.

Она кивнула в сторону первого мыса в направлении Плимута. Он поднял воротник пальто к ушам и задался вопросом, часто ли его долг будет приводить его в такие путешествия, как это. Также он был благодарен за то, что море было спокойным. Может быть, он был подвержен морской болезни, а может, и нет; но почему-то он был искренне рад, что ему не пришлось проходить это испытание в первый раз в присутствии этой девушки.

Они миновали небольшой мыс, а лодка все продолжала свой путь.

«Я понятия не имел, что вы собираетесь везти меня на такое расстояние. Разве вы не говорили мне, что дом находится за мысом, который мы только что прошли?»

К его изумлению, девушка выпрямилась, посмотрела ему прямо в лицо и сказала:

«Такого места нет».

«Что?»

«Такого места нет. Никто вовсе не болен. Я солгала вам».

«Вы солгали мне — тогда во имя здравого смысла, зачем я здесь?»

«Потому что, молодой пастор — потому что, сэр, я больна любовью к вам, и я хочу, чтобы вы женились на мне».

«Великие небеса! — пробормотал молодой пастор, отпрянув. — Девушка сумасшедшая?»

«Ах, но посмотрите на меня, сэр». Она, казалось, стала еще выше, стоя там, опираясь одной рукой на румпель и глядя на него совершенно серьезными глазами. «Посмотрите на меня хорошо, прежде чем ваш взор упадет на кого-то другого из девушек. Завтра они все будут бегать за вами, и это будет мой единственный шанс; ибо мой отец не лучше, чем простой рыбак, а они все выше меня по деньгам и положению. Я всего лишь обычная руанская девушка, и моя семья не считается ни за что. Но посмотрите на меня хорошо; нет никого сильнее, ни красивее, ни той, кто будет любить тебя так нежно!»

Молодой человек буквально ахнул. «Высадите меня на берег немедленно!» — приказал он, топнув ногой.

«Нет, этого я не сделаю, пока ты не пообещаешь, и это окончательно. Милый парень, послушай — и согласись, согласись — и я клянусь тебе, ты никогда не пожалеешь об этом».

«Я никогда в жизни не слышал такой ужасной непристойности. Поворачивай назад; я приказываю тебе немедленно править обратно в гавань!»

Она покачала головой. «Нет, парень, не поверну. А кроме того, ты не умеешь управляться с лодкой и не смог бы вернуться сам, даже за месяц».

«Это чистое безумие. Ты... ты распутная женщина, как долго ты собираешься держать меня здесь?»

«Пока ты не уступишь мне. Мы сейчас идем прямо к Плимуту, и если ветер удержится — а он удержится — мы будем у Рама через два часа. Если ты не скажешь мне «да» к тому времени, может, мы пойдем дальше; или, возможно, мы перейдем к побережью Франции...»

«Девушка, ты знаешь, что если я не вернусь к рассвету, я погублен?»

«И о, человек, человек! Неужели ты не видишь, что я тоже погублена, если вернусь без твоего слова? Как я смогу снова показаться на улицах Трои, скажи мне?»

При этом внезапном перекладывании ответственности пастор пошатнулся.

«Тебе следовало подумать об этом раньше», — сказал он, используя единственный очевидный ответ.

«Конечно, я думала об этом. Но из любви к тебе я решила рискнуть. А теперь пути назад нет». Она на мгновение замолчала, а затем добавила, когда ей пришла в голову мысль: «Почему, парень, разве это не доказывает, что я люблю тебя необычайно?»

«Я предпочитаю не рассматривать этот вопрос. Еще раз — ты вернешься назад?»

«Я не могу».

Он прикусил губы и двинулся вперед к каюте, на крыше которой угрюмо уселся. Девушка бросила ему конец веревки.

«Милый, лучше сверни это и сядь на него. Мороз проберет тебя до костей».

С этими словами она вернулась в свою прежнюю позу у румпеля. Ее глаза были устремлены вперед, взгляд проходил чуть выше шляпы пастора. Когда он взглянул вверх, он увидел иней, мерцающий на ее плечах, и звездный свет в ее темных глазах. Вокруг них небосвод пылал созвездиями, вплоть до самого зенита. Никогда пастор не видел их такими многочисленными или такими блистательными. Никогда прежде небо не казалось ему таким живым. Он почти слышал, как оно дышит. А под ним маленькая лодка мчалась на восток, с риф-штертами, постукивающими по ее парусам цвета загара.

Никто не проронил ни слова. По большей части пастор избегал взгляда девушки и сидел, лелея свой гнев. Все это дело было нелепым; но оно означало внезапную гибель его доброго имени в самом начале карьеры. Это было слово, которое он продолжал перемалывать зубами: «гибель», «гибель». Когда бы этой сумасшедшей ни вздумалось высадить его на берег, он должен будет написать диакону Сноудену, чтобы тот прислал его вещи, и уйти со всех постов в Трое. Но избавится ли он когда-нибудь от скандала? Сможет ли он когда-нибудь быть уверен, что, как бы далеко он ни бежал, он не последует за ним? Не лучше ли ему оставить свое призвание раз и навсегда? Это было тяжело!

Звезда сорвалась с Млечного Пути и исчезла в темноте за плечом девушки. Его глаза, проследив за ней, встретились с ее глазами. Она оставила румпель и медленно подошла вперед.

«Через три минуты мы откроем Плимут-Саунд», — сказала она тихо; а затем, резким жестом, раскинула обе руки в его сторону. «О, парень, подумай еще раз и поверни назад со мной. Скажи, что женишься на мне, ибо я погибаю от любви».

Лунный свет падал на ее горло и вытянутые руки. Ее губы были приоткрыты, голова слегка откинута назад, и впервые молодой пастор увидел, что она красивая женщина.

«Да, смотри, смотри на меня, — умоляла она. — Это то, что я хотела, чтобы ты сделал все это время. Возьми мои руки; они красивы на вид и сильны, чтобы работать для тебя».

Едва понимая, что делает, молодой человек взял их; затем через мгновение отпустил — но было слишком поздно; они были у него на шее.

Этим он решил свою судьбу к добру или к худу. Он слегка подался вперед, и их губы встретились.

Ветер был настолько ровным, что лодка все еще держала курс; но как только девушка получила поцелуй, который, как она знала, был обязывающим обещанием, она опустила руки, отошла и переложила руль.

«Отвяжи шкот здесь, — скомандовала она, — и пригни голову, чтобы не задело гиком».

Как только они взяли курс домой, пастор вернулся на крышу каюты и сел размышлять. Не было сказано ни слова, пока они снова не достигли устья гавани, и тогда он вытащил свои часы. Было полпятого утра.

За мысом с батареей девушка спустила паруса и достала весла; и вместе они подплыли под все еще спящим городом к двери пастора на набережной. Он был неуклюж в этой работе, но она инструктировала его шепотом, и им удалось добраться до лестницы, когда часы пробили пять. Прилив к этому времени сильно спал, и она держала лодку близко к лестнице, пока он готовился подняться. Поставив ногу на первую ступеньку, он обернулся. Она была бела как призрак и дрожала с головы до ног.

«Нэнс — ты сказала, тебя зовут Нэнс?»

Она кивнула.

«Что случилось?»

«Я... я отпущу тебя, если ты хочешь, чтобы тебя отпустили».

«Я не уверен, что хочу этого», — сказал он и, тихо поднявшись по лестнице, встал наверху и наблюдал за ее лодкой, пока она правила обратно в Руан.

Три месяца спустя они поженились, к возмущенному изумлению прихожан пастора. Это едва не стоило ему кафедры, но он устоял и победил. Нет оснований полагать, что он когда-либо раскаивался в своем выборе, или, скорее, в выборе Нэнс. Конечно, она похитила его с помощью лжи; но, возможно, она искупила это пятьюдесятью годами честной привязанности. Однако на этот счет я, рассказывающий эту историю, не буду догматизировать.

ПЕСНЯ.

Автор: Томас Ловелл Беддос.

Из «Торрисмонда», сц. iii.

How many times do I love thee, dear?

Tell me how many thoughts there be

In the atmosphere

Of a new fall’n year,

Whose white and sable hours appear

The latest flake of eternity—

So many times do I love thee, dear.

How many times do I love, again?

Tell me how many beads there are

In a silver chain

Of evening rain

Unravelled from the tumbling main

And threading the eye of a yellow star—

So many times do I love again.

ЧЕТЫРЕСТА ГРАДУСОВ НИЖЕ НУЛЯ. ИНТЕРВЬЮ С ПРОФЕССОРОМ ДЖЕЙМСОМ ДЬЮАРОМ.

Автор: Генри Дж. У. Дэм.

У химии, как и у географии, есть свой неоткрытый Северный полюс. Четыреста шестьдесят один градус ниже точки замерзания по шкале Фаренгейта (−274° C) — это таинственная, особо обозначенная степень холода, на которую наука давно взирает и к которой стремится, задаваясь вопросом, каковы могут быть состояния материи в этой неисследованной точке. Ее существование давно было предсказано, а положение установлено двумя различными способами, а именно: регулярно уменьшающимися объемами газов и устойчивым снижением сопротивления, оказываемого чистыми металлами прохождению через них электричества при возрастающих степенях холода. Эта точка, к которой оба процесса стремятся как к пределу, называется нулем абсолютной температуры. По мнению не одного выдающегося наблюдателя, это температура межзвездного пространства, нормальная температура Вселенной. Верно это предположение или нет, но усилия, которые были предприняты и продолжаются до сих пор для достижения этой степени холода, были многочисленны, разнообразны и изобретательны; снаряжение исследователя — это не лодки, сублимированные продукты и общее оборудование для исследования льдов, а все разнообразные ресурсы механики и химии, которые могут быть объединены для достижения экстремальных степеней холода.

Весь мир слышал о профессоре Джеймсе Дьюаре и его недавних великих триумфах в сжижении газообразного кислорода и отверждении азота и воздуха. Сенсация, вызванная его необычайными результатами, сразу же принесла ему поздравления многих ученых, обильные похвалы прессы и лестное признание со стороны высокопоставленных особ. Это было во многом связано с тем, что в поисках этой неизвестной и таинственной точки он погрузился гораздо глубже, чем любой химик до него, в области низких температур и приблизился на шестьдесят градусов Цельсия к самой точке. Это захватывающее и не лишенное событий путешествие вниз не вывело его за пределы собственной лаборатории, но его описание, как и описание свойств материи при экстремальном холоде, обладает для ума, обладающего обычным химическим любопытством, очарованием истории Стэнли, Нансена или Пири, описывающих особенности стран, в которых они, из всех людей, первыми ступили на землю.

Профессор Дьюар, родившийся в Кинкардин-он-Форт в 1842 году, получил образование в Эдинбургском университете, где его природные и особые способности химика развивал сэр Лайон Плэйфэр, в то время профессор химии в университете. Проницательность и упорство в достижении цели, характерные для столь многих шотландцев, были в высшей степени наследием молодого ассистента сэра Лайона, и за период с тех пор до настоящего времени длинная серия оригинальных исследований во всех областях химии принесла профессору Дьюару в расцвете сил Джексоновскую профессуру натуральной экспериментальной философии в Кембриджском университете, Фуллеровскую профессуру химии в Королевском институте, членство в Королевском обществе, степень доктора права и другие звания, которые создают большое алфавитное богатство после его имени в официальных научных случаях. Лично он среднего роста и крепкого телосложения, с четко очерченным лицом, полным характера. Его речь, слегка приправленная акцентом Шотландии, точна и выразительна; а его манера, сосредоточен ли он на научном эксперименте в своей лаборатории или обсуждает спекулятивные вопросы часа в обычной беседе в своей гостиной, обладает серьезностью глубокого ученого, очень приятно смягченной лоском путешественника и космополитичного человека мира. Его поглощенность научными занятиями не лишила его очень заметного эстетического развития, и его жилые апартаменты в Королевском институте заполнены сокровищами, редкими гобеленами, бронзой и резьбой, подобранными на континентальных складах или купленными на распродажах великих коллекций, которые сами по себе составили бы весьма интересную статью. К научному чувству ценности возраста вин у своего мужа миссис Дьюар добавляет свои оригинальные исследования в области отборных чаев, и выдающиеся члены Королевского института утверждают, что уровень домашней цивилизации, царящий на третьем этаже здания, ничуть не ниже и потенциально более привлекателен, чем стадия научной цивилизации, которая правит в театре, библиотеках и лабораториях этажами ниже. Однако, как и большинство шотландцев, профессор Дьюар прост в своих вкусах и больше волнуется из-за замороженного газа или антикварной бронзы, чем из-за чего-либо вроде бисков или сюпремов. Его сердце, которое не проявляет признаков низкой температуры, в основном находится в его лаборатории, и он ведет туда, вниз по лестнице из каменных ступеней в подвал, с готовностью, которая очень ясно демонстрирует его скрытый энтузиазм.

ЛАБОРАТОРИЯ ДЭВИ И ФАРАДЕЯ В КОРОЛЕВСКОМ ИНСТИТУТЕ.

Более того, это лаборатория, в высшей степени рассчитанная на то, чтобы вызвать энтузиазм у любого, являясь, по сути, самой известной лабораторией, известной химической науке. Мастерская сэра Гемфри Дэви, Майкла Фарадея и доктора Томаса Юнга, не говоря уже о менее известных, но все же знаменитых людях, — это гнездо, в котором было высижено больше великих открытий, чем в любой другой подобной на земле. Именно здесь Юнг проводил эксперименты, которые дали нам волновую теорию света. Здесь Дэви, охватив почти сто лет назад почти всю область химии и электричества, прояснил те принципы, которые наука и прикладная наука с тех пор развили до изумительных степеней сегодняшнего дня. Небольшая комната, ведущая направо от главной лаборатории, была местом всех экспериментов Фарадея по магнетизму, а погреб на ее южной стороне по сей день известен как «Лягушатник Дэви» из-за того, что Дэви держал в нем сотни живых лягушек для использования в своих экспериментах. Профессор Дьюар, чье чувство вдохновения от своего окружения явно глубоко, останавливается на них с интересом и рассказывает, как однажды бочка с живыми лягушками, импортированными Дэви из Франции, лопнула в доках, вызвав там удивление, а в лаборатории — смятение, когда Дэви узнал о своей потере. Именно в этой лаборатории Фарадей впервые сжижил газообразный хлор, отправив после этого ту знаменитую краткую записку доктору Пэрис, биографу Дэви, в 1823 году:

«Милостивый государь: масло, которое Вы заметили вчера, оказалось жидким хлором.

«С искренним уважением,

«Майкл Фарадей».

Все работы Фарадея по сжижению газов, открытию новых углеводородов, изучению изменений свойств стали при добавлении небольшого количества других металлов, совершенствованию оптического стекла и длинный перечень результатов, которые сегодня воплощены в миллионах тонн продукции тысяч фабрик, были получены в этих четырех стенах. И ничто не могло бы лучше проиллюстрировать серьезность и скромность великого химика, чем небольшой анекдот, который вспоминает профессор Дьюар, стоя в центре комнаты. «Я никогда не встречался с Фарадеем, — говорит он, — но Тиндаль рассказал мне эту историю о нем. Когда Тиндаль впервые вошел в эту лабораторию, Фарадей подвел его к этому месту и сказал: “Тиндаль, это священное место. Именно здесь Дэви выделил натрий и калий”».

Однако современная лаборатория мало похожа на место химического производства. Она больше напоминает механическую мастерскую, оснащенную силовым оборудованием и тяжелыми механическими приспособлениями. Вместо бутылей и разноцветных жидкостей здесь повсюду металл и пар. Комната имеет около тридцати футов в ширину и пятьдесят в глубину, а северная сторона полностью состоит из стеклянных окон, выходящих во внутренний хорошо освещенный двор. В левом дальнем углу находится большая паровая машина, а меньшая занимает противоположный угол по диагонали. Валы, колеса и ременные передачи ведут к двум большим воздушным насосам и трем стальным компрессорам, каждый из которых по размеру и форме напоминает небольшой дорожный сундук и используется соответственно для сжатия кислорода, закиси азота и этилена. Четвертый компрессор, или двойная компрессионная камера, имеет цилиндрическую форму и обернут толстой белой фланелью. Это источник сжиженного кислорода. Система, которой следует профессор Дьюар, как он объясняет, не является новой в своих общих принципах. Однако в частности она содержит множество новых изобретений, которые он не желает предавать огласке. В основном это запорные краны и клапаны, на изобретение которых ушло много времени и которые стали совершенными лишь после множества неудач и дорогостоящих экспериментов. Для сжижения кислорода он просто использовал давление при низких температурах; но поскольку до 1878 года и кислород, и азот после неоднократных попыток считались постоянными газами, можно представить, что достижение достаточно низких температур было задачей, требующей исключительного владения как механикой, так и химией для ее практического решения.

ПРОФЕССОР ДЬЮАР В ЛАБОРАТОРИИ КОРОЛЕВСКОГО ИНСТИТУТА. С ФОТОГРАФИИ, СДЕЛАННОЙ ДЛЯ MCCLURE'S MAGAZINE ФРАДЕЛЕМ И ЯНГОМ, ЛОНДОН.

«Процесс сжижения кислорода, если говорить кратко, — говорит профессор, — заключается в следующем. Во внешнюю камеру этого двойного компрессора я подаю через трубку жидкую закись азота под давлением около 1400 фунтов на квадратный дюйм. Затем я позволяю ей быстро испаряться и таким образом получаю температуру около внутренней камеры −90° C (−130° F). В эту охлажденную внутреннюю камеру я подаю жидкий этилен, который при обычных температурах является газом, под давлением 1800 фунтов на квадратный дюйм. Когда внутренняя камера заполняется этиленом, его быстрое испарение при откачке снижает температуру до −145° C (−229° F). Через эту внутреннюю камеру проходит трубка, содержащая газообразный кислород под давлением 750 фунтов на квадратный дюйм. “Критическая точка” газообразного кислорода, то есть точка, выше которой никакое давление не превратит его в жидкость, составляет −115° C, но этого давления при температуре −145° C вполне достаточно, чтобы вызвать его быстрое сжижение. При сливе жидкости под этим давлением я теряю девять десятых ее объема из-за испарения, и я пока не нашел способа уменьшить эту потерю. Поэтому каждая пинта, которую я собираю, представляет собой десять произведенных пинт. Всего на данный момент я собрал и использовал около пятидесяти галлонов, а стоимость оборудования и экспериментов, очень щедро покрытая за счет подписки среди членов Королевского института и других лиц, составила около пяти тысяч фунтов стерлингов». Следует отметить, что одним из самых щедрых жертвователей в этот фонд был сам профессор Дьюар, значительная часть суммы была выплачена из его собственного кармана.

ЛЕКЦИОННЫЙ ЗАЛ КОРОЛЕВСКОГО ИНСТИТУТА.

Углубляясь в детали, он проясняет некоторые механические и химические трудности, с которыми столкнулся в своей работе. «Секрет моего успеха, — продолжает он, — заключается в механических приспособлениях в сочетании с использованием этилена. Это летучий углеводород, являющийся основным осветительным компонентом светильного газа. Единственный способ сохранить его в жидком состоянии в течение какого-либо времени — окружить его твердой угольной кислотой. Фарадей первым обратил внимание на свойства этилена, и мы производим его путем нагревания серной кислоты в стеклянной реторте, защищенной железным кожухом, до 160° C. Спирт, нагретый до 160° C, подается по каплям, в результате чего образуется этилен, который отводится в виде газа и после очистки хранится. Затем он сжимается двумя насосами: первым с шестидюймовым плунжером и шестидюймовым ходом, и вторым с двухдюймовым плунжером и шестидюймовым ходом. Это сжижает его при указанном давлении. Это скверное вещество в обращении, так как при любом смешивании из-за утечки или иным образом с закисью азота или воздухом неизбежен взрыв, и у нас было немало взрывов в ходе работы. Он сжижается при −103° C (−152,4° F), а при кипении в частичном вакууме поглощает большое количество скрытой теплоты. Неудача предыдущих попыток сжижения кислорода объясняется недостатком знаний о его «критической точке» и законе, который описывает это понятие. Еще в 1851 году Наттерер подверг кислород давлению в 2800 атмосфер, или более тридцати тонн на квадратный дюйм. Он не получил результата, потому что, как я уже сказал, никакое давление не подействует на него выше −115° C. Я сжижаю его при −145° C по двум причинам. Чем ниже температура, при которой он сжижается, тем меньшее давление требуется на кислород и тем большее количество скрытой теплоты он поглощает при испарении. Испаряя при откачке кислород, сжиженный при −145° C, я достигаю температуры −200° C, чего не смог бы сделать, если бы он был сжижен при более высокой температуре.

ЛЕКЦИОННЫЙ СТОЛ ПРОФЕССОРА ДЬЮАРА. С ФОТОГРАФИИ ПЕРВОЙ ЛЕКЦИИ ПРОФЕССОРА ДЬЮАРА О СЖИЖЕНИИ КИСЛОРОДА.

«Получив жидкий кислород, — продолжает он, поворачиваясь к длинному столу под окнами, — возник вопрос, как хранить его для рабочих целей с наименьшими потерями от испарения. После различных испытаний и экспериментов мы разработали набор вакуумных сосудов, каждый из которых состоял из трубки или бутыли для жидкого кислорода, запаянной в горловине второй трубки или бутыли, из которой был откачан воздух. Я нашел, что самым дешевым и лучшим методом получения вакуума является старый торричеллиев метод вытеснения воздуха парами ртути с последующей конденсацией пара. Это имело дополнительное преимущество. Трубка, содержащая жидкий кислород, была настолько холодной, что замораживала пары ртути и покрывалась идеальным металлическим зеркалом, которое своим отражением еще больше уменьшало потери от теплового излучения извне». Без лишних слов он поднял с небольшой подставки один из упомянутых вакуумных сосудов. Это был сосуд из белого стекла, внутри которого находилось нечто, похожее на круглый металлический шар. Открытый в горловине, этот шар представлял собой бутыль, почти заполненную жидким кислородом, и в свете, проникавшем через горлышко бутыли, это была очень прозрачная бледно-голубая жидкость, которая тихо испарялась, образуя тонкую нить крошечных пузырьков, подобно бокалу шампанского, которое почти выдохлось.

Это был один из тех моментов, которые Фарадей, несомненно, счел бы торжественными. Увидеть впервые жидкость, о которой ваши профессора химии уверяли вас, что она газ и всегда будет газом, — это опыт, который случается не так часто в жизни. После этого вид вечного двигателя или квадратура круга оставили бы вас спокойными. Более того, осознание того, что этот странный газ, являющийся главным агентом всей жизни, составляющий восемь девятых всей воды и три четверти всей Земли, был пленен наукой, приведен в форму, которая не может не пролить свет на множество сложных проблем химии и механики, вызывает более глубокое чувство. Бледно-голубая жидкость, странно мерцающая, кажется поистине волшебной. Более того, большим сюрпризом является то, что жидкость, которую вы ожидаете найти под огромным давлением и готовую разорвать свой сосуд на куски, тихо испаряется на воздухе, защищенная от тепла вакуумом с одной стороны и собственным холодным паром с другой. И поэтому вы не можете делать ничего, кроме как смотреть на нее с изумлением, слегка потряхивать бутыль и поворачиваться от нее к ее первооткрывателю с чувством, которое не совсем лишено благоговения. Однако для профессора она утратила всю свою впечатляемость, ибо он занят подготовкой к демонстрации некоторых ее свойств — интересное введение само по себе в условия, которые преобладают в два раза дальше ниже точки замерзания воды, чем ее точка кипения лежит выше.

РАННИЕ И ПОСЛЕДНИЕ ФОРМЫ СОСУДОВ ДЛЯ ХРАНЕНИЯ СЖИЖЕННОГО КИСЛОРОДА.

Он начинает с того, что наливает немного кислорода в пробирку, при этом появляются белые пары из-за замерзания влаги в окружающем воздухе. Затем он бросает в жидкий кислород в пробирке кусочек фосфора. Несмотря на пламенную энергию, с которой они соединяются при обычных температурах, никакой реакции не происходит. Фосфор остается таким же нетронутым, как щепка дерева в воде. Он вынимает его и наливает немного чистого спирта, точка замерзания которого намного ниже, чем у ртути. Он замерзает с легким шипением в то, что можно назвать только спиртовым льдом. Он вынимает лед и подносит к нему спичку. Нет никаких признаков горения. Помещенный на стеклянное блюдце, спиртовой лед тает в густую маслянистую жидкость, которая также отказывается гореть. Однако через несколько секунд он нагревается до своей обычной текучести и горит так же жадно, как и прежде. Затем следует демонстрация «сфероидального состояния». Капля воды, брошенная на раскаленную плиту, не касается ее, потому что испарение происходит так быстро, что образующийся газ приподнимает воду и заставляет ее перемещаться. Точно то же самое происходит, когда кислород капают на плоское стеклянное блюдце при температуре воздуха, которая для кислорода, сравнительно говоря, является раскаленной. Он танцует, дрожа и яростно кипя. Когда он наливает его, крошечная капля брызгает на руку профессора, и он стряхивает ее быстрым движением. «Это вызывает рану хуже ожога, — объясняет он, — если она когда-либо коснется кожи». Затем он капает немного в воду. Он тихо плавает, и по мере того как он выкипает в газ, замораживает чашку воды вокруг себя, удобно плавая в своей собственной лодке. Затем последовали любопытные доказательства его магнитных свойств. Налив немного в плоскую чашку из каменной соли, он поместил чашку между полюсами электромагнита, того самого, который использовал Фарадей. Кипящая жидкость в момент замыкания цепи всей массой устремилась к двум полюсам и прилипла к ним, продолжая бурно кипеть на двух точках. Кусочек ваты, пропитанный жидкостью, держали близко к одной из точек, пока весь кислород не был из нее вытянут, после чего он остался висеть между ними. Жидкий кислород обладает магнитным свойством, сказал он, которое составляет около 1000 по сравнению с 1 000 000 — магнитным свойством железа. Он является непроводником электричества, и искра длиной в одну десятую миллиметра от катушечной машины, которая дала бы длинную искру в воздухе, не прошла бы через жидкость. Она вспыхивала время от времени, когда пузырек паров кислорода попадал между полюсами. Жидкий кислород, по сути, является отличным изолятором.

Жидкий кислород при атмосферном давлении кипит при −184° C (−229,2° F). Испаряя его при пониженном давлении, он получает гораздо более низкие температуры, и они позволили ему как сжижать, так и затвердевать азот и воздух. Эксперимент, иллюстрирующий это, был не только интересным; в него было трудно поверить. В двойном вакуумном сосуде, центром которого была открытая пробирка, а вторым отделением — резервуар с жидким кислородом, соединенный с вытяжным насосом, он настолько понизил давление, что кислород бурно закипел. В это время капли прозрачной жидкости начали образовываться на стенках пробирки и собираться на дне. Это был жидкий воздух, кислород и азот атмосферы, сжижающиеся вместе при температуре −197,2° C (−322,9° F). Он налил немного жидкого воздуха во вторую трубку, а затем показал, как азот, который сжижается при температуре на четырнадцать градусов ниже кислорода, выкипает первым. Тлеющая щепка дерева, поднесенная к горлышку трубки, погасла. Через несколько мгновений, когда ее снова поднесли туда, она вспыхнула ярким пламенем. Азот весь испарился, и выходил кислород. Он объяснил, что воздух становится твердым под давлением при −207° C (−340,6° F). Это было бесструктурное стекло, и он еще не определил, был ли кислород в нем твердым или находился в виде желе. Азот затвердевал под давлением при −210° C (−346° F). Это было белое кристаллическое вещество. Он пока не знал, кристаллизуется ли кислород при затвердевании, но полагал, что нет.

«КОМПРЕССОРЫ».

Что касается водорода, самого неуловимого из всех газов, то в настоящее время он не ожидал достижения его сжижения. Его критическая точка была ниже −210° C, а точка кипения −250° C. У него пока не было средств для решения этой проблемы. Фактически, единственным термометром, который он мог использовать при этих низких температурах, был тот, который использовал расширение водорода в качестве меры температуры. Его главной опорой при измерении низких температур было термоэлектрическое соединение. Глубоко интересным было также его описание жидкого озона, той странной формы кислорода, которая, будучи идентичной ему по составу, отличается молекулярным строением. Он получает двадцать процентов озона из жидкого кислорода путем электрической стимуляции, причем озон имеет очень темно-синий цвет, такой же темный, как концентрированный индиго. Он крайне нестабилен, однажды луч света вызвал его взрыв, и его изучение даже в малых количествах требует всей деликатности манипуляций, что является одним из особых направлений, в которых профессор Дьюар как химик занимает передовое место.

На протяжении всех этих объяснений, а также других, слишком сложных и слишком технических для этих страниц, он говорил ясным, выразительным тоном, характерным для людей, которые имеют дело со сложными предметами и желают по давней привычке представить их с максимальной ясностью и минимумом слов. Его речь остра, это высказывания энергичного и сосредоточенного ума. Однако за чашкой чая наверху он говорил медленнее и с интересом останавливался на некоторых из многих странных результатов, которые уже предстали перед его глазами в области −200 градусов по Цельсию.

«По мере приближения к нулевой точке абсолютной температуры, — сказал он, — мы, кажется, приближаемся к тому, что я могу назвать только смертью материи. Чистые металлы претерпевают молекулярные изменения, которые еще нельзя определить, но которые полностью меняют их характеристики, какими мы их знаем. Предел прочности, электрическое сопротивление, по сути, весь характер металла, к которому мы привыкли, по-видимому, меняется. При −200°, например, железо становится таким же хорошим электрическим проводником, как медь, в то время как более чем вероятно, что при нуле абсолютной температуры, если не раньше, электрическое сопротивление всех металлов достигает своей нулевой точки. Сплавы не следуют этому правилу, подвергаясь гораздо меньшему воздействию. Углерод — странное исключение, его электрическое сопротивление увеличивается с холодом и уменьшается с теплом. Эффект на цвета также примечателен и открывает широкое поле для экспериментов и исследований. Фактически, наиболее заметный и непосредственный эффект моих экспериментов проявится, я думаю, в области магнитооптики. Вы видели, как красная окись ртути становится желтой при охлаждении до температуры жидкого кислорода и восстанавливает свой первоначальный цвет при возвращении к температуре воздуха. Таким же образом сера становится белой. Бихромат калия также становится белым. Раствор йода в спирте становится бесцветным, как и хлорное железо, имеющее темно-красный цвет при температуре воздуха. Все они восстанавливают свои цвета при возвращении к обычной температуре. При этих низких температурах химическое действие прекращается, как вы видели. Я полагал, что это правило неизменно, но обнаружил, что на фотопластинку, помещенную в жидкий кислород, все еще воздействует энергия извне, и даже при −200° C она была чувствительна к свету.