«Свести концы с концами: Доходы и расходы работающих девушек Нью-Йорка»

В штате Нью-Йорк часы работы взрослых женщин (женщин старше двадцати одного года) в торговых предприятиях никак не ограничены законом.

Закон о наличии мест для сидения в магазинах гласит следующее:

Места для сидения женщин в торговых предприятиях

В торговых предприятиях должны быть установлены стулья, табуреты или другие подходящие сиденья для использования работающими там женщинами в количестве не менее одного сиденья на каждые три работающие женщины, и использование их такими сотрудницами должно быть разрешено в такое время и в такой степени, как это может быть необходимо для сохранения их здоровья.

Применение этого закона очень затруднено. Торговые инспекторы могут потребовать наличия необходимого количества сидений. В течение 1909 года они успешно вынесли сто четырнадцать предписаний по этому вопросу магазинам. Но использование этих сидений в той степени, в какой это может быть необходимо для сохранения здоровья женщин-сотрудниц, — это другое дело. Из страха попасть в «черный список» торговцев продавщицы не будут давать показания в суде в тех случаях, когда работодатели практически запрещают использование сидений, требуя от сотрудниц делать что-то, требующее положения стоя, всякий раз, когда они садятся. Так что в этих случаях инспекторы не могут успешно довести дело до судебного преследования из-за отсутствия достаточных доказательств.

Более того, в одном магазине руководство специально советует продавщицам сидеть в любой момент, когда присутствие покупателя не требует от них стоять. Но неспособность продавщицы привлечь потенциальных покупателей, пока она сидит, все равно заставляет ее стоять, чтобы не уменьшать свои продажи.

Как ни странно, кажется, что покупающая публика нации, претендующей на демократичность, не купит даже катушку ниток у сидящей женщины. Конечно, есть много работы для женщин — например, глажка, при которой стояние обычно считается абсолютно необходимым. Продажи — это не работа такого характера. Именно привычка требует постоянного стояния, которое мы видим в магазинах; и до тех пор, пока покупатели не установят привычку покупать у продавщиц, которые сидят, а магазины не предоставят достаточно сидений для всех продавщиц и не позволят им продавать сидя, нынешняя система подрыва нормального здоровья женщин-клерков будет продолжаться бесконтрольно.

Закон штата Нью-Йорк в отношении работы молодых женщин (несовершеннолетних) в торговых предприятиях гласит следующее:

Часы работы несовершеннолетних

Ни одна женщина-сотрудница в возрасте от шестнадцати до двадцати одного года не должна быть принуждена, допущена или вынуждена работать в торговом предприятии или в связи с ним более шестидесяти часов в неделю; или более десяти часов в день, за исключением случаев, когда это делается с целью сокращения рабочего дня в какой-либо один день недели; или до семи часов утра или после десяти часов вечера любого дня. Этот раздел не применяется к занятости лиц в возрасте шестнадцати лет и старше в период с восемнадцатого декабря по двадцать четвертое декабря включительно.

То есть, в праздничный сезон, время, когда, казалось бы, мудро и естественно защитить здоровье молодых женщин, работающих на крупных столичных рынках, именно в этот сезон штат специально предусматривает, что силы его молодежи не должны иметь никакой правовой защиты и могут быть подвергнуты труду без ограничений.

По сути, вся нынешняя правовая защита работников магазинов была получена в 1896 году после расследования деятельности торговых предприятий, проведенного в 1895 году Комиссией Райнхарта. С тех пор ежегодно предпринимаются попытки усовершенствовать действующий закон и обеспечить его исполнение, которое было оставлено в руках местных советов здравоохранения и практически не действовало до 1908 года. Затем исполнение было передано комиссару по труду и с тех пор активно поддерживается.

Слушания по закону, касающемуся торговых предприятий, проводятся в Олбани в небольшой комнате в Капитолии перед Судебным комитетом Сената и Комиссией Ассамблеи по труду. Эти слушания очень горячие. Поддержку представляют адвокат Морней Уильямс, а также миссис Натан, миссис Келли, мисс Стоукс, мисс Сэнфорд и мисс Голдмарк из Нью-Йоркской и Национальной лиг потребителей, а также делегаты от Комитета по детскому труду, Клубов работающих девушек и Женской профсоюзной лиги. И мужчины, и женщины выступают за поправку. Усилия сторонников законодательства об ограничении часов работы регулярно встречают противодействие со стороны Ассоциации розничных торговцев мануфактурными товарами, которая ежегодно направляет в Олбани влиятельную делегацию.

«Эти дамы приходят сюда уже шестнадцать лет», — с негодованием сказал один из торговцев прошлой весной. Оглядевшись и заметив изменения в лицах, наблюдающих за ним среди сторонников поддержки, он добавил: «Ну, может быть, не те же самые дамы. Но они приходят».

«Эти дамы — профессиональные агитаторы», — сказал другой торговец на другом слушании. — «Да они даже ввели в заблуждение мистера Рузвельта, когда он был губернатором, заставив его рекомендовать принятие их законопроекта».

Таковы некоторые из причин, приводимых оппозицией для того, чтобы не ограничивать часы работы женщин в торговых предприятиях.

Среди нескольких общих черт опыта этих нью-йоркских продавщиц — низкая заработная плата, случайная занятость, большие обязательные расходы на стирку и одежду, полузависимость, неравномерное продвижение по службе, отсутствие подготовки, отсутствие нормальных удовольствий, долгие часы стояния и избыток сезонной работы — рассмотрение этого последнего общего условия поставлено последним, потому что его последствия кажутся наиболее далеко идущими.

Оглядываясь на эти общие черты в жизни этих среднестатистических американских работающих девушек, испытываешь внезапное чувство, что феномен нью-йоркских универмагов представляет собой болезненный провал демократии. Каким будет облик нью-йоркских универмагов в будущем? Ведь Нью-Йорк, несомненно, еще долго будет оставаться торговым портом, одной из самых живописных и посещаемых гаваней семи морей. Несомненно, многие женщины по-прежнему будут работать на его рынках. Каковы будут их шансы в жизни?

Во-первых, можно надеяться, что закон штата не будет вечно отказываться защищать этих женщин и их будущее, которое является также будущим общества, от опасности неограниченных часов труда. Затем, тот факт, что в магазине в Цинциннати эффективность продавщиц была стандартизирована, а их заработная плата повышена, тот факт, что в магазине в Бостоне сотрудники стали ответственными факторами бизнеса, и тот факт, что в Нью-Йорке была открыта школа продаж, по-видимому, указывают на возможность дня, когда продажи станут стандартизированными и профессиональными, как это произошло с сестринским делом в течение последнего столетия. Далее, можно верить, что продавщицы не будут вечно соглашаться заниматься своим ремеслом в совершенно механической деятельности, без какого-либо общего выражения своего общего положения.

Очень примечателен тот факт, что из года в год профсоюзные женщины ездят в Олбани, чтобы бороться за лучшие шансы в жизни для продавщиц, которые в настоящее время не могут разумно вести эту борьбу самостоятельно. Тот факт, что профсоюзные женщины терпят неудачу, менее важен, чем то, что они продолжают ездить.

Но чего добились для себя в своей судьбе благодаря своему профсоюзу организованные женщины-работницы, фабричные девушки, которые так стойко выступают за справедливость для продавщиц? Именно за ответом на этот вопрос мы обратились к нью-йоркским производительницам блузок, чьи доходы и расходы будут рассмотрены далее в этой небольшой хронике женских заработков.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] За последние шесть месяцев дополнительные отчеты от работающих женщин в упомянутых профессиях в Нью-Йорке были получены мисс Эдит Уайатт, вице-президентом Лиги потребителей Иллинойса. Помимо фактов, установленных с помощью графиков, заполненных работницами, и через визиты миссис Кларк и мисс Уайатт к ним, информация была получена через мисс Хелен Марот, секретаря Нью-Йоркской женской профсоюзной лиги, мисс Мэрион Маклин, директора Комитета социологических исследований Христианской ассоциации молодых женщин Соединенных Штатов, мисс Мэй Мэтьюз, главного работника Хартли-Хаус, мисс Холл, главного работника Риверсайдской ассоциации, мисс Розенфельд, главного работника Дома Клары де Хирш, штаб-квартиры профсоюза на Клинтон-стрит, Клубов работающих девушек Сент-Джорджа, Лиги потребителей города Нью-Йорка, а также офисов или архивов изданий Survey, Independent, Call и International Socialist Review.

[2] Остается сказать, что как среди продавщиц, так и среди женщин в бизнесе для универмагов есть закупщики, помощники закупщиков, приемщики специальных заказов, рекламодатели и руководители отделов, зарабатывающие зарплату от двадцати до двухсот долларов в неделю. Но этот опыт не отражает среднюю судьбу, которую Лиге было интересно изучить.

[3] Вот оценки, сделанные Клубом работающих девушек Сент-Джорджа по минимально возможным расходам для самообеспечивающихся девушек в Нью-Йорке: Общие расходы в неделю: комната, $2; питание, $3; одежда, $1.25; стирка, 75 центов; проезд, 60 центов; развлечения, 25 центов; церковь, 10 центов; клуб, 5 центов: итого $8. Детализированный отчет об одежде за год при $1.25 в неделю, или $65 в год: 2 пары обуви по $2 и ремонт за $1.50, $5.50; 2 шляпы по $2.50, $5; 8 пар чулок по 12½ центов, $1; 2 комплекта белья по 50 центов, $1; 4 рубашки по 12½ центов, 50 центов; 4 пары панталон по 25 центов, $1; 4 корсетных чехла по 25 центов, $1; 1 фланелевая нижняя юбка, 25 центов; 2 белые нижние юбки по 75 центов, $1.50; 5 блузок по $1.20, $6; 1 сетчатая блузка, $2.50; 2 корсета по $1, $2; перчатки, $2; 2 пары галош по 65 центов, $1.30; 1 дюжина носовых платков по 5 центов, 60 центов; 3 ночные рубашки по 50 центов, $1.50; 1 свитер, $2; 2 костюма по $15, $30: итого, $65.65.

[4] Эта работница позже, однако, зимой 1911 года, посчитала, что ей платили и повышали в должности справедливо.

[5] Компания Macy and Company из Нью-Йорка предоставляет тем из своих постоянных женщин-сотрудниц, которые этого желают, ежемесячный день отдыха с оплатой. Компания Daniels and Fisher Company из Денвера возмещает любой женщине-сотруднице, которая об этом просит, сумму, удержанную за ежемесячный день отсутствия по болезни. Это отличное правило, однако, говорят, представляет здесь скорее привилегию, чем практику, и им не пользуются повсеместно, потому что его не все понимают. Автор настоящей работы не смог узнать о других исключениях.

[6] Девятый ежегодный отчет комиссара по труду, стр. 127.

[7] См. стр. 16 (сноска), «Научное управление применительно к женскому труду».

[8] Это утверждение не включает отличный Закон Нью-Йорка о детском труде для детей до шестнадцати лет, который не допускает никаких исключений в рождественское время.

[9] Курсив наш.

[10] Комиссия штата Нью-Йорк, назначенная для этой цели в 1895 году благодаря усилиям Лиги потребителей города Нью-Йорка.

[11] Из страха постоянной потери должности самих продавщиц никогда не призывали выступать в поддержку этого законодательства, и, за исключением нескольких случаев, когда эта трудность была устранена, они не присутствовали на этих слушаниях.

ГЛАВА II ToC

ЗАБАСТОВКА ПРОИЗВОДИТЕЛЬНИЦ БЛУЗОК

I

Среди активных членов Профсоюза производителей женских блузок в Нью-Йорке есть шестнадцатилетняя молодая русская еврейка, которую можно назвать Натальей Урусовой. Она маленькая, выглядит едва ли старше двенадцати лет, с бледным, чувствительным лицом, ясными темными глазами, очень мягкими, гладкими черными волосами, разделенными на пробор и заплетенными в косы на затылке, и самым нежным голосом в мире, голосом, в котором все еще звучат легкие интонации ребенка.

Она дочь русского учителя иврита, который около трех лет назад жил в деревне среди буковых лесов в степях Центральной России. Здесь сосед семьи Натальи, еврей-фермер, неправильно поняв тот манифест царя, который провозглашал свободу слова, и неправильно поняв социализм, напечатал и распространил по округе листовки, в которых говорилось, что царь провозгласил социализм и что народ должен восстать и разделить между собой богатую ферму в двух милях отсюда.

Почти сразу после появления этих листовок этот несчастный человек и молодой еврейский друг, который случайно оказался с ним во время ареста, были схвачены и убиты правительственными чиновниками — друг утоплен, фермер забит до смерти ударом дубины. Сформировалась христианская толпа, и чиновники вместе с толпой разорили каждый еврейский дом в маленьком городке. Тридцать невинных евреев были забиты до смерти, а затем буквально изрублены на куски. Наталья и ее семья, занимавшие последний дом на улице, незамеченными пробрались в лачугу знакомой католички, женщины, которая спрятала шестнадцать евреев под соломой в хижине в полях, где она жила в одной комнате с восемью детьми, свиньями и курами. Поспешно взяв из ящика маленькое ярко раскрашенное гипсовое изображение раненого святого, эта женщина поместила его над дверью как средство отвода подозрений. Ее уловка удалась. «Есть ли здесь евреи?» — крикнул ей офицер полчаса спустя, когда толпа подошла по полям к ее дому.

«Нет», — сказала женщина.

«Открой дверь, и я посмотрю».

Женщина распахнула дверь. Но, поскольку он ничего не подозревал, офицер взглянул лишь мельком; и в полном неведении ярость толпы прошла по полям, мимо забитой маленькой комнаты с затаившими дыхание евреями.

Как только армия покинула город, Наталья и ее семья отправились в Америку, где, как им сказали, есть право на свободное вероисповедание и свободу слова. Здесь они поселились на шестом этаже многоквартирного дома на Монро-стрит, в Ист-Сайде Нью-Йорка. Невозможно было представить ничего более отличного от открытой, тихой сельской местности степей, чем место вокруг них.

Вид нью-йоркской улицы обрамлен высокими рядами обшарпанных кирпичных многоквартирных домов, окаймленных выступающими белыми железными пожарными лестницами и увешанных выпирающими перинами и подушками, торчащими из окон. Днем и ночью тротуары и дороги заполнены людьми — бородатыми стариками в кепках, простоволосыми женщинами в париках, красивыми молодыми девушками, полураздетыми младенцами, копошащимися в сточных канавах и играющими в кости. Ручные тележки, освещенные ночью пылающими факелами, выстраиваются вдоль тротуаров и превращают все это шумное, говорящее место в открытый рынок, утыканный вывесками и заполненный товарами и торговлей. Все стараются как можно больше времени проводить на улице. Летом дети спят на ступеньках и на крытых курятниках вдоль тротуара; потому что внутри комнаты слишком часто маленькие и душные, некоторые выходят во внутренние дворы, плотно увешанные бельем, некоторые из них практически чуланы, без каких-либо выходов на свежий воздух.

Многие, многие соседи Натальи здесь заняты в швейной промышленности. Согласно переписи населения США 1900 года, мужская одежда, произведенная на фабриках в Нью-Йорке, составляла почти в три раза больше, чем та, что производилась в любом другом городе Соединенных Штатов. Женская одежда, произведенная на фабриках в Нью-Йорке, составляла более чем в десять раз больше, чем произведенная в любом другом городе; производство готовой женской одежды в этой стране, действительно, почти полностью находится в руках огромного еврейского населения Нью-Йорка.

Вскоре после своего прибытия, насколько позволял возраст, Наталья поступила на работу на фабрику блузок в качестве неквалифицированного работника с зарплатой $6 в неделю. Поднимаясь по лестнице фабрики блузок, чувствуешь сильную вибрацию. Рев и гул машин усиливаются, когда открывается дверь, и видишь в длинном лофте, который обычно довольно светлый и чистый, хотя иногда и нет, ряды и ряды девушек с опущенными головами и глазами, устремленными на сверкающие иглы. Все они интенсивно поглощены работой; ибо если им платят сдельно, они спешат из амбиций, а если им платят понедельно, их «подгоняет» мастер до темпа, заданного самыми быстрыми работницами.

На Бродвейском предприятии, которое можно назвать фабрикой блузок Бруха, где работала Наталья, было четыреста девушек — шестьсот в сезон наплыва. Часы работы были долгими — с восьми до половины первого, полчаса на обед, а затем с часу до половины седьмого.

Иногда девушки работали до половины девятого, до девяти. В здании, где находились и другие фабрики, было всего два лифта. Эти лифты должны были обслуживать две тысячи рабочих, все из которых начинали работу в восемь часов утра; так что, даже если Наталья добиралась до низа шахты в половине восьмого, иногда проходило до половины девятого, прежде чем она добиралась до фабрики блузок на двенадцатом этаже. Ее штрафовали за это неизбежное опоздание так часто, что нередко она получала всего пять долларов в неделю вместо шести. Эта несправедливость, а также тот факт, что иногда мастер заставлял их ждать без необходимости несколько часов, прежде чем сказать, что для них нет работы, была особенно утомительной для девушек.

Наталья была «обрезчицей» на фабрике. Она обрезала нитки на блузках после того, как они были закончены — задача, требующая очень мало навыков. Но работа производителей блузок бывает разных уровней. Заработок производителей «импортных» блузок из тонкого белья иногда доходит до $25 в неделю. Такая зарплата, однако, очень исключительна и, даже в этом случае, менее высока, чем может показаться, из-за сезонного характера работы.

Средняя квалифицированная работница по пошиву блузок, когда очень занята, иногда зарабатывает от $12 до $15 в неделю. Вот годовые бюджеты некоторых из более высокооплачиваемых работниц, более квалифицированных, чем Наталья — операторов, получающих от $10 до $15 в неделю.

Рэйчел, восемнадцатилетняя работница по пошиву блузок, работала три года. Она начинала с $5 в неделю, и ее мастерство росло, пока в очень загруженную неделю она не могла заработать от $14 до $15 на сдельной работе. «Но», — сказала она, — «я зарабатывала слишком много, поэтому меня перевели обратно на недельную оплату, на $11 в неделю. Мастер — плохой, жесткий человек. Ух! Он заставляет нас работать быстро — особенно молодых новичков».

Рэйчел тоже была изгнана из России христианскими преследованиями. Ее маленькая сестра была убита во время погрома. Ее родители уехали в одном направлении, а она и две другие ее сестры бежали в другом — в Америку.

Здесь, в Нью-Йорке, она жила в многоквартирном доме, деля комнату с двумя другими девушками, и, помимо работы на фабрике блузок, сама стирала, шила себе блузки и ходила в вечернюю школу.

Ее доход был серьезно истощен сезонным характером работы. Из двенадцати месяцев в году один месяц она бездельничала, четыре месяца у нее было только три или четыре дня работы в неделю, три месяца у нее было пять дней работы в неделю, и только четыре месяца у нее была работа все шесть дней. К несчастью, в течение этих месяцев у нее развился сильный кашель, из-за которого она потеряла семь недель работы и понесла в эти недели расходы на лекарства, врача и другое место проживания, так как во время болезни она не могла спать со своими двумя подругами.

Ее доход за год составил $348.25. Ее расходы были следующими: аренда за одну треть комнаты по $3.50 в месяц, $42; ужины у хозяйки по 20 центов каждый, $63; другие приемы пищи, приблизительно, $90; проживание во время болезни, семь недель по $7, $49; врач и лекарства (около) $15; одежда, $51.85; клуб, 5 центов в неделю, $2.60; итого, $313.45, таким образом, остаток составил $34.80.

Только обувь поглощала более половины денег, использованных на одежду. Они изнашивались с такой поразительной быстротой, что ей требовалась новая пара раз в месяц. По $2 за каждую, за исключением лучшей пары, стоившей $2.60, их цена за год составила $24.60.

Что касается расходов Рэйчел и сохранения сил, она сильно истощила свое здоровье и энергию. Ее кашель продолжал изматывать ее. Она была изношенной и хрупкой, и в восемнадцать лет ее здоровье рушилось.

Анна Клотин, другая более взрослая квалифицированная работница, способная и умная русская девушка двадцати одного года, оператор и обрезчица, зарабатывала $12 в неделю. Она двенадцать недель бездельничала из-за отсутствия работы. В течение четырех недель у нее была ночная работа по три ночи в неделю, и оплата за это дополнительное время довела ее доход до $480 за год. Из этой суммы она заплатила $312 ($6 в неделю) только за питание и проживание в большой, приятной комнате с дружелюбной семьей в Ист-Сайде. Своей семье в Россию она отправила $120, и ей каким-то образом удавалось, стирая самой, делая себе блузки и юбки и ремонтируя одежду, оставшуюся с предыдущего года, покупать обувь, платить за проезд и покрывать все остальные расходы из оставшихся $48. Она купила пять пар обуви по $2 каждая и костюм за $15.

Фанни Вардофф, двадцатилетняя работница по пошиву блузок, которая была в Соединенных Штатах всего год, помогала своей семье, поддерживая младшего брата.

Некоторое время после прибытия в эту страну последствия путешествия в трюме оставляли ее слишком несчастной, чтобы работать. Затем она получила работу отделочницы на фабрике юбок, где ее лучшая зарплата составляла $7. Но ее заработки на этом месте были настолько нестабильными, что она не была уверена, каким был ее общий доход до последних тринадцати недель. В начале этого времени она ушла с фабрики юбок и стала отделочницей на фабрике блузок, где зарабатывала от $10 до $12 в неделю, работая девять с половиной часов в день.

Ее место для сна, а также завтрак и ужин в многоквартирном доме стоили $2.50 в неделю. Она платила столько же за своего младшего брата, который все еще посещал школу. Еженедельные расходы были заметно увеличены на 60 центов в неделю на обед и 30 центов на проезд до работы. Домой она ходила пешком, пятнадцать кварталов.

Ее одежда за восемь месяцев работы стоила около $40. Из них $8 было потрачено на четыре пары обуви. Две готовые юбки стоили $9, а жакет $10. Ее расходы на блузки составляли только стоимость материала, так как она шила их сама.

Она тратила 35 центов в неделю на театр и экономила, стирая сама.

Вот бюджеты некоторых работниц по пошиву блузок, зарабатывающих от $7 до $10 в неделю, менее квалифицированных, чем описанные выше работницы, но более квалифицированных, чем Наталья.

Ирена Ковалева, шестнадцатилетняя девушка, содержала себя и трех других человек, свою мать и младшего брата и сестру, на свой небольшой заработок в $9 в неделю. Она была очень красивой девушкой, невысокой, но крепкого телосложения, с серьезными темными глазами, квадратным лицом и манерами более зрелыми и ответственными, чем у многих сорокалетних женщин. Ирена Ковалева не была без работы ни одной целой недели за год, который она описала. Она никогда не работала ночью; но она почти всегда работала полдня в воскресенье — за исключением недель без работы. Она не была уверена, сколько их было; но было достаточно времени без работы, чтобы сократить ее доход для семьи за год до $450. Они заплатили $207 за аренду четырех комнат в Ист-Сайде и жили на оставшиеся $243, все из которых Ирена отдавала матери.

Мать помогала ей со стиркой, и она носила ту одежду, которая у нее была годом ранее, за исключением обуви. Она была вынуждена купить четыре пары по $2 за пару. Все они понимали, что если бы Ирена могла тратить немного больше на свою обувь, они бы носились дольше. «Но на обувь», — сказала она с легким смехом, — «два доллара — это максимум, что я когда-либо могла заплатить».

Она была девушкой необычайного здоровья и силы, и хотя иногда очень уставала по вечерам и страдала от перенапряжения глаз из-за наблюдения за иглой, именно другое истощение жизненных сил она упомянула как тревожное. Она была обязана работать в то время месяца, когда ей обычно требовался отдых, и испытывала мучения за своей машиной в этот период. Она думала, сказала она серьезно, что если бы у нее когда-нибудь были лишние деньги, она бы попыталась использовать их, чтобы немного отдохнуть в это время.

Молли Запласки, маленькая русская работница по пошиву блузок пятнадцати лет, работала на машине пятьдесят шесть часов в неделю, сама стирала и даже ходила в вечернюю школу. Она проработала пять месяцев, зарабатывая $9 в неделю в течение пяти недель этого времени, и иногда $6, иногда $7 в остальное время. Она и ее сестра Дора, семнадцати лет, также работница по пошиву блузок, снимали комнату у семьи кузена в Ист-Сайде.

Дора проработала полтора года. Она тоже зарабатывала $9 в неделю в полные недели. Но за этот период было только двадцать две такие недели. В течение семнадцати недель она зарабатывала $6 в неделю. Четыре недели она бездельничала из-за отсутствия работы, а девять недель недавно она была слишком больна, чтобы работать, так как у нее развился туберкулез. Дора тоже стирала сама. Она шила себе блузки и ходила в вечернюю школу. Она платила $2.75 в неделю за частичное питание и проживание. Еда, не включенная в ее питание, стоила около $1 в неделю. Маленькая Молли платила за питание и проживание Доры во время ее девятинедельной болезни. Дора, которая так доблестно работала, тихо и так же доблестно ожидала своей очереди в длинном списке претендентов на место в Монтефиоре-Хоум для чахоточных. Она знала, что шанс ее возвращения к Молли был очень невелик.

Ее расходы на еду, жилье и одежду за год были следующими: питание и проживание (за исключением девяти недель болезни), $161.25; одежда, $41.85; итого, $203.10. Поскольку ее доход за год составил $297.50, это оставило баланс в $94.40 на все остальные расходы. Статьи расходов на одежду были: костюм, $12; жакет, $4.50; шляпа, $2.50; обувь (две пары), $4.25; чулки (две пары в неделю по 15 центов), $15.60; нижнее белье, $3; итого, $41.85.

Один момент следует подчеркнуть в этом бюджете — поразительная стоимость чулок, обусловленная ежедневной ходьбой на работу и с работы, а также нехваткой сил и времени у больной маленькой работницы на штопку. Расходы на обувь во всех бюджетах операторов велики, несмотря на тот факт, что большая часть их работы выполняется сидя.

Вот бюджеты некоторых работниц по пошиву блузок, которые зарабатывали зарплату Натальи в $6 в неделю или меньше этой зарплаты.

Риа Лупаткин, девятнадцатилетняя работница по пошиву блузок, была в Нью-Йорке всего десять месяцев и поначалу была отделочницей на фабрике плащей. Впоследствии, получив работу оператора на фабрике блузок, она могла получать $4 за пятьдесят шесть часов на повременной основе. Она была на этой фабрике шесть недель.

Риа платила $4 в месяц за проживание в двух комнатах многоквартирного дома с мужчиной, его женой, ребенком и маленьким мальчиком. Она экономила на проезде, проходя пешком три четверти часа, добавляя ежедневно полтора часа к девяти с половиной, уже потраченным на работу. Ее еда стоила $2.25 в неделю, так что при 93 центах в неделю за проживание ее регулярные еженедельные расходы на жизнь составляли $3.18, оставляя ей 82 цента на все остальные расходы. Несмотря на это, и хотя она была вынуждена потратить $3 на обследование глаз и очки, Риа умудрялась отправлять случайные $2 своей семье в Европу.

Ида Бергесон, маленькая девочка пятнадцати лет, была посещена в половине девятого вечера в многоквартирном доме в нижнем Ист-Сайде. В комнате ярко горел газ; несколько человек разговаривали; и эта хрупкая на вид маленькая Ида лежала на диване посреди них, спала, несмотря на весь шум и свет, в полном изнеможении. Ее сестра сказала, что каждую ночь ребенок возвращался с фабрики совершенно измотанным, она была обязана работать так тяжело и так быстро.

Ида получала ту же зарплату, что и Наталья — $6 в неделю. Она работала пятьдесят шесть часов в неделю — на восемь больше, чем закон разрешает для несовершеннолетних. Она платила $4 в неделю за питание и комнату, которую делила с тревожной старшей сестрой, которая рассказала об ее опыте. Иде нужны были все остальные $2 на одежду. Она стирала сама. Когда исследователь уходила, оставляя изношенную маленькую девочку спать в ее полном утомлении, она задавалась вопросом, с какими силами Ида сможет вступить в свой возможный брак и материнство — сможет ли она, действительно, дожить до зрелости.

Катя Халпериан, пятнадцатилетняя работница по пошиву блузок, была в Нью-Йорке всего шесть месяцев. В течение двадцати одной недели этого времени она была занята на фабрике на Вустер-стрит, зарабатывая за неделю девяти с половиной часовых дней всего $3.50. Катя, как и Наталья, была «обрезчицей».

После выплаты $3 в неделю за питание тете у нее оставался излишек в 50 центов на всю одежду, отдых, счета врача и непредвиденные расходы.

Чтобы сэкономить на проезде, она ходила на работу пешком — около сорока минут пути. Ее тетя жила на четвертом этаже многоквартирного дома. После работы девять с половиной часов и ходьбы час и двадцать минут ежедневно, Катя поднималась на четыре лестничных пролета, а затем помогала по хозяйству.

Соня Лаврецкая, двадцатилетняя девушка, четыре года обеспечивала себя сама. Она жила в самом жалком, неухоженном многоквартирном доме с семьей, которая делала искусственные цветы. Последние пять месяцев она была совершенно не в состоянии найти работу, но эта семья, несмотря на крайнюю бедность, все это время содержала ее бесплатно.

Три месяца она проработала швеей, пришивая манжеты к блузкам. Работая на повременной основе, она зарабатывала 3 доллара в первую неделю и 4 доллара во вторую. Затем ее перевели на сдельную работу, и за пятьдесят четыре с половиной часа она могла заработать только 3 доллара. После увольнения она нашла работу по подшивке плащей, зарабатывая от 3 до 6 долларов в неделю. Но через двенадцать недель торговля и в этом месте затихла.

Во время вынужденного простоя она «сдала» и проболела три недели. К счастью, брат смог оплатить ее счета врача, пока его самого не уволили в период ее безработицы.

Когда у Сони появлялись деньги, она отдавала своей хозяйке за часть комнаты в бедном многоквартирном доме, где жили изготовители цветов, 3,50 доллара в месяц и около 2,50 доллара в неделю на еду. До начала мертвого сезона и затишья в работе она платила 20 центов в неделю в качестве взносов в общество самообразования и светский клуб.

Брат отдал ей всю одежду, которая у нее была. Бремя ее содержания, очевидно, тяжело ложилось на него и на бедствующую семью ее хозяйки. Соня была в глубоком унынии. Она собиралась уехать из Нью-Йорка в надежде найти работу в Сиракузах.

Гетта Бурсова, привлекательная русская девушка двадцати лет, работала восемь лет — с двенадцатилетнего возраста. Шесть лет она проработала швеей блузок в Лондоне и два года в Нью-Йорке.

Здесь она работала по девять с половиной часов в день на фабрике на Девятнадцатой улице, зарабатывая от 5 до 6 долларов в неделю. Из этого заработка она платила сестре 4 доллара в неделю за еду и жилье в комнате без окон в очень бедном квартале Ист-Сайда, настолько далеко от работы, что была вынуждена тратить 60 центов в неделю на проезд. В свои рабочие недели у нее никогда не оставалось более 1,40 доллара в неделю, а часто лишь 60 центов на одежду и все прочие расходы.

Более того, Гетта почти шесть месяцев была без работы. В это время ее содержала семья сестры.

Несмотря на этот удар судьбы, в ее облике сохранялись прекрасная живость и инициативность, а ее недорогое платье отличалось некоторой изящностью. Она стремилась к знаниям и во все свои рабочие недели платила 10 центов взносов в общество самообразования.

Тем не менее, долгий мертвый сезон был изматывающим бременем и разочарованием как для нее самой, так и для борющейся за выживание семьи ее сестры.

Бетти Лукин, двадцатилетняя мастерица по пошиву блузок, два года втачивала рукава. Девять месяцев в году она зарабатывала от 6 до 10 долларов в неделю, а в оставшиеся три месяца — всего 2 доллара в неделю. Ее средний недельный заработок за год составлял около 6 долларов. Из них она тратила 3 доллара в неделю на ужины и место для сна в многоквартирном доме, и около 50 центов в неделю на завтраки и обеды — булочку и немного фруктов или конфет с уличного лотка. Ее отец жил в Нью-Йорке, почти не зарабатывая на жизнь, поэтому многие недели она отказывала себе во всем, чтобы дать ему 3 или 4 доллара.

Она тратила 50 центов в неделю на театр и 10 центов на клубные взносы. Разумеется, на одежду у нее оставалось очень мало. Выглядела она плохо одетой, была, естественно, недокормленной и очень болезненной.

Два момента в небольшом отчете Бетти примечательны: один заключается в том, что она всегда могла помочь отцу. Слушая рассказ организатора профсоюза швей блузок, человека, знавшего около 40 000 работников швейной промышленности, я воскликнула о трудностях этого ремесла для множества женатых мужчин, работающих в нем, и уже собиралась сделать пометку об этом пункте, когда он горячо остановил меня. «Подождите, подождите, пожалуйста, — великодушно воскликнул он. — Когда будете записывать это, запишите и следующее. У девушек все точно так же. Большинство из них «замужем» за семьей. Они тоже заботятся о других».

Этой истине красноречиво свидетельствуют расходы Бетти в размере 3–4 долларов на отца из ее среднего заработка в 6 долларов, а также пункт о девяти неделях оплаты еды и жилья для сестры у маленькой Молли. Сами девушки упоминали об этом лишь как о «обычном деле» и с той молчаливой простотой общей человеческой ответственности, которая является героической.

Другой факт, который следует отметить в отчете Бетти, заключается в том, что она тратила 60 центов в неделю на клубные взносы и театр, и только 50 центов на все свои случайные завтраки и обеды с уличных лотков. Такая жажда полной смены обстановки и мыслей, такое стремление к красоте и романтике, которые показывают эти два сравнительных пункта, сами по себе кажутся настоящей романтикой. Почти все русские швеи блузок посещают театр, ходят в клубы и на вечерние курсы, независимо от своего заработка или часов работы. Большинство из них вносят вклад в содержание семьи.

Эти швеи блузок, каждая из которых сама себя обеспечивала и чей доход и расходы описаны выше, все — за исключением Ирены Ковалевой, которая содержала семью из четырех человек — жили отдельно от дома. Наталья жила с матерью и отцом.

Она не стирала сама, хотя шила блузки себе, сестре и матери. Но ее история приводится потому, что в других отношениях — в случайной занятости, долгих часах работы, несправедливом и унизительном обращении со стороны работодателей, а также в условиях ее мирных усилий добиться более справедливых и лучших условий жизни — ее опыт кажется характерным для профессиональной судьбы многих из сорока тысяч швей блузок, работавших в Нью-Йорке последние два года.

В условиях, подобных описанным выше, Наталья и другие швеи блузок работали прошлой осенью, когда однажды она увидела девушку, сдельщицу, которая качала головой и печально возражала против низкой цены, которую мастер предлагал ей за пошив блузки. «Если тебе не нравится, — сказал мастер со смехом, — почему бы тебе тогда не присоединиться к своим старым «сестрам» на улице?»

Наталья с интересом задалась вопросом, кто эти «сестры». Наведя справки, она обнаружила, что работницы других фабрик по пошиву блузок объявили забастовку по разным причинам, связанным с недовольством условиями их труда.

Фабрики продолжали работу со штрейкбрехерами. Некоторые компании расставили перед мастерскими уличных женщин и их сутенеров, чтобы те оскорбляли и нападали на членов профсоюза всякий раз, когда те приходили поговорить со своими коллегами и попытаться отговорить их от продажи своего труда на несправедливых условиях. Некоторые нанимали специальную полицейскую охрану и бандитов против пикетчиков.

Конечно, закона против пикетирования не существует. Каждый в Соединенных Штатах имеет такое же ясное законное право мирно обращаться к другому человеку по поводу своих убеждений относительно продажи своего труда, как и по поводу своих убеждений относительно тарифов. Но 19 октября десять девушек, принадлежащих к профсоюзу, которые накануне мирно беседовали с некоторыми штрейкбрехерами, были внезапно арестованы, когда тихо шли по улице, обвинены в нарушении общественного порядка, доставлены в суд Джефферсон-Маркет и оштрафованы на 1 доллар каждая. Председатель забастовщиков из одной мастерской был атакован бандой бандитов во время сбора средств, избит и искалечен, так что он неделями был прикован к постели.

Девятнадцатилетняя девушка, одна из забастовщиц, когда она однажды днем шла домой, была атакована средь бела дня бандитом, который ударил ее в бок и сломал ей ребро. Она пролежала в постели четыре недели и навсегда останется несколько инвалидизированной из-за своей травмы. Эти и другие незаконные притеснения, которым подвергались забастовщики, побудили ряд членов Женской профсоюзной лиги помочь девушкам в мирном пикетировании.

В начале ноября полицейский арестовал мисс Мэри Э. Драйер, президента Женской профсоюзной лиги, потому что она вступила в спокойный разговор с одной из штрейкбрехеров. Мисс Драйер — женщина с большими независимыми средствами, хорошо известная в обществе Нью-Йорка и Бруклина. Когда сержант узнал ее, когда она вошла в участок, он немедленно закрыл ее дело, сделал выговор офицеру и заверил мисс Драйер, что ее никогда бы не арестовали, если бы они знали, кто она такая.

Этот явный случай дискриминации вдохновил офицеров Женской профсоюзной лиги выразить протест комиссару полиции Бейкеру против произвольного притеснения забастовщиков полицейскими. Его попросили расследовать действия полиции. Он ответил, что пикетчики в будущем будут получать столько же внимания, сколько и другие люди. Отношение полиции, однако, не изменилось.

Именно на эти события, как выяснила Наталья Урусова, ссылался мастер фабрики Бруха, когда с насмешкой спрашивал девушек, почему они не присоединяются к своим «сестрам». Придя в штаб-квартиру профсоюза на Клинтон-стрит, она узнала все, что могла, о профсоюзе. Впоследствии, на фабрике Бруха, всякий раз, когда возникали жалобы, она небрежно говорила, притворяясь беспомощной: «Но что мы можем сделать? Есть ли какой-то способ изменить это?» Возникали смутные намеки на штаб-квартиру профсоюза, и она с готовностью расспрашивала об этом и притворялась, что позволяет увести себя на Клинтон-стрит. Так, мало-помалу, по мере того как продолжались долгие часы работы, низкая заработная плата и наглость мастера, она убедила около шестидесяти девушек понять суть организации и отнестись к ней благосклонно.

Вечером 22 ноября Наталья и еще сколько-то девушек с фабрики, она не могла сказать точно, посетили массовый митинг в Купер-Юнион, о котором они узнали из листовок. Он был созван с целью обсуждения всеобщей забастовки работников по пошиву блузок в Нью-Йорке. Зал был переполнен. Переполненные собрания проводились в Бетховен-холле, Манхэттенском лицее и Астория-холле. В Купер-Юнион с речами выступили Сэмюэл Гомперс, мисс Драйер и многие другие. Наконец, восемнадцатилетняя девушка попросила председателя предоставить ей слово. Она сказала: «Я выслушала все речи. Я одна из тех, кто думает и чувствует то, что они описывают. Я тоже работала и страдала. Я устала от разговоров. Я предлагаю начать всеобщую забастовку».

Митинг разразился бурными аплодисментами. Предложение было единогласно поддержано. Председатель, г-н Фейгенбаум, профсоюзный чиновник, постучал по столу. «Вы говорите искренне?» — воззвал он к рабочим. — «Примете ли вы старую еврейскую клятву?» Тысячи правых рук были подняты, и вся аудитория повторила на идише: «Если я предам дело, которому сейчас присягаю, пусть отсохнет эта рука от той, что я сейчас поднял».

Это было началом всеобщей забастовки швей блузок. На митинге в Купер-Юнион был назначен комитет из пятнадцати девушек и одного юноши, который отправился с одного переполненного собрания на другое, где то же предложение было внесено и единогласно поддержано.

II

«Но я не знала, сколько работниц из моей мастерской дали эту клятву на том митинге. Я не могла сказать, сколько из них выйдет на забастовку на нашей фабрике на следующий день», — рассказывала Наталья впоследствии. — «Когда мы вернулись на следующее утро на фабрику, никто не пошел в раздевалку. Мы все сидели за машинами, положив рядом шляпы и пальто, готовые уйти. У мастера не было для нас работы, когда мы пришли. Но, как всегда, он не сказал, когда она будет или будет ли она вообще в тот день. И по всей комнате среди машин шептались и тихо разговаривали: «Будем ли мы ждать так?» «Идет всеобщая забастовка», «Кто встанет первым?» «Лучше быть последним, кто встанет, тогда компания может запомнить это о тебе впоследствии и сделать для тебя что-то хорошее». Но я сказала им, — заметила Наталья, слегка пожав плечами, — «Какая разница, кто первый, а кто последний?» Ну, так мы и сидели, перешептываясь, никто не зная, что сделает другой, не решаясь, два часа. Потом я начала вставать». Ее губы дрожали. «И в ту же самую минуту все — мы все встали вместе, в одну секунду. Никто за другим; никто раньше. И когда я увидела это — в тот момент — о, это до сих пор так волнует меня, я едва могу говорить об этом. Так мы все встали и все вместе вышли. А уже на тротуаре перед входом стояли полицейские с дубинками. Один из них сказал: «Если не будете вести себя прилично, получите этим по голове». И он потряс дубинкой передо мной».

«Мы едва знали, куда идти — что делать дальше. Но одна из американских девушек, которая знала, как пользоваться телефоном, позвонила в Женскую профсоюзную лигу, и они сказали нам всем прийти в большой зал в нескольких кварталах оттуда. После того как мы собрались там, мы написали на бумаге, какие условия мы хотим: никакой ночной работы, кроме случаев, когда это будет оговорено в какой-то особой необходимости для торговли; и более короткие часы; и чтобы заработная плата устанавливалась комитетом, чтобы справедливо оценить цену для каждого; и чтобы было лучшее обращение со стороны боссов».

«Затем лидер выступила перед нами и рассказала нам о мирном пикетировании и законе».

«Наша фабрика начала работать с несколькими итальянскими штрейкбрехерами. На следующий день мы вернулись на фабрику и увидели, как пять итальянских девушек завели на работу, а затем увезли на автомобиле. Я была со старшей девушкой из нашей мастерской, Анной Лунской. На следующее утро перед фабрикой Анна Лунская и я встретили высокого итальянца, который шел на фабрику с несколькими девушками. Поэтому я сказала ей: «Эти девушки боятся нас в каком-то смысле. Они не понимают, и я поговорю с ними, и спрошу их, почему они работают, и скажу им, что мы вовсе не собираемся причинить им вред — только поговорить о нашей работе».

«Я двинулась к ним, чтобы сказать это. Тогда высокий мужчина ударил Анну Лунскую в грудь так сильно, что она чуть не упала. Она не могла перевести дыхание. И я подошла к полицейскому, стоявшему прямо там, и сказала: «Почему вы не арестуете этого человека за то, что он ударил мою подругу? Почему вы позволяете ему это делать? Посмотрите на нее. Она не может говорить; она плачет. Она ничего не сделала». Тогда он арестовал мужчину; и он сказал: «Но вы тоже должны пойти, чтобы выдвинуть против него обвинение». Высокий итальянец позвал человека с фабрики и пошел со мной, Анной Лунской и тремя девушками в суд».

Но когда Наталья и Анна достигли суда и выдвинули обвинение против высокого итальянца, к их изумлению, не только его, но и их самих препроводили вниз в камеры. Он обвинил их в нападении на девушек, которых он сопровождал на фабрику.

«Они заставили меня войти в камеру, — сказала Наталья, — и внезапно заперли нас. Тогда я испугалась и сказала полицейскому там: «Почему вы делаете это? Я ничего не сделала. Этот человек ударил мою подругу. Я должна послать за кем-нибудь».

«Он сказал: «Вы не можете ни за кем послать. Вы заключенная».

«Мы плакали тогда. Мы были напуганы. Мы не знали, что делать».

«Примерно через полтора часа он пришел и сказал, что кто-то спрашивает нас. Мы выглянули. Это была мисс Вайолет Пайк. Мальчик, которого я знала, видел, как мы вошли в тюрьму с итальянцем и не вышли, поэтому он подумал, что что-то не так, и пошел в Лигу и рассказал им».

«Так мисс Пайк пришла из Лиги; и она внесла за нас залог; и она вернулась с нами на следующий день на наш суд».

На следующее утро дело против высокого итальянца было быстро рассмотрено, и итальянец освобожден. Затем его вызвали обратно для опровержения, и было вызвано дело Натальи и Анны. Против них были представлены четыре свидетеля, одним из которых был владелец фабрики, которые заявили, что Наталья и Анна ударили одну из девушек, которую сопровождал итальянец. В конце дела против Натальи и Анны судья Корнелл сказал: «Я признаю девушек виновными. Было бы совершенно бесполезно штрафовать их. Какие-нибудь благотворительные женщины заплатят их штрафы, или они могут получить залог. Я собираюсь отправить их в работный дом по Закону о совокупном приговоре, и там у них будет возможность подумать о том, что они сделали».

«Мисс Вайолет Пайк вышла тогда вперед, — сказала Наталья, — и сказала: «Нельзя ли смягчить этот приговор?»

«И он сказал, что его нельзя смягчить».

«Они увезли нас на патрульной машине в Томбс».

«Мы ждали в приемной там. Надзирательница посмотрела на нас и сказала: «Вы не плохие девушки. Я не отправлю вас вниз в камеры. Вы можете пошить здесь для меня». Но я не могла шить. Мне было так плохо, потому что я не могла есть еду, которую нам давали в полдень на обед в длинном зале со всеми другими заключенными. Это был кофе с патокой в нем, и овсянка, и хлеб такой плохой, что после одного кусочка мы не могли проглотить его. Затем, на ужин, у нас было то же самое, но еще суп с какими-то мясными костями в нем. И даже прежде чем вы садились за стол, эти кости пахли так, что вас начинало сильно тошнить. Но они заставляли вас садиться за стол перед ним, ели вы или пили что-нибудь или нет. И заключенные проходили мимо в длинной очереди после этого и клали свои ложки в ведро с горячей водой, точно так же, ели они что-нибудь этими ложками или нет».

«Затем мы пошли в наши камеры. Была ночь, и было темно — о, так темно там, это было ужасно! В камере были три другие женщины — некоторые из них были ужасные женщины, которые пришли с улицы. Кровати были одна над другой, как на лодках — железные кровати, с лоскутным одеялом и одеялом. Но было так холодно, что приходилось накрываться обоими; и железные пружины внизу были голыми, и на них было ужасно лежать. Воздуха не было; вы едва могли дышать. Ужасные женщины смеялись и кричали и говорили ужасные слова».

«Анне Лунской было так плохо, и она была так слаба, что я думала, что нам делать, если ей станет намного хуже ночью в этой ужасной темноте, где вы ничего не могли видеть. Тогда я позвала через маленькую решетку женщину, которая была часовым и ходила по залу всю ночь: «Моей подруге плохо. Можете ли вы достать мне что-нибудь, если я позову вас ночью?»

«Женщина просто рассмеялась и сказала: «Где вы думаете, вы находитесь? Но если вы заплатите мне, я приду и посмотрю, что я могу сделать».

«Через несколько минут она вернулась со свечой, перетасовала карты при свете свечи и позвала нас: «Сюда, просуньте руку через решетку и дайте мне четвертак, и я скажу вам, кто ваши парни по картам». Тогда Анна Лунская сказала: «Мы не хотим слушать такие разговоры», и женщина ушла».

«Всю ту ночь было ужасно. Утром мы не могли съесть ничего из завтрака. Они повезли нас в фургоне, похожем на тюремный, с маленькой решеткой, а затем на лодке, похожей на тюремную, с маленькой решеткой. Когда мы сели на нее, там была еще одна девушка, не похожая на остальных женщин-заключенных. Она плакала и плакала. И я увидела, что она рабочая девушка. Мне удалось поговорить с ней и сказать: «Кто вы?» Она сказала: «Я забастовщица. Я не говорю по-английски». Это было все. Они не хотели, чтобы я говорила с ней, и мне пришлось идти дальше».

«С лодки они заставили нас идти в тюрьму, которую они называют Блэкуэллс-Айленд. Здесь они заставили нас надеть другую одежду. Вся одежда, которая у них была, была намного, намного больше меня, и она была грязной. У них были платья из одного куска очень тяжелого, грубого материала, с полосками повсюду, и юбки были собраны, и такие тяжелые для женщин. Они почти тянули вас вниз к земле. Все было так намного больше меня, рукава волочились по моим рукам так далеко, а юбки по земле так далеко, что их приходилось закалывать и закалывать английскими булавками».

«Затем у нас была та же еда, которую я не могла есть; и они заставили нас работать, шить перчатки. Но я не могла шить, я была такой слабой и больной. Ночью была та же еда, которую я не могла есть, и все время я думала о той забастовщице, которая не могла сказать ни слова по-английски, и она была совсем одна и имела то же, что и мы в других отношениях. Когда мы проходили мимо надзирательницы, чтобы идти в наши камеры ночью, сначала она начала отправлять Анну Лунскую и меня в разные камеры. Она заставила бы меня идти одну с одной из ужасных женщин с улицы. Но я была так ужасно напугана, и плакала так, и умоляла ее так позволить Анне Лунской и мне остаться вместе, что наконец она сказала, что мы можем».

«Сразу после этого я увидела ту другую девушку, далеко внизу в очереди, такую бледную, она, должно быть, плакала и плакала, и выглядела такой напуганной. Я подумала: «О, я должна попросить, чтобы она тоже пошла с нами». Но я не осмелилась. Я подумала: «Я разозлю эту надзирательницу так, что она даже не позволит Анне Лунской и мне остаться вместе». Поэтому я дошла почти до нашей камеры, прежде чем вышла из очереди, пересекла зал и вернулась к надзирательнице и сказала: «О, здесь есть еще одна русская девушка. Она совсем одна. Она не может сказать ни слова по-английски. Пожалуйста, пожалуйста, не могла бы эта девушка пойти с моей подругой и мной?»

«Она сказала: «Ну, ради всего святого! Так вы хотите собрать всех забастовщиц вместе здесь, да? Как долго вы ее знаете?»

«Я сказала: «Я никогда не видела ее до сегодняшнего дня».

«Надзирательница сказала: «Ради всего святого, чего вы ожидаете здесь?», но она больше ничего не сказала. Поэтому я ушла, как будто она не собиралась позволить той девушке пойти с нами; потому что я знала, что она не захочет выглядеть так, будто она сделает это, во всяком случае».

«Но после того, как мы были в камере с ирландкой и другой женщиной, дверь открылась, и та русская девушка вошла с нами. О, она была так рада!»

«После этого было то же самое, что и ночью раньше, за исключением того, что мы могли видеть свет проходящих лодок. Но было темно и холодно, и мы должны были накрыться и лоскутным одеялом, и одеялом, и лежать на пружинах, и вы должны держать всю свою одежду на себе, чтобы попытаться согреться. Но воздух и запахи такие плохие. Я думаю, если бы было хоть немного теплее, вы бы почти упали в обморок там. Я не могла спать».

«На следующий день они заставили меня скрести. Но я не знала, как скрести. А Анна Лунская промокла вся с головы до ног. Поэтому они сказали, очень сердито: «Кажется нам, вы совсем не умеете скрести. Вы можете вернуться в швейный отдел». По пути я прошла через комнату, полную негритянок, и они закричали: «Смотри, смотри на малышку». И они схватили меня, и повернули меня, и все смеялись, и пели, и танцевали вокруг меня. Эти женщины, они, кажется, совсем не возражают, что они в тюрьме».

«В швейной комнате следующие два дня я была такой больной, что едва могла шить. Женщины часто говорили ужасные вещи друг другу, и я сидела на скамейке с ними. Была одна женщина над нами на шитье, которая спорила со мной так много и рассказывала мне, как намного лучше мне здесь, чем в русских тюрьмах, и как благодарна я должна быть».

«Я сказала: «Как это, тогда? Разве нет такой же еды в тех тюрьмах и в этих тюрьмах? И я думаю, там столько же свободы».

В последний день срока Натальи, после того как она снова была одета в свою маленькую куртку и шляпу и была готова уйти, одна из самых отталкивающих женщин с улицы сказала ей: «Я остаюсь здесь, а ты уходишь. Поцелуй меня на прощание». Наталья сказала, что эта женщина была ужасом для нее. «Но я подумала, что не очень хорошо отказываться от этого; поэтому я поцеловала ее прощальным поцелуем и ушла».

Офицеры сопровождали девушек до тюремной лодки для их возвращения в Нью-Йорк. Там, на пароме, стояла делегация членов Женской профсоюзной лиги и профсоюза, ожидая их встречи.

Таков отчет об одном из семисот арестов, произведенных во время забастовки швей блузок, хроника мирной забастовщицы.

По мере того как шли недели, однако, несмотря на советы профсоюзных чиновников, было несколько случаев насилия со стороны членов профсоюза. Среди тридцати тысяч девушек нельзя было ожидать, что каждый человек сохранит борьбу в справедливости и умеренности с идеальным самоконтролем. В двух или трех случаях члены профсоюза давали отпор, когда на них нападали. В нескольких случаях они приходили в возбуждение и нападали на штрейкбрехеров. На одной фабрике, хотя насилия не было, работники вели свои переговоры несправедливым и неудачным образом. Они чувствовали, что все их условия, кроме размера заработной платы, были справедливыми, и они восхищались и даже были удивительно горды руководством, фирмой молодых и благонамеренных производителей. В начале всеобщей забастовки, однако, они ушли, не сказав ни слова руководству, даже не обозначив ему каким-либо образом пункт, который они считали несправедливым. Руководство не прислало узнать. Через несколько дней оно возобновило работу со штрейкбрехерами. Бывшие сотрудники начали пикетирование. Руководство послало им весть, что оно не будет использовать против них, пока они мирны и в рамках закона, никаких средств запугивания, которые использовали многие другие фирмы — специальную полицию и бандитов. Девушки послали весть обратно, что они будут пикетировать мирно и тихо. Но впоследствии, по их собственному признанию, которое было самым обезоруживающим в своей откровенности, они стали небрежными и «слишком веселыми». Они ходили пикетировать в слишком больших количествах и были слишком шумными. Мгновенно фирма наняла полицию. До этого, однако, девушки начали обсуждать и осознавать неразумность своего поведения, не отправив комитет к руководству, чтобы четко описать свою позицию и получить условия. Теперь они назначили и проинструктировали такой комитет, быстро пришли к соглашению с руководством и с тех пор работают на них в дружеских отношениях.

Хотя в целом забастовка была как мирной по поведению, так и справедливой по требованиям и методам требований со стороны забастовщиков, эти исключения должны, конечно, быть упомянуты в интересах истины. Далее, создало бы ложное впечатление предположение, что каждая арестованная забастовщица имела столько же здравого смысла и силы характера, как Наталья Урусова. Наталья была особенно защищена в своем испытании жизненной любовью к наблюдению и чувством юмора, очаровательно частыми в опыте нынешнего автора с молодыми русскими девушками и женщинами. С этими качествами она могла проводить ночь за ночью, запертая с женщинами с улицы, в своей смешной, огромной тюремной одежде, и оставаться такой же нетронутой своими спутницами, как если бы она была какой-то цветущей геранью или резедой, помещенной внутрь грязного подвала для удобства на несколько минут, а затем вынесенной снова на свой родной свежий воздух. Но такие качества, как у нее, нельзя требовать от всех очень молодых и незащищенных девушек, и помещать их бездумно с женщинами с улиц имеет в целом возмутительную безответственность и глупость, совершенно недостаточно подразумеваемую опытом девушки с индивидуальной проницательностью и самостоятельностью Натальи.