«Письма Марка Твена — Том 1 (1853-1866)»

Ориону Клеменсу, в Маскатин, Айова:

ФИЛАДЕЛЬФИЯ, 28 ноября 1853 г.

ДОРОГОЙ БРАТ, — Сегодня получил твое письмо. Думаю, маме стоит провести зиму в Сент-Луисе. Я не верю в этот климат — для нее он слишком холодный.

На днях состоялись ежегодный бал и ужин наборщиков. Выручка составила около 1000 долларов. Наборщики, как и другие люди, пытаются собрать деньги на возведение памятника Франклину, но здесь так много отвратительных иностранцев (и среди наборщиков тоже), которые ненавидят все американское, что я уверен: в Сент-Луисе на такую цель можно было бы собрать столько же денег, сколько в Филадельфии. Сегодня утром я был в старой конторе Франклина — «Норт Америкэн» (бывшая «Филадельфия Газетт»), и там на каждого американца приходилось по меньшей мере по одному иностранцу.

Сколько подписчиков у «Джорнал»? Сколько приносит аккордная работа? И сколько приносит все предприятие в целом?...

Я буду стараться писать для газеты время от времени, но боюсь, что мои письма будут очень неинтересными, ибо эта непрерывная ночная работа удивительно притупляет мысли.

По какой-то причине я не могу набирать текст так быстро, как дома. Воскресенье — длинный день, и пока другие вчера набирали по 12 и 15 тысяч, я набрал только 10 тысяч. Впрочем, я скоро стряхну с себя эту лень, полагаю...

Как тебе «фри-сойл»? — Я бы с огромным удовольствием посмотрел на старого доброго негра.

Моя любовь всем. Искренне твой брат СЭМ.

Можно поверить, что молодому наборщику, разыскивающему достопримечательности Бена Франклина, и в голову не приходило, что время покажет сходство между карьерой великого Франклина и его собственной. И все же сейчас они кажутся довольно поразительными. Как и Франклин, он был очень рано забран из школы и отдан в ученики к печатнику; как и Франклин, он работал в конторе своего брата и писал для газеты. Как и он, он тихо уехал в Нью-Йорк и Филадельфию, чтобы работать по специальности, и со временем Сэмюэл Клеменс, подобно Бенджамину Франклину, станет мировой фигурой, многогранной, человечной и невероятно популярной. У мальчика Сэма Клеменса, возможно, и были такие мечты, но мы не находим их следов. Есть только одно письмо этого раннего периода. Юный Клеменс провел некоторое время в Вашингтоне, но если он и писал оттуда, то его письма исчезли. Последнее письмо — из Филадельфии, и, кажется, в нем сквозит тоска по дому. Новизна разлуки и путешествий начала приедаться.

Миссис Моффетт, в Сент-Луис:

ФИЛАДЕЛЬФИЯ, 5 декабря 1853 г.

ДОРОГАЯ СЕСТРА, — Я уже написал два письма за последние два часа, так что извини, если это будет недлинным. Если бы у меня были деньги, я бы приехал в Сент-Луис сейчас, пока река открыта, но за последние две-три недели я потратил около тридцати долларов на одежду, так что, полагаю, останусь там, где я есть. Я хочу вернуться только для того, чтобы избежать ночной работы, которая вредит моим глазам. Я получил одно или два письма из дома, но они написаны не так, как следовало бы, и я знаю о том, что там происходит, не больше, чем человек на Луне. Нужно только уехать из дома, чтобы научиться писать интересные письма отсутствующему другу, когда вернешься. Полагаю, ты все еще живешь у миссис Хантер — и это, кажется, где-то на Олив-стрит выше Пятой. Филадельфия — одно из самых здоровых мест в Союзе. Я хотел провести эту зиму в теплом климате, но теперь уже слишком поздно. Мне совсем не нравятся наши нынешние перспективы на холодную погоду.

Искренне твой брат СЭМ.

Но он не вернулся на Запад еще полгода. Письма, которые он писал в тот период, не сохранились. Было уже позднее лето 1854 года, когда он наконец отправился в Сент-Луис. Чтобы совершить это путешествие, он три дня и три ночи просидел в вагоне для курящих и прибыл изможденным. Речной пароход через несколько часов отправлялся в Маскатин, штат Айова, где теперь жили его мать и два брата. Он нанес короткий визит сестре и успел на пароход. Измученный, он рухнул на свою койку и проспал все тридцать шесть часов пути. Он прибыл рано — слишком рано, чтобы будить семью. В конторе маленького отеля, где он дожидался рассвета, он нашел небольшую книгу. В ней были портреты английских правителей с краткими фактами об их правлении. Юный Клеменс развлекал себя тем, что заучивал эту информацию наизусть. У него была прекрасная память на такие вещи, и за час или два он идеально и навсегда усвоил напечатанные данные. Эти случайно полученные знания оказались для него невероятно ценными. Это была его основа для всей истории Англии.

II. ПИСЬМА 1856-61 гг. КЕОКУК И РЕКА. КОНЕЦ ЛОЦМАНСКОЙ КАРЬЕРЫ

Наступает период почти в четыре года, когда Сэмюэл Клеменс был либо плохим корреспондентом, либо его письма не сохранились. С этого времени уцелело только два — к счастью, они имеют важное биографическое значение. Юный Клеменс не остался в Маскатине. Его брат не мог предложить ему никаких перспектив, и вскоре он вернулся в Сент-Луис, где работал наборщиком в «Ивнинг Ньюс» до следующей весны, снимая комнату с молодым человеком по имени Барро, подмастерьем-стульщиком со вкусом к английской классике. Орион Клеменс тем временем во время поездки в Кеокук случайно женился там, а чуть позже перевел туда свою контору. Газету он не перевозил; возможно, это не казалось целесообразным, и в Кеокуке он ограничился коммерческой печатью. Книжно-акцидентная типография Бена Франклина начала работу с неплохими перспективами. Генри Клеменс и мальчик по имени Дик Хингем были помощниками, а несколько позже, когда брат Сэм приехал из Сент-Луиса в гости, предложение пяти долларов в неделю и пансион побудили его остаться. Позже, когда платить пять долларов стало все труднее, Орион взял брата в долю, что, возможно, облегчило финансовое бремя, хотя методы работы конторы, по-видимому, оставляли желать лучшего. Именно в этот момент было написано первое из двух упомянутых писем. Автор адресовал его матери и сестре — Джейн Клеменс к тому времени уже переехала к своей дочери, миссис Моффетт.

Миссис Клеменс и миссис Моффетт, в Сент-Луис:

КЕОКУК, Айова, 10 июня 1856 г.

ДОРОГИЕ МАТЬ И СЕСТРА, — Мне нечего писать. Все идет хорошо. Работа над справочником продвигается отлично. Мне приходится время от времени работать над ним, чего я совсем не люблю. Я не люблю заниматься слишком многими вещами одновременно. Они отвлекают от меня Генри и Дика. До того как мы начали работу над справочником, я мог еще до завтрака сказать, сколько работы можно сделать за день, и планировать соответственно, но теперь они нарушают все мои планы, отвлекая моих рабочих от их дел. Я не имею никакого отношения к книге — если бы имел, я бы заставил двух наборщиков работать быстрее, или бросил бы это дело. Это не просто предположение, что они работают недостаточно быстро — я знаю это; вчера двое наборщиков работали весь день, Генри и Дик — весь день после обеда над объявлениями, и они набрали пять с половиной страниц, а я набрал две с четвертью страницы того же материала после ужина позавчера вечером, и я не работаю быстро над такими вещами. Они либо чрезмерно медлительны, либо очень ленивы. У меня не ладится с акцидентной работой. Я не могу работать вслепую, без системы. Вчера я дал Дику работу, которую, как я рассчитывал, он наберет за два часа, а я смогу закончить за три, и, таким образом, как раз закончу к ужину, но его перевели на справочник, и работа, обещанная на сегодняшнее утро, остается нетронутой. Несмотря на весь большой наплыв акцидентной работы в последнее время, я никогда раньше не нарушал подобных обещаний.

Твой сын СЭМ. Извини за краткость, это мое 3-е письмо за вечер.

Сэмюэл Клеменс никогда не славился терпением; мы можем представить, что беспорядок в конторе действовал ему на нервы. В целом, однако, он, кажется, был довольно счастлив в Кеокуке. Там было много молодежи, и он был среди них любимцем. Но он стал испытывать недовольство, и когда однажды, несколько недель спустя, ему в руки попал отчет о богатствах недавно исследованных регионов верховьев Амазонки, он немедленно решил попытать счастья в верховьях великой южноамериканской реки. Второе письмо сообщает об этом важном решении. Оно было написано Генри Клеменсу, который временно отсутствовал — вероятно, был в Ганнибале.

Генри Клеменсу:

КЕОКУК, 5 августа 1856 г.

ДОРОГОЙ БРАТ, — .... Уорд и я провели долгую консультацию в воскресенье утром, и в результате мы двое решили отправиться в Бразилию, если получится, через шесть недель, чтобы тщательно изучить там дела и отчитаться перед доктором Мартином вовремя, чтобы он мог последовать за нами первого марта. Мы предлагаем ехать через Нью-Йорк. Теперь, между нами, ты не должен говорить об этом Ориону, потому что он думает, что Уорд должен ехать до конца один, а я должен остановиться в Нью-Йорке или Новом Орлеане, пока он не отчитается. Но это меня не устраивает. Мое доверие к человеческой природе не заходит так далеко. Я не буду полагаться на суждение Уорда или кого-либо еще — я хочу увидеть все своими глазами и составить собственное мнение. Но ты знаешь, каков Орион. Когда у него в голове появляется идея, особенно ошибочная, дьявол ее оттуда не выбьет. Поэтому я знаю, что лучше не спорить с ним долго, и внешне уступил, внутренне решив ехать до конца. Мама знает о моем решении, но даже она советует мне держать его в тайне от Ориона. Она говорит, что я могу поступить с ним так же, как с ней, когда я собирался в Сент-Луис, а поехал в Нью-Йорк — я могу отправиться в Нью-Йорк, а уехать в Южную Америку! Хотя Орион громко рассуждает о том, что даст мне пятьдесят или сто долларов через шесть недель, я не могу рассчитывать на него даже в десяти долларах, поэтому я «прощупываю почву» в нескольких направлениях и уже попросил сто долларов из одного источника (держи это при себе). Я немного подожду, посмотрю, куда дует ветер, а потом, возможно, попробую получить больше. Миссис Крил — мой большой друг и имеет некоторое влияние на маму и Ориона, хотя, полагаю, они бы этого не признали. Завтра я иду к ней, чтобы привлечь ее на свою сторону. Я позабочусь о том, чтобы мама и Орион были вдоволь обеспечены книгами о Южной Америке. У них уже есть отчет Херндона. Уорд, доктор и я проведем сегодня вечером грандиозную консультацию в конторе. Мы договорились, что больше никого в нашу компанию не принимать.

Полагаю, Гвардейцы сегодня отправились в Куинси, чтобы сопроводить наш первый локомотив домой.

Пиши скорее. Твой брат СЭМ.

Читатели, знакомые с жизнью Марка Твена, знают, что никто из несостоявшихся искателей приключений не добрался до Амазонки: двое его товарищей отказались от плана, вероятно, из-за нехватки средств. Сам юный Клеменс в один мрачный ноябрьский день нашел на улицах Кеокука пятидесятидолларовую купюру и, после того как должным образом объявил о своей находке безрезультатно, отправился на Амазонку через Цинциннати и Новый Орлеан. «Я объявил о находке и в тот же день уехал на Амазонку», — однажды заявил он, утверждение, которое мы можем принять с литературной скидкой. Ту зиму (1856-57) он провел в Цинциннати, работая по своей специальности. С того времени не сохранилось никаких писем, кроме двух, отправленных в еженедельник Кеокука «Сатердей Пост», и, поскольку они были написаны для публикации и являются довольно слабой попыткой бурлескного юмора — их главной особенностью была притворная безграмотность, — они, по-видимому, не имеют отношения к этому сборнику. Той зимой он снимал комнату с суровым шотландцем-самоучкой — механиком, но человеком книг и философий, который оставил след в ментальной жизни Марка Твена. В апреле он снова отправился в путь к Южной Америке, но вскоре совсем забыл об Амазонке из-за новой карьеры, которая открылась перед ним. На протяжении всего своего детства и юности Сэмюэл Клеменс хотел стать лоцманом. Теперь представилась долгожданная возможность. На маленьком пароходе из Цинциннати «Пол Джонс» был лоцман по имени Гораций Биксби. Юный Клеменс, бездельничавший в лоцманской рубке, однажды утром был охвачен старой амбицией и начал осаждать Биксби, чтобы тот обучил его реке. Условия, о которых в конце концов договорились, предусматривали плату Биксби в размере пятисот долларов: сто сразу, остальное — когда ученик закончит курс и начнет зарабатывать деньги. Но все это было подробно рассказано в другом месте и здесь лишь суммировано, поскольку письма не завершают историю. Биксби вскоре совершил несколько рейсов вверх по реке Миссури, а в свое отсутствие передал своего ученика, или «куба», другим лоцманам, таков был речной обычай. Юный Клеменс, влюбленный в эту жизнь и любимец своих начальников, счастливо проводил время, пока не попал к лоцману по имени Браун. Браун был безграмотным и тираничным, и с самого начала их общения лоцман и ученик сердечно невзлюбили друг друга. Именно в этот момент письма начинаются снова — первое было написано, когда юному Клеменсу, которому теперь было двадцать два года, было уже почти год на реке. Жизнь с Брауном, конечно, не была сплошным горем, и в этом письме мы находим ту яростную радость приключений, которую в те дни любил Сэмюэл Клеменс.

Ориону Клеменсу и жене, в Кеокук, Айова:

СЕНТ-ЛУИС, 9 марта 1858 г.

ДОРОГИЕ БРАТ И СЕСТРА, — Я должен воспользоваться представившейся возможностью, чтобы написать вам, но я неизбежно буду скучен, так как чувствую себя необычайно глупо. В этот раз у нас был тяжелый рейс. Вышли из Сент-Луиса три недели назад на «Пенсильвании». Погода была очень холодной, лед шел плотно. Мы прошли 15 миль ниже города, причалили, а затем один лоцман, второй помощник и четыре матроса взяли лот и отправились во льды искать фарватер. Им не удалось его найти, и лед прибил их к берегу. Лоцман оставил людей с лодкой и вернулся к нам пешком, полторы мили. Затем другой лоцман и я, с большей командой, отправились и встретили ту же участь. Нас прибило к берегу чуть ниже другой лодки. Тут и началось веселье. Мы привязали 20-саженную веревку к носу яла и заставили людей (обе команды) тянуть ее, как лошадей, на берегу. Браун, лоцман, стоял на носу с веслом, чтобы держать нос лодки подальше от берега, а я взял руль. Мы начинали тянуть, и все шло хорошо, пока ял не натыкался на тяжелую льдину, и тогда люди падали, как кегли, а Браун принимал горизонтальное положение на дне лодки. После часа тяжелой работы мы вернулись, с коркой льда в полдюйма на веслах. Послали обратно и подтянули другой ял, а затем Джордж (первый упомянутый лоцман) и я взяли двойную команду свежих людей и попробовали снова. В этот раз мы нашли фарватер менее чем за полчаса и высадились на острове, пока не подошла «Пенсильвания» и не забрала нас. Следующий день был еще холоднее. Я дважды выходил в яле, и тогда мы прошли, но чертов пароход чуть не переехал нас. Мы прошли еще десять миль, причалили, и Джордж с я снова отправились — нашли фарватер с первой попытки, но попали в затор и беспомощно дрейфовали вниз по реке. Подошел «Оушен Спрей» и двинулся во льды за нами, но хотя ему не удалось осуществить свое доброе намерение взять нас на борт, его волны вынесли нас, и это было все, что нам нужно. Мы высадились на острове, развели большой костер и стали ждать пароход. Он тронулся и сел на мель! Начался дождь со снегом, и мы провели очень интересное время на этой бесплодной песчаной косе следующие четыре часа, пока пароход не снялся с мели и не взял нас на борт. Следующий день был ужасно холодным. Мы промерили Хэт-Айленд, обогнули отмель и промерили снова — но чтобы понять наше положение, вам придется прочитать доктора Кейна. Вернуться на пароход было невозможно. Но «Мария Деннинг» сидела на мели у верхней части острова — они позвали нас — мы подошли бортом, и они подняли нас и отогрели. Мы были в яле с 4 часов утра до половины десятого, не приближаясь к огню. Люди, ял, веревки и все остальное были покрыты толстым слоем льда, и мы выглядели как статуи из леденцов. Мы прибыли в Сент-Луис сегодня утром, после отсутствия в 3 недели — обычно этот пароход совершает рейс за 2.

Генри здесь почти ничего не делал, и я отправил его к нашему клерку, чтобы он заработал на поездку, измеряя поленницы, пересчитывая ящики с углем и выполняя другие клерковские обязанности, с чем он справился удовлетворительно. Возможно, он снова поедет с нами, ибо я полагаю, что наше меню ему нравится больше, чем в его пансионе.

Я получил твое письмо в Мемфисе, когда спускался вниз. Это лучшее место, чтобы писать мне. Почта здесь почему-то всегда не по моему маршруту. Запомни адрес: «С.Л.К., пароход «Пенсильвания», на имя Дюваля и Алгео, плавучая пристань, Мемфис». Я не могу вести переписку с газетой, потому что, когда учишься на реке, не разрешается делать или думать о чем-либо другом.

Я рад видеть, что ты в таком приподнятом настроении по поводу земли, и надеюсь, что ты таким и останешься, даже если никогда не разбогатеешь. Я редко решаюсь думать о нашем земельном богатстве, ибо «надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце».

Я намеревался ответить на твое письмо, но сейчас я слишком ленив и слишком хочу спать. У нас были тяжелые сутки, пробиваясь сквозь лед между Каиром и Сент-Луисом, и у меня было мало отдыха.

Я прибыл сюда слишком поздно, чтобы увидеть похороны 10 жертв пожара в отеле «Пасифик» на 7-й улице. Мама говорит, что было 10 катафалков, пожарные команды (их машины в трауре, пожарные в форме), различные благотворительные общества в форме и трауре, а также множество горожан и приезжих, составивших в общей сложности процессию из 30 000 человек! Одну паровую пожарную машину везли четыре белые лошади с траурными фестонами из крепа на головах.

Ну, я — просто — засыпаю — Твой брат СЭМ.

Среди прочего, из этого письма мы узнаем, что Орион Клеменс верил в своего брата как в газетного корреспондента, хотя две уже упомянутые статьи из Цинциннати не были многообещающими. Кроме того, мы получаем намек на неизменную уверенность Ориона в будущем «земли» — то есть того огромного участка земли в Восточном Теннесси, который его отец купил в более ранние времена как наследство для своих детей. Это та самая земля в Теннесси, в которой «были миллионы» для полковника Селлерса, — земля, которая, как Орион Клеменс много лет спустя выразился, станет «заботой трех поколений». Доктор Кейн из этого письма — это, конечно, доктор Элиша Кент Кейн, американский арктический исследователь. Любая книга об исследованиях всегда привлекала Марка Твена, и в те дни Кейн был любимцем. Абзац о Генри и его работе на «Пенсильвании» начинает историю трагедии. История была полностью рассказана в другом месте и здесь нуждается лишь в кратком изложении. Генри, добрый, верный мальчик, разделил со своим братом вражду лоцмана Брауна. Спустя два месяца после даты предыдущего письма, во время рейса «Пенсильвании» вниз по реке, неспровоцированное нападение Брауна на мальчика побудило его брата Сэма прийти на помощь. Браун получил хорошую трепку от рук будущего юмориста, который, хотя и был поддержан капитаном, решил покинуть «Пенсильванию» в Новом Орлеане и подняться по реке на другой лодке. Эпизод с Брауном не имеет особого отношения к главной трагедии, хотя сейчас, в ретроспективе, кажется тесно связанным с ней. Сэмюэл Клеменс, поднимаясь по реке на «А. Т. Лейси», на два дня позади «Пенсильвании», услышал голос, кричащий, когда они приближались к пристани Гринвилл, Миссисипи: «Пенсильвания» взорвалась прямо под Мемфисом, у острова Шип! Сто пятьдесят жизней потеряно!» Это было правдивое сообщение. В шесть часов теплого июньского утра, во время погрузки дров, в шестидесяти милях ниже Мемфиса, котлы «Пенсильвании» взорвались с ужасными последствиями. Генри Клеменс был среди пострадавших. Он был еще жив, когда его брат прибыл в Мемфис на «Лейси», но умер несколько дней спустя. Сэмюэл Клеменс боготворил мальчика и считал себя ответственным за его смерть. Следующее письмо показывает, что он был перенапряжен сценами вокруг него и напряжением ожидания, но мука от этого не менее реальна.

Миссис Орион Клеменс:

МЕМФИС, Теннесси, пятница, 18 июня 1858 г.

ДОРОГАЯ СЕСТРА МОЛЛИ, — Задолго до того, как это дойдет до тебя, мой бедный Генри, мой дорогой, моя гордость, моя слава, все мое, закончит свою безупречную карьеру, и свет моей жизни погаснет в кромешной тьме. (О, Боже! Это трудно вынести.) Закоренелый, безнадежный — да, потерянный — потерянный — потерянный и погибший грешник, каким я являюсь, — я, даже я, смирился до земли и молился, как никогда не молился человек, чтобы великий Бог позволил этой чаше миновать меня — чтобы Он поразил меня до земли, но пощадил моего брата — чтобы Он излил всю полноту Своего справедливого гнева на мою грешную голову, но проявил милость, милость, милость к этому невинному мальчику. Ужасы трех дней пронеслись надо мной — они опалили мою юность и сделали меня стариком раньше времени. Молли, сегодня вечером у меня в голове седые волосы. Сорок восемь часов я трудился у постели моего бедного обожженного и ушибленного, но не жалующегося брата, а затем звезда моей надежды погасла и оставила меня во мраке отчаяния. Люди берут меня за руку и поздравляют, называя «счастливчиком» за то, что меня не было на «Пенсильвании», когда она взорвалась! Да простит их Бог, ибо они не ведают, что говорят.

Молли, ты не понимаешь, почему меня не было на той лодке — я расскажу тебе. Я вышел из Сент-Луиса на ней, но по пути вниз мистер Браун, лоцман, который погиб при взрыве (бедняга), поссорился с Генри без причины, пока я стоял у руля. Генри начал выходить из лоцманской рубки — Браун вскочил и схватил его за воротник — развернул наполовину и ударил его по лицу! — а он был почти шести футов ростом — ударил моего маленького брата. С того момента я был вне себя. Я оставил лодку на произвол судьбы и отомстил за оскорбление — и капитан сказал, что я прав, — что он уволит Брауна в Новом Орлеане, если сможет найти другого лоцмана, а в Сент-Луисе сделает это в любом случае. Конечно, мы оба не могли вернуться в Сент-Луис на одной лодке — лоцмана найти не удалось, и капитан отправил меня на «А. Т. Лейси» с приказом ее капитану доставить меня в Сент-Луис. Если бы нашелся другой лоцман, бедный Браун был бы «счастливчиком».

Я был на «Пенсильвании» за пять минут до того, как она покинула Новый Орлеан, и я должен сказать тебе правду, Молли — триста человеческих существ погибли в этой страшной катастрофе. Генри спал — его подбросило взрывом — затем он упал на раскаленные котлы, и я полагаю, что обломки упали на него, ибо он получил внутренние повреждения. Он попал в воду, доплыл до берега и забрался на плоскодонку с другими выжившими. — [Генри однажды вернулся на «Пенсильванию», чтобы оказать помощь пассажирам. Позже он каким-то образом добрался до плоскодонки.] — На нем не было ничего, кроме мокрой рубашки, и он лежал там, сгорая под южным солнцем и замерзая на ветру, пока не подошел «Кейт Фрисби». Его раны не были обработаны до прибытия в Мемфис, через 15 часов после взрыва. После этого он был без сознания и неподвижен 12 часов. Но да благословит Бог Мемфис, благороднейший город на лице земли. Он выполнил свой долг перед этими бедными страдальцами — особенно перед Генри, ибо он получил в пять — да нет, в десять, пятнадцать, двадцать раз больше заботы и внимания, чем кто-либо другой. Доктор Пейтон, лучший врач в Мемфисе (он в точности похож на портреты Уэбстера), сидел с ним 36 часов. В той комнате 32 обожженных человека, и ты узнала бы доктора Пейтона лучше, чем я могу описать его, если бы могла следовать за ним и слышать, как каждый человек шепчет, когда он проходит мимо: «Да благословит вас Бог Небесный, доктор!» Дамы тоже хорошо поработали. Наш второй помощник, красивый, благородный молодой парень, умрет. Вчера красивая 15-летняя девушка робко склонилась рядом с ним и протянула ему красивый букет. Глаза бедного страдающего мальчика загорелись, губы прошептали нежное «Да благословит вас Бог, мисс», и он разрыдался. Он заставил их написать ее имя на карточке для него, чтобы он не забыл его.

Молись за меня, Молли, и молись за моего бедного безгрешного брата.

Твой несчастный брат, СЭМЮЭЛ Л. КЛЕМЕНС.

P. S. Я прибыл сюда через два дня после Генри.

Говорят, что Марк Твен так и не оправился до конца от трагедии, связанной со смертью брата, и что именно она стала причиной того серьезного, скорбного выражения, которое всегда было на лице величайшего в мире мастера смеха, когда он находился в покое. Он вернулся на реку и в сентябре того же года, после ученичества, продлившегося менее восемнадцати месяцев, получил лицензию лоцмана на линии Сент-Луис — Новый Орлеан и был принят своим старым наставником Биксби в качестве полноправного партнера на важное судно. В книге «Жизнь на Миссисипи» Марк Твен указывает, что период его обучения длился от двух до двух с половиной лет, но это лишь попытка преувеличить свою непонятливость. На самом деле он был способным учеником и лоцманом самого высокого класса. Клеменс внезапно поднялся до важного положения. Лоцман на Миссисипи в те времена был человеком выдающимся, получавшим жалованье, которое тогда считалось поистине княжеским. Безусловно, двести пятьдесят долларов в месяц — это большая сумма для двадцатитрехлетнего юноши. Разумеется, он сразу же стал главой семьи Клеменсов. Его брат Орион был на десять лет старше, но у него не было дара преуспевать. По общему согласию младший брат навсегда взял на себя роль семейного советника и финансиста. Мы ожидаем, что он почувствует важность своего нового положения, и он слишком человечен, чтобы разочаровать нас. Кстати, мы замечаем улучшение в его английском языке. Он больше не пишет «между тобой и я».

Фрагмент письма Ориону Клеменсу. Написано в Сент-Луисе в 1859 году:

...Я сейчас говорю не ерунду — я серьезен, я хочу, чтобы ты держал свои неприятности и планы подальше от любопытных, пока последние не будут осуществлены, чтобы в случае неудачи никто, кроме тебя самого, об этом не узнал.

Прежде всего (между нами), никогда не рассказывай маме о своих неприятностях; она не сомкнула глаз всю ночь, когда пришло твое последнее письмо, и до сих пор выглядит расстроенной. Пиши ей только радостные новости. Ты же знаешь, что она не успокоится, пока думает, что происходит что-то, о чем она не знает, — и она поднимает из-за этого шум, когда ее подозрения пробуждаются; но это не имеет значения. Я знаю, что лучше держать ее в неведении относительно всех неприятных вещей. Она время от времени упрекает меня за то, что я рассказываю ей только о светлой стороне своих дел (но, к несчастью для нее, ей приходится с этим мириться, ибо я знаю, что неприятности, которые я проклинаю некоторое время и забываю, лишили бы ее сна надолго). (Примечание № 2 — Возможно, потому, что она лишена утешительного средства в виде ругательств.) Рассказывай ей хорошие новости, а мне — плохие.

Сложив все вместе, я начинаю думать, что я скорее удачлив, чем наоборот — мысль, к которой я пришел не сразу. На днях я собирался лечь в дрейф из-за шторма, но решил, что смогу найти берег поспокойнее. Я причалил в 5 милях ниже. Шторм пришел, прошел и не причинил нам вреда. Поднимаясь вверх по реке позавчера, я посмотрел на то место, которое выбрал сначала, и половина деревьев на берегу была вырвана с корнем. Мы бы не прожили и 5 минут в таком торнадо. И мне еще повезло, что у меня есть место, в то время как все молодые лоцманы бездельничают. Это самое удачное обстоятельство, которое когда-либо со мной случалось. Не из-за жалованья — ибо это второстепенный вопрос, — а из-за того, что «Сити оф Мемфис» — самое большое судно на линии и самое трудное в управлении, и, следовательно, я могу заработать на нем репутацию, чего никогда не смог бы сделать на случайном судне. Я могу «откладывать» около 100 долларов в месяц на нем, и этого мне пока хватит (главным образом потому, что остальные юнцы сосут палец). Благослови меня бог! Какое удовольствие в мести! И какое огромное уважение вызывает процветание! Подумать только, шесть месяцев назад я мог зайти в «Комнаты» и получить лишь обычное братское приветствие, а теперь они говорят: «О, как дела, старина, когда ты прибыл?»

И молодые лоцманы, которые раньше снисходительно говорили мне, что я никогда не изучу реку, не могут скрыть своего огорчения, видя, что я так далеко опередил их. Позвольте мне «потрубить в свой рог», ибо я получаю живое удовольствие от этих вещей, и должен признаться, что, когда я иду платить свои взносы, мне нравится позволить этим проклятым негодяям мельком увидеть стодолларовую купюру, выглядывающую из пачки банкнот меньшего достоинства, номинал которых я не показываю! Ты будешь презирать это тщеславие, но я говорю тебе, что в этом есть «строгая радость»...

Лоцманы, как правило, не задерживались долго на одном судне; почему именно — понять не так просто. Возможно, им нравилось ощущение перемен; возможно, и капитану, и лоцману нравилось стремление к идеалу. В беззаботном письме, которое следует ниже — написанном другу семьи, ранее жившему в Ганнибале, — мы узнаем кое-что о неопределенности лоцманской работы.

Миссис Элизабет У. Смит, в Джексон, округ Кейп-Жирардо, штат Миссури:

Сент-Луис, 31 октября [вероятно, 1859 г.].

ДОРАЯ ТЕТЯ БЕТСИ, — Мама не написала вам, потому что не знала, когда я снова отправлюсь вниз по реке...

Видите ли, тетя Бетси, я совершил только один рейс на пакетботе после вашего отъезда, а потом решил немного побыть дома. Сегодня утром я только что узнал, что должен отправиться в Новый Орлеан на «Кол. Чемберс» — прекрасном, быстроходном пассажирском пароходе с небольшой осадкой, со всеми современными удобствами и усовершенствованиями — идет быстро — за информацией о фрахте или проезде обращайтесь на борт или к... но я забыл фамилию агента — впрочем, это не имеет значения — и, как я уже говорил, или намеревался сказать, тетя Бетси, вероятно, если вы готовы приехать, вам лучше сесть на «Бен Льюис», лучшее судно на этой линии. В субботу в полдень (послезавтра) оно будет в Кейп-Жирардо, а в воскресенье к завтраку прибудет сюда. Если мистер Гамильтон — старший клерк, — очень хорошо, я немного знаком с ним. И если господа Картер, Грей и Дин Кто-то-там (я забыл его второе имя) в лоцманской рубке — тоже очень хорошо, я знаком с ними. Просто скажите мистеру Грею, тетя Бетси, что я прошу его поступить в ваше распоряжение.

Все в семье здоровы — кроме меня — я снова в плохом состоянии — болезнь, Любовь, в самой злокачественной форме. Впрочем, есть надежды на мое выздоровление. За обеденным столом — отличный симптом — я по-прежнему «ужасен, как армия со знаменами».

Тетя Бетси — порочность этого мира — но у меня нет времени морализировать сегодня утром.

Прощайте, СЭМ КЛЕМЕНС.

Поскольку мы больше не слышим об этом «приступе», выздоровление, вероятно, было быстрым. Его письма недостаточно часты, чтобы мы могли следить за его судами, но мы знаем, что он время от времени работал с Биксби, а иногда и с одним из братьев Боуэн, его старыми школьными товарищами из Ганнибала. Он наслаждался речной жизнью, ее легкостью, отличием и романтикой. Никакая другая жизнь никогда не подошла бы ему так хорошо. Он был в том возрасте, чтобы наслаждаться именно тем, что она ему давала — в воздушном, золотом, самоуверенном возрасте юности.

Ориону Клеменсу, в Кеокук, Айова:

СЕНТ-ЛУИС, март 1860 г.

МОЙ ДОРОГОЙ БРАТ, — Твое последнее письмо только что пришло. Оно сильно напоминает мне письма Тома Гуда к своей семье (которые я читал в последнее время). Но твои лишь напоминают мне его, ибо, хотя сходство поразительное, твой юмор гораздо тоньше, чем у него, и гораздо лучше выражен. Остроумие Тома Гуда (в его письмах) имеет привкус труда, что очень неприятно. Твое письмо хорошее. Та часть, где фигурирует старая свинья, — самое лучшее, что я видел в последнее время. Его спокойный стиль напоминает «Гражданина мира» Голдсмита и «Дон Кихота» — которые являются моими идеалами прекрасного письма.

Ты заплатил проповеднику! Ну, это тоже хорошо. Зачем человеку религия в эти безхлебные времена, выше моего понимания.

Памела и я только что вернулись с осмотра самой удивительно красивой картины, которую когда-либо видел этот город — «Сердце Анд» Черча, — которая изображает прекрасную долину с ее богатой растительностью во всем цветении и великолепии тропического лета, усеянную птицами и цветами всех цветов и оттенков, солнечными склонами, тенистыми уголками, сумеречными рощами и прохладными каскадами — и все это величественно оттенено величественной горой на заднем плане с ее сверкающей вершиной, облаченной в вечный лед и снег! Я видел ее несколько раз, но это всегда новая картина — совершенно новая — кажется, что во второй раз ты не видишь ничего из того, что видел в первый. Мы взяли театральный бинокль и внимательно изучили ее красоты, ибо невооруженным глазом нельзя разглядеть маленькие придорожные цветы, мягкие тени и пятна солнечного света, полускрытые пучки травы и струи воды, которые составляют некоторые из ее самых очаровательных черт. В ней нет смазанности перспективного эффекта — самый отдаленный, самый мельчайший объект в ней имеет выраженную и отчетливую индивидуальность, так что можно пересчитать даже листья на деревьях. Когда впервые видишь эту простую, обычную на вид картину, первый порыв — повернуться к ней спиной и сказать «чушь», но в третье посещение твой мозг будет задыхаться и напрягаться в тщетных попытках вобрать в себя все чудо — и оценить его в полной мере — и понять, как такое чудо могло быть задумано и исполнено человеческим мозгом и человеческими руками. Ты никогда не устанешь смотреть на эту картину, но твои размышления — твои попытки ухватить нечто вразумительное — ты едва ли знаешь что — станут настолько болезненными, что тебе придется уйти от нее, чтобы получить облегчение. Ты можешь найти облегчение, но ты не сможешь изгнать картину — она остается с тобой. Она сейчас в моем сознании — и мельчайшая деталь не могла бы быть удалена без того, чтобы я этого не заметил. Вот что можно сказать о «Сердце Анд».

Мама была в восторге от своей поездки, но она была возмущена тем, что девушки позволили мне обнимать и целовать их, — и она была в ужасе от шоттиша, исполненного мисс Касл и мной. Она была совершенно не против того, чтобы я танцевал до 12 часов ночи, рискуя заснуть на вахте, — но потом она завершила это очень непоследовательной проповедью о танцах в целом, закончив ужасающим залпом, направленным против этой ереси из ересей — шоттиша.

Я возил маму и девушек в экипаже по той части Нового Орлеана, где можно увидеть самые красивые сады и резиденции, и, хотя день был палящим, жарким и пыльным, они казались очень довольными. Используя выражение, которое обычно игнорируется в приличном обществе, они «чертовски хотели» украсть несколько сочных на вид апельсинов с веток, свисавших над заборами, но я удержал их. Они раньше не знали, что кустарнику можно придать любую причудливую форму, которую только может пожелать придать ему искусный садовник, поэтому они нашли в своем визите не только красоту, но и новизну. Мы ездили на озеро Пончартрейн на автомобилях. Твой брат

СЭМ КЛЕМЕНС

Мы раньше не слышали о мисс Касл, которая, по-видимому, была одной из девушек, сопровождавших Джейн Клеменс в поездке, которую ее сын подарил ей в Новый Орлеан, но мы можем предположить, что другой была его кузина и хороший товарищ, Элла Крил. Хотелось бы, чтобы он оставил нам более подробный отчет об этом давнем речном путешествии, более полный взгляд на золотой век, который исчез так же полностью, как дни Вашингтона. Мы можем улыбнуться естественному юношескому желанию блеснуть своей начитанностью и пониманием искусства, и мы можем найти его мнения небезынтересными. Мы можем даже одобрить их — отчасти. Возможно, мы больше не считаем листья на деревьях Черча, но Голдсмит и Сервантес все еще заслуживают отведенного им места. Он не говорит нам, на каком судне он был в это время, но позже в том же году он снова был с Биксби на «Алонзо Чайлд». В следующем письме мы получаем немного информации о лоцмане в порту.

Ориону Клеменсу, в Кеокук, Айова:

«АЛОНЗО ЧАЙЛД», Н. ОРЛЕАН, 28 сентября 1860 г.

ДОРОГОЙ БРАТ, — Я только вчера получил твое и Молли письмо — они были здесь две недели — пересланы из Сент-Луиса. Мы прибыли сюда вчера — уходим сегодня в полдень. Конечно, у меня не было времени за 24 часа что-либо сделать. Поэтому отвечу, когда мы снова будем в пути. Вчера у меня было много дел, но Биксби и я встретились с лоцманами двух других судов и отправились кутить на десятидолларовый обед в французский ресторан — не говори об этом маме! — где мы ели рыбу-овцу, рыбу с грибами, креветки и устрицы — птицу — кофе с подожженным в нем бренди и т. д. и т. п. — ели, пили и курили с 2 часов дня до 5 часов, а потом — потом день был слишком далеко за полночь, чтобы что-то сделать.

Пожалуйста, получите вложенные 20 долларов и подтвердите получение.

В спешке, СЭМ Л. КЛЕМЕНС

Возможно, стоит сказать, что когда он стал лоцманом, Джейн Клеменс освободила сына от его обещания относительно карт и спиртного. Однако эта свобода не испортила его. Его мало интересовали эти развлечения. Его единственной большой слабостью был табак — вопрос, по которому он вскоре должен был получить серьезный совет. Он сообщает об этом в своем следующем письме, достаточно интересном документе. Ясновидящей этого визита была мадам Капрелл, знаменитая в свое время. Клеменса уговорили проконсультироваться с ней, и однажды в свободный день он решил провести эксперимент. Письмо, сообщающее об этом брату, является фрагментарным и последним из оставшихся у нас от лоцманского периода.

Фрагмент письма Ориону Клеменсу, в Кеокук, Айова:

НОВЫЙ ОРЛЕАН, 6 февраля 1862 г.

...Она очень приятная маленькая леди — довольно хорошенькая — около 28 лет, скажем, 5 футов 2 с четвертью дюйма — весит 116 фунтов — у нее черные глаза и волосы — она вежлива и умна — использовала хороший язык и говорит гораздо быстрее меня.

Она пригласила меня в маленькую заднюю гостиную, закрыла дверь, и мы остались одни. Мы сели друг против друга. Затем она спросила мой возраст. Потом она на мгновение прикрыла глаза руками и начала говорить так, как будто ей нужно было многое сказать, а времени на это было мало. Что-то в таком стиле:

МАДАМ. Ваша планета водная; вы зарабатываете на жизнь на воде; но вы должны были быть юристом — вот где лежат ваши таланты: вы могли бы прославиться как оратор или как редактор; вы много писали; вы пишете хорошо, но вы немного вышли из практики; неважно — когда-нибудь вы будете в практике; у вас превосходная конституция и отличное здоровье, как у любого человека в мире; у вас огромная выносливость; в вашей профессии ваша сила выдерживает самые долгие осады, не ослабевая; все же верхняя часть ваших легких, их верхушка, слегка затронута — вы должны беречь себя; вы не пьете, но употребляете слишком много табака; и вы должны прекратить это; заметьте, не уменьшить, а прекратить употребление полностью; тогда я почти могу обещать вам 86 лет, когда вы наверняка умрете; в противном случае остерегайтесь 28, 31, 34, 47 и 65 лет; будьте осторожны — ибо вы не из долгоживущего рода, то есть со стороны отца; вы единственный здоровый член своей семьи и единственный в ней, у кого есть хоть какая-то уверенность в достижении преклонного возраста — так что бросьте употреблять табак и берегите себя... В некоторых отношениях вы пошли в отца, но вы гораздо больше похожи на свою мать, которая принадлежит к долгоживущей, энергичной стороне дома... Вы никогда не направляли всю свою энергию на какой-либо предмет, чтобы не достичь его — например, вы самоучка, самообразованный человек.

С. Л. К. Что ничего не доказывает.

МАДАМ. Не перебивайте. Когда вы искали свое нынешнее занятие, вы нашли тысячу препятствий на пути — препятствий неизвестных — даже не подозреваемых никем, кроме вас и меня, поскольку вы держите такие дела при себе, — но вы пробились и скрыли долгую борьбу под маской жизнерадостности, которая избавила ваших друзей от беспокойства за вас. Чтобы сделать все это, требуются все качества, которые я назвала.

С. Л. К. Вы хорошо льстите, мадам.

МАДАМ. Не перебивайте: до недавнего времени вы всегда жили кое-как — теперь вы в обеспеченном положении — за что вам не нужно благодарить никого, кроме себя. Поворотный момент в вашей жизни произошел в 1840-7-8 годах.

С. Л. К. Который был?

МАДАМ. Смерть, возможно, и это бросило вас в мир и сделало тем, кто вы есть; всегда предполагалось, что вы должны сделать себя сами; поэтому было хорошо, что это бедствие произошло так рано. Вы никогда не умрете от воды, хотя ваша карьера на ней в будущем кажется хорошо приправленной несчастьями. Вы будете продолжать работать на воде еще некоторое время; вы не уйдете на покой окончательно до тех пор, пока не пройдет десять лет... Сколько лет вашему брату? 35 — и юрист? и в поисках должности? Что ж, у него больше шансов, чем у двух других, и он может ее получить; он слишком мечтателен — всегда улетает на новом увлечении; это никуда не годится — скажите ему, что я так сказала. Он хороший юрист — очень хороший юрист — и прекрасный оратор — очень популярен и уважаем, и заводит много друзей; но хотя он сохраняет их дружбу, он теряет их доверие, демонстрируя свою неустойчивость характера... Земля, которая у него есть сейчас, будет очень ценной через некоторое время —

С. Л. К. Скажем, лет через 50 или около того, мадам —

МАДАМ. Нет — меньше времени — но не обращайте внимания на землю, это второстепенный вопрос — пусть он бросит это на время и посвятит себя своему делу и политике изо всех сил, ибо он должен занимать должности при Правительстве...

Через некоторое время у вас будет много собственности — уйдете на покой через десять лет — после чего ваши занятия будут литературными — попробуйте право — вы обязательно преуспеете. Я закончила. Если у вас есть вопросы — задавайте их свободно — и если в моих силах, я отвечу без оговорок — без оговорок.

Я задал несколько вопросов второстепенной важности — заплатил ей 2 доллара — и ушел с твердым убеждением, что поход к гадалке так же хорош, как поход в оперу, а стоимость едва ли на грош больше — ergo, я замаскируюсь и пойду снова, в один из этих дней, когда другие развлечения подведут. Ну разве она не дьявол? То есть, разве она не очень умная маленькая женщина?

Когда вам нужны деньги, дайте знать маме, и она пришлет их. Она и Памела всегда суетятся из-за мелочи, поэтому вчера я послал им сто двадцать четвертаков — мелочи на расходы хватит, пока я не вернусь, я полагаю.

СЭМ.

Не так уж трудно поверить в ясновидческие способности мадам Капрелл, когда прочитаешь письма Сэмюэла Клеменса до этого момента. Если судить по тем, что сохранились, ее пророчество о литературном признании для него вряд ли было оправдано чем-либо, что она могла знать о его прошлых достижениях. Эти письма его юности имеют ценность сегодня только потому, что они были написаны человеком, который позже станет Марком Твеном. Короткие заметки и скетчи, которые он иногда присылал в новоорлеанские газеты, были, возможно, яркими и приятными для его коллег-лоцманов, но они не имели литературной ценности. Ему было двадцать пять лет. Не один автор добился репутации в этом возрасте. Марк Твен рос медленнее; в этом возрасте у него еще не развились определенные литературные амбиции. Какова бы ни была основа пророчества мадам Капрелл, мы должны признать, что она была хорошей прорицательницей по нескольким вопросам, «очень умная маленькая женщина», как выразился сам Клеменс. Она упустила один момент, однако: близость Гражданской войны. Возможно, она была слишком близко для второго зрения. Чуть более чем через два месяца после того, как было написано письмо Капрелл, по форту Самтер был открыт огонь. Марк Твен совершил свой последний рейс в качестве лоцмана вверх по реке в Сент-Луис — нация была ввергнута в четырехлетний конфликт. Писем этого непосредственного периода нет. Молодой Клеменс отправился в Ганнибал и, записавшись в частную роту, состоящую в основном из старых школьных товарищей, отправился воевать на две дождливые, бесславные недели, к концу которых он сыт был войной по горло, а кроме того, обнаружил, что он скорее аболиционист-юнионист, чем рабовладелец-сецессионист, как он сначала предполагал. Убеждения, скорее всего, были довольно слабыми в те ранние дни войны и подвержены изменениям без предупреждения. Особенно это было так в пограничном штате.

III. ПИСЬМА 1861-62 гг. НА ГРАНИЦЕ. ПРИКЛЮЧЕНИЯ В ПОИСКАХ МЕСТОРОЖДЕНИЙ. ЖУРНАЛИСТСКИЕ НАЧИНАНИЯ.

Клеменс отправился с фронта в Кеокук, где Орион готовился принять назначение, предсказанное мадам Капрелл. Орион был убежденным юнионистом, и член кабинета Линкольна предложил ему пост секретаря новой территории Невада. Орион принял предложение и нуждался только в средствах, чтобы добраться до места назначения. У его брата-лоцмана были средства, и, будучи назначенным «личным» секретарем, он согласился оплатить оба проезда на сухопутном дилижансе, который должен был перевезти их через великие равнины из Сент-Джо в Карсон-Сити. Марк Твен в книге «Налегке» описал это славное путешествие и последовавшую за ним жизнь на границе. Его письма являются дополнением реализма к рассказу, который более или менее вымышлен, хотя и удивительно правдив в цвете и фоне. Первое из них не имеет даты, но оно было написано вскоре после их прибытия, 14 августа 1861 года. Оно неполное, но его достаточно, чтобы дать нам довольно ясную картину Карсон-Сити, «деревянного города; его население — две тысячи душ».

Часть письма миссис Джейн Клеменс, в Сент-Луис:

(Дата не указана, но сентябрь или октябрь 1861 г.)

МОЯ ДОРОГАЯ МАТЬ, — Надеюсь, вы все когда-нибудь приедете сюда. Но я не соглашусь пригласить вас, пока мы не сможем принять вас с шиком. Но я думаю, мы сможем сделать это в один из этих дней. Я намерен, чтобы Памела жила на озере Биглер, пока не сможет сбить быка кулаком — скажем, месяца три.

«Рассказывай все как есть — не лучше и не хуже».

Что ж, «Голд Хилл» продается по 5000 долларов за фут, наличными; «Уайлд кэт» не стоит и десяти центов. Страна сказочно богата золотом, серебром, медью, свинцом, углем, железом, ртутью, мрамором, гранитом, мелом, гипсом, ворами, убийцами, головорезами, дамами, детьми, юристами, христианами, индейцами, китайцами, испанцами, игроками, мошенниками, койотами (произносится «Ки-йо-ти»), поэтами, проповедниками и зайцами-кроликами. Я слышал, как один джентльмен сказал на днях, что это «самая проклятая страна под солнцем», — и под этой всеобъемлющей концепцией я полностью подписываюсь. Здесь никогда не идет дождь, и роса никогда не выпадает. Здесь не растут цветы, и ничто зеленое не радует глаз. Птицы, пролетающие над землей, несут свои припасы с собой. Только ворона и ворон остаются с нами. Наш город лежит посреди пустыни чистейшего — самого неразбавленного и компрометирующего песка — в которой адской почве ничего, кроме этого огрызка растительного творения, «полыни», не решается расти. Если вы возьмете лилипутское кедровое дерево за модель и построите дюжину имитаций из самого жесткого телеграфного провода — поставьте их на расстоянии фута друг от друга, а затем попытайтесь пройти сквозь них, вы поймете (при условии, что пол покрыт 12 дюймами песка), что значит бродить по пустыне из полыни. При раздавливании полынь издает запах, который не совсем магнолия и не совсем скунс, а своего рода компромисс между ними. Она очень похожа на грезивуд и является самым уродливым растением, которое когда-либо было задумано. Она серого цвета. На равнинах полынь и грезивуд растут примерно в два раза больше обычной герани — и, на мой взгляд, они очень хорошая замена этому бесполезному овощу. Грезивуд — это идеальная — самая совершенная имитация в миниатюре живого дуба, за исключением цвета. Что касается других фруктов и цветов страны, то их нет, кроме «Пулу» или «Тулер», или как они там это называют — вида непоэтической ивы, которая растет на берегах Карсона — РЕКИ, 20 ярдов шириной, по колено глубиной и такой злодейски быстрой и извилистой, что кажется, будто она заблудилась в этой стране, не намереваясь этого, и бегала в замешательстве, и потерялась в своей спешке выбраться обратно, прежде чем какой-нибудь жаждущий человек придет и выпьет ее. Я сказал, что мы находимся в плоской песчаной пустыне — верно. И окружены со всех сторон такими чудовищными горами, что когда вы смотрите на них некоторое время — и начинаете постигать их величие — и затем чувствуете, как их необъятность расширяет вашу душу — и в конечном итоге обнаруживаете, что растете, раздуваетесь и превращаетесь в гиганта — я говорю, когда эта точка достигнута, вы с презрением смотрите вниз на ничтожную деревню Карсон, и в этот миг вас охватывает жгучее желание протянуть руку, положить город в карман и уйти с ним.

Что касается церквей, я полагаю, у них есть здесь католическая, но, как та, о которой говорил нью-йоркский пожарный, я полагаю, «они сейчас ее не держат». Теперь, хотя мы окружены песком, большая часть города построена на том, что когда-то было очень красивым травянистым местом; и потоки чистой воды, которые раньше бродили по нему в сельской лени и одиночестве, теперь проходят через пыльные улицы и радуют сердца людей, напоминая им, что здесь есть по крайней мере что-то, что имеет свой прототип среди домов, которые они оставили позади. И вверх по «Кингс-Каньону» (пожалуйста, произносите каньон, на манер местных жителей) есть «ранчо», или фермы, где, говорят, растет сено, и трава, и свекла, и лук, и репа, и другой «груз», который подходит для коров — да, и даже ирландский картофель; также капуста, горох и фасоль.

Дома в основном каркасные, неоштукатуренные, но «оклеенные» внутри сшитыми вместе мешками из-под муки, и чем красивее «бренд» на мешках, тем аккуратнее выглядит дом. Иногда вы натыкаетесь на каменный дом. Из-за сухости страны дранка на домах коробится, пока не становится похожей на короткие куски печной трубы, расщепленные вдоль.

(Остальное отсутствует.)

В этом письме есть нечто от «дикой свободы Запада», которая позже будет способствовать его славе. Дух границы — Марка Твена — начал волновать его. Для него не было секретарской работы, и не было предусмотрено оплаты. Он находил свою выгоду в изучении человеческой природы и в разведке местных ресурсов. Он не интересовался горным делом — еще нет. С мальчиком по имени Джон Кинни он совершил экскурсию на озеро Биглер — ныне Тахо — и застолбил лесной участок, действительно очень ценный. Они должны были построить забор вокруг него, но они были слишком полны наслаждения лагерной жизнью, чтобы закончить его. Они проводили большую часть времени, бродя по величественному лесу или дрейфуя по прозрачному озеру в лодке, оставленной там лесорубами. Они построили себе дом из веток, но не спали в нем. В «Налегке» он пишет: «Нам это даже в голову не приходило, во-первых; а кроме того, он был построен, чтобы удержать землю, и этого было достаточно. Мы не хотели перенапрягаться». Они отлично проводили время, когда их костер вышел из-под контроля и сжег их участок. Его следующее письмо, начало которого отсутствует, описывает пожар.

Фрагмент письма миссис Джейн Клеменс и миссис Моффетт, в Сент-Луис:

...Ровные ряды пламени время от времени сменялись знаменосцами, как мы называли высокие мертвые деревья, охваченные огнем и размахивающие своими пылающими знаменами в ста футах в воздухе. Затем мы могли отвернуться от этой сцены к озеру и увидеть каждую ветку, лист и каскад пламени на его берегу, идеально отраженные, как в сверкающем огненном зеркале. Могучий рев пожара, вместе с нашей уединенной и несколько небезопасной позицией (ибо в радиусе шести миль от нас никого не было), сделали сцену очень впечатляющей. Время от времени кто-то из нас вынимал трубку изо рта и говорил: «Великолепно! Потрясающе! Красиво! Но — клянусь Господом Богом Всемогущим, если мы попытаемся спать в этом маленьком клочке сегодня ночью, мы никогда не доживем до утра! Ибо если мы не сгорим, то наверняка задохнемся». Но его убедили посидеть, пока мы не почувствовали себя в относительной безопасности, что касается огня, а затем мы легли спать, с большими сомнениями. Когда мы встали утром, мы обнаружили, что огонь сжег небольшие куски плавника в шести футах от нашей лодки и пробрался на расстояние 4 или 5 шагов от нас с южной стороны. Мы выглядели как лавовые люди, покрытые пеплом и испачканные дымом. Мы были очень черными в лицах, но вскоре отмылись добела.

Джон Д. Кинни, мальчик из Цинциннати, и первоклассный парень, который приехал с судьей Тернером, был моим товарищем. Мы пробыли на озере четыре дня — я получил массу удовольствия, ибо Джон постоянно напоминал мне Сэма Боуэна, когда мы были в нашем походе в Миссури. Но прежде всего, для спокойствия Энни, Молли и Памелы, да будет известно, что я никогда не был виновен в нецензурной лексике с тех пор, как нахожусь на этой Территории, и Кинни почти никогда не ругается. — Но иногда человеческая природа берет над ним верх. На второй день мы отправились по суше в нижний лагерь, расстояние в три мили, через горы, каждый с топором. Не думаю, что мы заблудились, но мы бродили четыре часа по самой крутой, каменистой и опасной части страны в мире. Я не мог удержаться от смеха над страданиями Кинни, поэтому держался позади, чтобы он не мог меня видеть. После того как он преодолевал опасное место, с бесконечным трудом и постоянным опасением, он останавливался, опирался на топор и оглядывался, потом назад, потом вперед, а затем опускал голову и размышлял некоторое время. — Затем он испускал долгий вздох и говорил: «Ну — мог бы какой-нибудь козел преодолеть это место, не сломав себе... шею?» И я отвечал: «Нет, — не думаю, что мог бы». «Нет — ты не думаешь, что мог бы...» (передразнивая меня), «Почему ты не проклянешь это адское место? Ты же знаешь, что хочешь... — Я хочу и буду проклинать эту... воровскую страну, пока буду жить». Затем мы молча тащились дальше некоторое время. Наконец я сказал ему: «Ну, Джон, что если мы не найдем дорогу отсюда сегодня — мы будем знать все об этой стране, когда выберемся». «О, брось — я знаю достаточно — и слишком много об этой проклятой гнусной местности». Наконец мы добрались до лагеря. Но так как мы не принесли с собой провизии, первым вопросом, который возник перед нами, было, как вернуться. Джон поклялся, что не пойдет обратно пешком, поэтому мы скатили по бревну в озеро и принялись делать весла, намереваясь оседлать бревна и грести обратно домой когда-нибудь. Но озеро возразило — начался шторм, и нам пришлось сдаться. Поэтому мы отправились к единственному дому на этой стороне озера — в трех милях оттуда, вниз по берегу. Мы нашли дорогу без проблем, добрались туда до заката, сыграли три партии в криббедж, одолжили долбленку и догребли шесть миль до верхнего лагеря. Так как мы ничего не ели с восхода солнца, мы не теряли времени на приготовление ужина или на его поедание. После ужина мы достали трубки — развели шумный костер на открытом воздухе — установили банк фараона (учреждение этой страны) на нашем огромном плоском гранитном обеденном столе и делали ставки белыми бобами до часа ночи, когда Джон пошел спать. Мы встали до восхода солнца на следующее утро, вышли на озеро и поймали отличную форель на завтрак. Но, к сожалению, я испортил часть завтрака. У нас на огне кипели кофе и чай в кофейниках, и, опасаясь, что они могут быть недостаточно крепкими, я добавил больше молотого кофе и больше чая, но — вы знаете, ошибки случаются. — Я положил чай в кофейник, а кофе в чайник — и если вы воображаете, что это не были злодейские смеси, просто попробуйте эффект однажды.

И вот Белла выходит замуж 1 октября. Что ж, я посылаю ей и ее мужу свои самые лучшие пожелания, и — меня может здесь не быть — но где бы я ни был в ту ночь, у нас будет шумный костер и веселье в честь этого события.

Через день или два мы, вероятно, поедем на озеро, построим еще одну хижину и забор и приведем все в удовлетворительный порядок перед нашей поездкой в Эсмеральду примерно первого ноября.

Что стало с Сэмом Боуэном? Я бы отдал свою последнюю рубашку, чтобы он был здесь. Я не буду давать никаких обещаний, но я верю, что если бы Джон дал ему тысячу долларов и отправил его сюда, он бы не пожалел об этом. Он, возможно, мог бы очень хорошо устроиться здесь, но он мало что смог бы сделать без капитала.

Передавай привет всем моим друзьям из Сент-Луиса и Кеокука и скажи Чалли и Хэлли Ренсон, что я слышал, как военный оркестр играл «О чем говорят дикие волны?» на днях, и это очень сильно напомнило мне о них. Это мгновенно перенесло Эллу Крил и Беллу через пустыню, ибо они пели эту песню во дворе Ориона в первый раз, когда я ее услышал. Это было как встреча со старым другом. Говорю вам, я мог бы проглотить весь этот оркестр, вместе с тромбоном, если бы такой комплимент доставил им хоть какое-то удовольствие.

Любовь молодым, СЭМ.

Упоминание в предыдущем письме об Эсмеральде связано с планами по добыче полезных ископаемых. Он начал проявлять умеренный интерес и вместе со своим братом Орионом приобрел «футы» в лагере Эсмеральда, вероятно, по очень низкой цене — настолько низкой, что она не сулила захватывающих перспектив богатства. В своем следующем письме он сообщает нам размер этого участка, который он посетил. Его интерес, однако, по-прежнему, по-видимому, сосредоточен главным образом на его лесном участке на озере Биглер (Тахо), хотя мы больше никогда не услышим о нем после этого письма.

Миссис Моффетт, в Сент-Луис:

КАРСОН-СИТИ, 25 октября 1861 г.

МОЯ ДОРОГАЯ СЕСТРА, — Я только что закончил читать твое письмо и письмо мамы от 8 сентября. Как, черт возьми, они могли так долго идти? Ты спрашиваешь меня, забыл ли я свое обещание застолбить участок для мистера Моффетта. Ни в коем случае. Я уже застолбил лесной участок на берегу озера (Биглер), которое затмевает Комо — и если нам удастся уговорить некоего мистера Джонса перевезти туда свою лесопилку, мистер Моффетт может просто считать, что этот участок лучше, чем банковские акции. Джонс говорит, что перевезет свою пилораму следующей весной. В этом участке я взял около двух миль в длину на одну в ширину — и имена в нем следующие: «Сэм Л. Клеменс, Уильям А. Моффетт, Томас Най» и трое других. Он расположен в «Бухте Сэма Клеменса» — так названной капитаном Наем — и под этим именем он известен среди жителей того региона. Впрочем, мне лучше остановиться насчет «Озера» — ибо всякий раз, когда я думаю о нем, мне хочется поехать туда и умереть, место такое красивое. Я построю там загородную резиденцию в один из этих дней, от которой у Дьявола потекут слюнки, если он когда-нибудь посетит землю. Джим Лэмптон никогда не узнает, застолбил ли я там для него участок или нет, пока он сам не приедет сюда. У нас сейчас около 1650 футов горной земли — и если она окажется хорошей, имя мистера Моффетта будет вписано — если нет, я могу получить «футы» для него весной, которые будут хорошими. Видишь ли, Памела, проблема заключается не в получении горной земли — ибо ее предостаточно — но деньги на ее разработку после того, как вы ее получили, — это беда. Когда я был в Эсмеральде, один молодой парень дал мне пятьдесят футов в «Черном воине» — неразведанном участке. На днях он написал мне, что углубился на восемь футов в жилу и обнаружил, что она восемь футов толщиной — и довольно хорошая порода, тоже. Он сказал, что мог бы добывать породу сейчас, если бы была мельница, чтобы дробить ее — но все мельницы заняты (их всего четыре) — так что, если бы я был согласен, он приостановил бы работу до весны. Я написал ему, чтобы он оставил это в покое в настоящее время — потому что, видишь ли, весной я могу сам поехать туда и помочь ему присмотреть за этим. Тогда там будет двадцать мельниц. Орион и я достаточно уверены в этой стране, чтобы думать, что если война оставит нас в покое, мы сможем сделать мистера Моффетта богатым, не стоив ему ни цента денег или частицы беспокойства. Мы застолбим для него много участков, но если они никогда не принесут ему ничего, они никогда не будут стоить ему ничего. Орион и я не финансисты. Поэтому ты должна убедить дядю Джима приехать сюда и помочь нам в этом плане. Я писал ему дважды, чтобы он приехал. Я писал ему сегодня. В обоих письмах я просил его не давать тебе или маме знать, что мы занимаемся такой романтической чепухой, как «блестящие перспективы», потому что я всегда ненавидел, когда кто-то знал, каковы мои планы, надежды или перспективы — ибо, если я держал людей в неведении по этим вопросам, никто не мог быть разочарован, кроме меня самого, если они не были реализованы. Ты знаешь, я никогда не говорил тебе, что пошел на реку под обещание заплатить Биксби 500 долларов, пока не выплатил деньги и не очистил свою репутацию от возможности критики моего суждения. Я бы не стал ничего говорить о наших перспективах сейчас, если бы мы были ближе к дому. Но я полагаю, на этом расстоянии вы более обеспокоены, чем были бы, если бы видели нас каждый месяц — и поэтому не совсем справедливо держать вас в неведении. Однако держите эти дела при себе, и тогда, если мы потерпим неудачу, мы сохраним смех в семье.