«Луиза Мэй Олкотт: Жизнь, письма и дневники»

Надеюсь, у вас все хорошо, и я буду получать от вас весточки время от времени. Я буду хранить их, чтобы вы со временем переплели их вместо моих...

Мы можем купить экипаж в другой раз, а также сарай и несколько других предметов первой необходимости. Роза оказалась таким хорошим вложением, что мы осмелимся позволить Мэй рискнуть еще раз, когда придет корабль. Я рада, что дорогая «кляча» — утешение для своей хозяйки, только не позволяйте ей сломать кости моего мальчика какими-нибудь выходками, когда она почувствует силу.

Полагаю, вы сейчас думаете о Уилсоне и его тихом уходе в небесные залы совета, куда отправляются хорошие сенаторы. Похоже на конец Самнера, не так ли? Ни жены, ни детей, только мужчины и слуги. Уилсон был такой добродушный, дружелюбный человек, что я думала, он будет очень сильно чувствовать одиночество. Надеюсь, если он оставил какие-то последние пожелания, его товарищи верно их исполнят...

Теперь, дорогой Платон, да благословит тебя Господь и сохранит безмятежным и счастливым на столько лет, сколько Он сочтет нужным, и меня тоже, чтобы я была утешением, а также гордостью для тебя.

Всегда твоя любящая

Сорокатрехлетняя

Племянникам.

Нью-Йорк, 4 декабря 1875 г.

Дорогие Фред и Донни, — мы ходили смотреть на мальчиков-газетчиков, и я жалею, что вас не было с нами, это было так интересно. Для них построили хороший большой дом, с обеденным залом и кухней на первом этаже, ванными комнатами и учебным классом следом, двумя большими спальнями — на третьем и четвертом этажах — и наверху прачечной и гимнастическим залом. Мы видели все столы, накрытые к завтраку — тарелка и миска для каждого, — а на кухне огромные котлы, в четыре раза больше нашего медного котла, для чая, кофе, супа и мяса. На завтрак у них хлеб, мясо и кофе, а на ужин — хлеб, сыр и чай, а обедают они вне дома. Когда мы пришли, занятия в школе только закончились, и сто восемьдесят мальчиков были в огромной комнате с партами посередине, а по всем стенам были маленькие пронумерованные шкафчики. Каждый мальчик, входя, называет свое имя, платит шесть центов, получает ключ и убирает свою шляпу, книги и куртку (если они у него есть) в свой собственный шкафчик на ночь. За ужин они платят пять центов, а обучение, ванны и т. д. — бесплатно. Они выглядели бойкими, резвились в рубашках и брюках, босиком, но лица были чистые, головы гладкие, а одежда довольно приличная; и все же они сами себя содержат, ведь ни у кого из них нет родителей или дома, кроме этого. Один малыш, всего шести лет, бегал вокруг, занятой как пчелка, запирая свои маленькие ботинки и рваную куртку, как будто это были великие сокровища. Я спросила про маленького Пита, и человек сказал нам, что его брат, которому всего девять, полностью содержит его и заботится о нем; и не позволил отправить Пита в какой-либо приют, потому что хотел оставить «свою семью» при себе.

Подумай об этом, Фред! Как бы это было — быть совсем одному в большом городе, без мамы, чтобы приласкать тебя; без двух домов дедушки, чтобы принять тебя; ни гроша, кроме того, что заработал, и Донни, о котором нужно заботиться? Смог бы ты это сделать? Девятилетний Пэтси делает это отлично; покупает Питу одежду, платит за его кровать и ужин и кладет пенни в сберегательный банк. Вот тебе и храбрый маленький человек! Я хотела его увидеть; но он мальчик-газетчик и продает вечерние газеты, потому что, хотя это и более тяжелая работа, она лучше оплачивается, и путь свободен для тех, кто это делает.

Сберегательный банк представлял собой большой стол, весь в прорезях, каждая из которых вела в маленькое отделение внизу и была пронумерована снаружи, так что каждый мальчик знал свое. Раз в месяц банк открывается, и ребята забирают то, что хотят, или вкладывают в большой банк, чтобы иметь деньги, когда найдут дом на Западе, как многие и делают, становясь хорошими фермерами. Один мальчик клал несколько пенни, пока мы смотрели, и я спросила, сколько он накопил за этот месяц. «Четырнадцать долларов, мэм», — говорит тринадцатилетний подросток, гордо опуская последний цент. Приз в 3 доллара предлагается мальчику, который накопит больше всех за месяц.

Кровати наверху были в двух огромных комнатах, гораздо больше нашего городского зала — сто в одной и сто восемьдесят в другой — все узкие кровати с синим одеялом, аккуратной подушкой и чистой простыней. Они построены длинными рядами, одна над другой, и верхнему мальчику приходится забираться наверх, как на корабле. Я бы хотела увидеть сто восемьдесят человек в их «колыбелях» сразу, и я спросила человека, не устраивают ли они шум, когда все на месте. «Господи, мэм, они встают в пять, бедные маленькие ребята, и так устают к ночи, что сразу засыпают. Время от времени какой-нибудь мальчик затевает небольшую ссору, но у нас есть сторож, и он быстро их успокаивает».

Он также рассказал мне, как в тот же день пришел опрятный, бойкий молодой человек и сказал, что он один из их мальчиков, который уехал на Запад с фермером совсем недавно; а теперь у него восемьдесят акров земли, хороший дом, и у него все хорошо, и он приехал в Нью-Йорк, чтобы найти свою сестру и забрать ее жить с собой. Разве это не мило? Многие мальчики добиваются такого же успеха. Вместо того чтобы слоняться по улицам и попадать в неприятности, их учат быть опрятными, трудолюбивыми и честными, а затем отправляют в здоровую сельскую местность, чтобы они могли сами себя обеспечивать.

Забавно было видеть, как они моются в ванной — ноги и лица, — расчесывают волосы, складывают свою старую одежду в милые шкафчики, которые делают их такими счастливыми, потому что они чувствуют, что чем-то владеют.

Человек сказал, что каждый мальчик хочет такой шкафчик, даже если у него нет ни ботинок, ни куртки, чтобы положить туда; но они кладут туда старый лоскут кепки или грязный шарф с видом удовлетворения, на который приятно смотреть. Некоторые ребята сидели читали, и человек сказал, что они так это любят, что читали бы всю ночь, если бы им разрешили. В девять он подал команду: «Спать!» — и ребята потянулись наверх спать в рубашках и брюках, так как ночные рубашки не предусмотрены. Как бы это понравилось знакомому мне мальчику — мальчику, который любит, чтобы на его ночных рубашках были «кружева»? Конечно, я не имею в виду щеголя Дона! О, боже, нет!

После девяти [если приходят поздно] их штрафуют на пять центов; после десяти — на десять центов; а после одиннадцати их вообще не пускают. Это делает их дисциплинированными, оберегает от вреда и дает время для учебы. Некоторые ходят в театр и спят где придется; некоторые ночуют в приюте, но уходят, чтобы позавтракать лучше, чем там, так как любители роскоши падки на вкусности и живут хорошо на свой забавный манер. Кофе и пирожные на Фултон-маркете — это «первоклассная еда», и они часто тратят весь свой дневной заработок на спектакль и ужин, а после спят в ящиках или подвалах.

Вокруг кухни было полно кошек; и одну черную я назвала чистильщиком обуви, а серый котенок, который громко мяукал, был мальчиком-газетчиком. Это заставило некоторых ребят рассмеяться, и они кивнули мне, когда я выходила. Милые мальчики! Но я знаю некоторых получше. Напиши и расскажи мне что-нибудь о моем бедном Сквабби.

Пока-пока, ваша

Види.

Семье.

Субботний вечер, 25 декабря 1875 г.

Дорогая семья, — ...у меня было время только на пару слов сегодня утром, так как четвертое письмо было от миссис П. с сообщением, что они не могут поехать; поэтому я потрусила в тумане в десять часов к лодке и там встретила мистера и миссис Г. и груды вкусностей для бедных детей. Она милая маленькая пожилая леди в закрытом, квакерского вида чепчике и простом костюме, но очень бодрая и полная энергии. Было здорово видеть, как она берется за большого мэра и еще большего комиссара и говорит им, что должно быть сделано для бедных детей на острове, так как их собираются выселить; ведь городу нужна земля для какой-то махинации. Оба мужчины вскоре сбежали, потому что храбрая маленькая женщина набросилась на них так, что Марми воскликнула бы «Бис!» и захлопала бы своими парадными перчатками в клочья.

Когда толстяки удалились, она набросилась на скромного священника и прочитала ему проповедь; а затем так покорила сердце мальчишеского репортера, что он не отходил от нас весь день и помогал раздавать кукол и конфеты, как настоящий брат. Долгих лет ему!

Мы с мистером Г. обсуждали пауперизм и преступность, как два старых мудреца; и было мило слышать, как седовласая пара говорит друг другу «ты» и «тебя», «Эбби» и «Джеймс», а он следовал с узлами туда, куда указывал маленький чепчик. В свое время у меня было довольно много разных Рождеств, но такого — никогда. Сначала мы поехали в старом разваливающемся экипаже к часовне, куда мальчик примчался раньше нас, радостно крича всем встречным: «Она приехала! Мисс Г. — она приехала!» И все лица сияли, как им и полагалось, ведь тридцать лет она приезжает, чтобы сделать счастливыми группы маленьких обездоленных детей в этот день.

Часовня была полна. С одной стороны, впереди, девочки в синих платьях и белых передниках; с другой — маленькие ребята тоже в передниках; а за ними мальчики постарше в серых костюмах с коротко стриженными головами и девочки постарше с лентами в волосах и платьях из розового ситца. Они пели по очереди; девочки очень хорошо исполнили «Хуаниту», маленькие ребята — милую песенку о бедных детях, просящих «маленького белого ангела» оставить врата рая приоткрытыми, чтобы они могли хотя бы заглянуть. Очень трогательно, исходя из уст бедных малышей, у которых нет дома, кроме этого.

Мальчики постарше выступали с речами, и я была забавлена, когда один светлый мальчик в сером, с красной повязкой на руке, произнес строки, которые я дала Г., — «Счастливого Рождества». Никто не узнал меня, так что шутка осталась при мне; и позже я обнаружила, что меня приняли за жену мэра, которую ожидали. Затем мы поехали в больницу, и там началась душевная боль, по крайней мере для меня, так грустно было видеть этих бедных малышей, рожденных в нужде и грехе, страдающих от всякого рода деформаций, болезней и боли. Калеки, полуслепые, со шрамами от золотухи, ожогов и жестокого обращения — это было просто ужасно и неописуемо!

Когда мы вошли, я с большой коробкой кукол, а молодой репортер с коробкой конфет побольше, нас встретил общий крик восторга. Некоторые дети пытались бежать, полуслепые протягивали свои ощупывающие руки, маленькие ползали, а большие ухмылялись, в то время как несколько бедных малышей садились в своих кроватях, маня нас «подойти скорее».

Один бедный крошка, так изъеденный язвами, что все его лицо было намазано какой-то белой мазью — голова покрыта клеенчатой шапочкой; один глаз исчез, а другой наполовину затянулся пленкой; руки в бинтах, а уши кровоточат, — мог только стонать и двигать ногами, пока я не вложила яркую красную куколку в одну руку, а розовую конфету в другую; тогда тусклый глаз просиял, хриплый голос слабо произнес: «Спасибки, леди!» — и я оставила его довольно сосать сладость и пытаться увидеть свою дорогую новую игрушку. Он не доживет до следующего Рождества, и мне приятно думать, что я помогла сделать это счастливым, пусть даже на минуту.

Было приятно наблюдать, как молодой репортер бегает с коробкой конфет и подходит ко мне с интересом, чтобы сказать: «Одной девочке не досталось куклы, мэм, и она выглядит такой разочарованной».

После больницы мы пошли в дом для слабоумных; и там у меня была возможность увидеть лица и фигуры, которые будут преследовать меня еще долго. Около сотни подростков и детей выстроились вдоль длинного зала, в центре стоял стол с игрушками, а пустой — для подарков миссис Г. Раздался радостный возглас, когда маленькая леди вбежала, размахивая платком и горстью ярких бус, и «О! О!» последовало за появлением кукольной леди и конфетного человека.

Стопка ярких картинок была новой идеей, и миссис Г. сказала мне подержать несколько ярких, чтобы посмотреть, поймут ли бедные невинные души и получат ли удовольствие. Я подняла одну с двумя котятами, лакающими пролитое молоко, и девочки начали мяукать и говорить: «Кошка! ах, милая». Затем прекрасная лошадь, и мальчики с удовольствием подпрыгивали на скамейках; в то время как корабль с полными парусами вызвал восторг у всех.

Некоторые были розданы хорошим детям, а остальные будут развешаны по комнате; так что картинки имели большой успех. Все хотели кукол, даже девятнадцатилетние мальчики; ведь все они были детьми в душе. Но куклы достались девочкам, и восемнадцатилетние девушки баюкали своих «детей» и были счастливы. Мальчики выбирали со стола с игрушками, и было жалко видеть, как большие парни выбирают пищащую собаку, даже не имея ума сжать ее, когда она становилась их. Один карлик тридцати пяти лет выбрал маленький Ноев ковчег и сидел над ним в безмолвном блаженстве.

Некоторые с бородами сосали конфеты и смотрели на игрушечную корову или коробку с кубиками, как будто их чаша была полна. Одна французская девушка слабым голосом запела «Марсельезу» и была так потрясена своей новой куклой, что у нее случился эпилептический припадок прямо на месте, что заставило двух других сделать то же самое; и наступила небольшая пауза, пока их любезно уносили, чтобы они пришли в себя.

Один малыш четырех лет, у которого не хватало ума положить конфету в рот, так любил музыку, что когда девочки запели, бедное пустое лицо ожило, и пара прекрасных мягких карих глаз перестала тупо смотреть в никуда и начала блуждать туда-сюда с блеском, как будто пытаясь найти единственный звук, который может достичь его бедного разума.

Думаю, я раздала двести кукол, и коробка из-под мыла с конфетами была пуста, когда мы уходили. Но ряды липких лиц сияли нам, и множество ярких игрушек дико махали нам вслед, как будто мы были ангелами, осыпавшими бедные души вкусностями.

Нищие женщины — сиделки; и миссис Г. говорит, что дети умирают как овцы, многие брошены такими маленькими, что ничего нельзя надеяться или сделать для них. Одной из учительниц в доме для слабоумных была мисс С., которая помнила Нэн у доктора Уилбура. Очень благовоспитанная и вся преданная мне. Но такая жизнь! О, боже! Кто может вести ее и не сойти с ума?

В четыре часа мы ушли и вернулись домой, миссис Г. дала коробку игрушек и сладостей на лодку для детей людей, которые ею управляют. Так, оставляя за собой поток благословений и удовольствий, дорогая пожилая леди уехала, просто сказав: «Вот теперь я буду чувствовать себя лучше в течение следующего года!» Что ж, она может; благослови ее!

Она произнесла речь перед детьми в часовне после того, как комиссар проговорил обычным образом, и сказала им, что она будет приходить, пока сможет, а когда ее не станет, ее дети будут продолжать это в память о ней; так что она надеялась, что еще тридцать лет этот их единственный праздник будет приносить им счастье. Я могла бы обнять ее на месте, дорогая материнская душа!

В следующую среду мы идем в тюрьму Томс, и однажды я должна посетить с ней больницу, потому что мне это нравится больше, чем вечеринки и т. д.

Я пришла домой в пять и тут вспомнила, что не обедала; так что я съела яблоко до шести, когда обнаружила, что все обедали в час, чтобы помощники могли уйти пораньше сегодня вечером. Таким образом, мой рождественский день прошел без обеда и подарков, впервые на моей памяти. И все же это был очень памятный день, и я чувствую, будто у меня был великолепный пир, видя, как бедные малыши копошатся в супе из индейки, и что каждый подарок, который я вложила в их руки, вернулся ко мне в немом восторге их недетских лиц, пытающихся улыбнуться.

После приятного визита в Нью-Йорк мисс Олкотт вернулась в Бостон, где стала чаще, чем обычно, бывать в обществе, часто посещая клубы, театры и приемы. Ее превозносили больше, чем когда-либо, и она испытывала естественное удовольствие от внимания, которое получала.

Лето 1876 года она провела в Конкорде, ухаживая за матерью, которая была очень больна. Здесь она за три недели написала «Розу в цвету», продолжение «Восьми кузенов». Книга была опубликована в ноябре.

Луиза беспокоилась, чтобы у ее сестры был дом для ее молодой семьи. Миссис Пратт вложила все, что могла, из денег мужа в покупку, а Луиза внесла остальное. Это был так называемый дом Торо на главной улице в Конкорде, который стал домом миссис Пратт, а в конечном итоге — и ее отца.

Луиза провела лето 1877 года в Конкорде. Болезнь матери усилилась, и сама она была очень больна в августе. И все же этим летом она написала одну из своих самых ярких и милых историй — «Под сиренью». Ее любовь к животным особенно заметна в этой книге, и она записывает, как ходила в цирк, чтобы сделать наброски для дрессированной собаки Санча.

Зимой 1877 года мисс Олкотт на несколько недель уехала в Bellevue и, обеспечив себе необходимую тишину, посвятила себя написанию романа для знаменитой серии «No Name», опубликованной братьями Робертс. Эта книга была у нее на уме уже некоторое время, как видно из дневника. Поскольку она должна была выйти анонимно и не предназначалась для детей, она смогла отойти от своей обычной манеры и предаться странным и мрачным фантазиям, которые овладевали ею в драматические дни и при написании сенсационных историй. Она была очень увлечена и, должно быть, написала ее очень быстро, так как книга была опубликована в апреле. Она наслаждалась волнением своего инкогнито и очень забавлялась догадками критиков и друзей, которые приписывали книгу другим и были уверены, что Луиза Олкотт ее не писала, потому что стиль был так не похож на ее собственный.

Он, безусловно, очень не похож на книги, которые мисс Олкотт писала в последнее время. В нем нет домашней простоты и очарования «Маленьких женщин», «Старомодной девушки» и других историй, которыми она радовала детей, и, наряду с «Настроениями», его всегда следует называть исключительным, когда говорят о ее работах. Тем не менее, более внимательное изучение ее жизни и натуры раскроет многое из ее собственных вкусов и привычек мышления в этой книге; и очевидно, что она писала с любовью и была очарована знакомыми образами, которые вызывала, как бы мало очарования они ни казались иметь для других. Она любила книги Готорна. Влияние его тонких и странных романов, несомненно, заметно в книге, и неудивительно, что ее приписали его сыну. Она говорит, что она варилась в ее мозгу с тех пор, как она прочитала «Фауста» годом ранее; и она явно хотела работать в соответствии с мыслью Гете — что Князь Тьмы был джентльменом и должен быть представлен как принадлежащий к лучшему обществу.

Сюжет мощный и оригинальный. Молодой поэт, с большими амбициями, чем гением или самопознанием, в девятнадцать лет оказывается без друзей, без гроша и без надежды, и находится на грани самоубийства. Его спасает Хелвайз, мужчина средних лет, который был тяжело искалечен в результате ужасного падения, а его сердце было выжжено предательством женщины, которую он любил. Человек интеллекта, силы, воображения и богатства, но неспособный к добросовестному чувству или истинной любви, он является опасным спасителем для импульсивного поэта; но он забирает его в свой дом, согревает, кормит, дает кров и обещает издать его книгу. Блестящая, страстная женщина, которая бросила своего возлюбленного, когда его здоровье и красота ушли, вернулась к нему, когда молодость прошла, и с радостью посвятила бы себя облегчению его боли и обогащению его жизни. Ее чувство нарисовано с деликатностью и нежностью.

Но сердце Хелвайза не знало божественного качества прощения; для его любви не было воскресения; и он ценил только власть, которую мог осуществлять над блестящей женщиной, и интеллектуальное развлечение, которое она могла ему принести. Милая молодая девушка, протеже Оливии, завершает очень ограниченный круг действующих лиц.

Молодой поэт Феликс Канарис под руководством своего нового друга обретает славу, успех и сердце молодой девушки; но его своенравная фантазия обращается скорее к великолепной Оливии. Демонический Хелвайз воздействует на это чувство и требует от Оливии ее прекрасную юную подругу Глэдис в жены Феликсу, который вынужден принять ее из рук своего хозяина. Она полностью отвечает на любовь, которую, как ей кажется, она завоевала, благодарна за свою счастливую судьбу и посвящает себя комфорту и счастью бедного инвалида, который наслаждается ее красотой и грацией. Некоторое время Феликс наслаждается светским успехом, которому способствуют как его очаровательная жена, так и его книга. Но в конце концов это волнение угасает. Он пишет другую книгу, которую угрожает сжечь, потому что недоволен ею. Глэдис умоляет его пощадить ее, и Хелвайз предлагает прочитать ее ей. Она побеждена и растрогана страстью и пафосом истории; и когда Хелвайз спрашивает: «Сжечь ее?», Феликс отвечает: «Нет!» Снова книга приносит успех и восхищение, но нежная жена видит, что это не гарантирует счастья и что ее муж погружается в азартные игры.

Демон Хелвайз имеет полный контроль над поэтом, который он осуществляет с такой тонкой тиранией, что молодой человек доходит до ужасной мысли об убийстве, чтобы сбежать от него; но его спасает от этого поступка нежное влияние жены, которая наконец завоевала его сердце, не подозревая, что оно не всегда принадлежало ей.

Хелвайз находит свое собственное наказание. Одно существо сопротивляется его власти — Глэдис дышит его отравленной атмосферой невредимой. Он посылает за Оливией как за союзницей, чтобы отделить жену от любви ее мужа. Страсть любопытства овладевает им, чтобы прочитать ее сердце; и наконец он прибегает к странному средству, чтобы достичь своей цели. Он дает ей возбуждающий препарат без ее ведома, и под его влиянием она говорит и действует с редким гением, который вызывает восхищение всей группы. Оставшись наедине с ней, Хелвайз использует свою магнитную силу, чтобы вытянуть секреты ее сердца; но он читает там только чистую и истинную любовь к мужу и страх перед нечестивой страстью, которую он лелеет. Секрет его власти над мужем наконец раскрыт. Канарис опубликовал как свою работу Хелвайза, и вся слава и почет, которые он получил, были завоеваны обманом и являются жалкой насмешкой.

Трагический результат неизбежен. Глэдис умирает под давлением бремени, слишком тяжелого для нее, — знания об обмане в том, кого она любила и кому доверяла; в то время как пораженный Хелвайз парализован и живет отныне только смертью при жизни.

При всех элементах силы и красоты в этой необычной книге, она не может очаровать и покорить сердце читателя. Обстоятельства находятся в романтической обстановке, но все же они прозаичны; и трагедия выносима только тогда, когда она переносится в область идеального, где мысль о всеобщем округляет все черты индивидуального. В «Фаусте» Гете Маргарита — самая милая и простая из девушек; но в ней жизнь всего обиженного и страдающего женства.

Реализм, который восхитителен в картинах маленьких женщин и веселых мальчиков, болезненен, когда связан со страстями, столь болезненными, и жизнями, столь далекими от радости и здравого смысла. Как и в ее ранних драмах и сенсационных историях, мы не находим в этой книге собственной широкой, щедрой, здоровой жизни Луизы Олкотт или того, что окружало ее, а лишь воспоминания о ее чтении, которые она стремилась сделать своими с помощью изобретения и фантазии.

Эта заметка относится к «Современному Мефистофелю»:

[1877.]

Дорогой мистер Найлс, — мне пришлось держать корректуру дольше, чем я собиралась, потому что на пути встали похороны.

Книга в том виде, в каком она была прислана в последний раз, прекрасна и намного больше, чем я ожидала.

Бедная «Марми», больная в постели, обнимала ее и говорила: «Она идеальна! Только я очень хочу, чтобы на ней могло быть твое имя». Она очень гордится ею; а нежносердечная Анна плачет и размышляет над ней, называя Глэдис лучшим и самым милым персонажем, которого я когда-либо создавала. Столько о домашнем мнении; теперь посмотрим, что скажет публика.

Мэй требует ее; но я не хочу посылать эту, пока она не получит одну или две другие. Вы посылали ей «Это все?» Если нет, пожалуйста, сделайте это; тогда не будет выглядеть подозрительно, если послать только «С. М.»

Я так рада, что работа закончена, и надеюсь, что она не опозорит серию. Разве перед ней не должна выйти еще одна? Надеюсь, что так; ведь многие догадываются, в чем дело, и я могла бы лучше сочинять небылицы о № 6, если бы она не была моей.

Спасибо за хлопоты, которые вы взяли на себя, чтобы сохранить тайну. Теперь начнется самое интересное.

Искренне ваша,

Л. М. О.

P. S. Курьер Бэна ухмыляется, когда передает ежедневную посылку. Он из Конкорда.

С помощью Луизы младшая сестра снова отправилась за границу в 1876 году; ее жизнерадостные и полные любви письма утешали маленькое семейство, сильно опечаленное болезнью матери.

Дневник.

Январь 1876 г. — Помогала миссис Кроли принимать двести джентльменов.

Письмо от барона Таухница с просьбой разрешить включить мою книгу в его иностранную библиотеку, прислал 600 марок в качестве оплаты. Ответила: «Да, благодарю вас, барон».

Ездила в Филадельфию, чтобы увидеть, как кузен Дж. Мэй вступает в должность проповедника в церкви доктора Фернесса. Скучное место эта Филадельфия. Слушала проповедь Бичера; он мне не понравился...

Вернулась домой 21-го, обнаружив, что не могу здесь работать. Скоро устаешь быть светской дамой.

Февраль и март. — Сняла комнату в Б. и принялась за короткие рассказы для Ф. Т. Н. нужен был рассказ к столетию; но моя легкомысленная нью-йоркская жизнь не оставила мне никаких идей. Пошла на Столетний бал в Мьюзик-холле и получила идею.

Написала рассказ о «76-м годе», который вместе с другими составит халтурную книжонку. Мать нездорова, поэтому я еду домой ухаживать за ней.

Апрель, май и июнь. — Матушке лучше. Нэн с мальчиками едут на ферму П. Мэй и я приводим в порядок старый дом. Кажется, будто пыль двух столетий обитает в этом древнем особняке и призрачным образом появляется весной и осенью, чтобы мы ее убрали.

Сильные паводки и неприятности.

Выставка в Филадельфии; не хочу ехать. Америка должна оплатить свои долги, прежде чем устраивать вечеринки. Вышли «Серебряные кувшины» и прочее, идут хорошо. Пустяковая вещь, но мельница должна молоть даже мякину.

Июнь. — Прекрасный месяц! Держу отель и прислуживаю матушке.

Пытаюсь набраться сил для нового сериала, так как миссис Додж хочет один, а Скрибнер предлагает за него 3000 долларов. «Робертс Бразерс» хотят роман; а различные газеты и журналы требуют рассказов. Мой мозг выжат досуха, и я могу только ждать помощи.

Июль, август. — Появилась идея, начала «Розу в цвету», хотя ненавижу продолжения.

Сентябрь. — 9-го числа моя дорогая девочка отплывает на «Китайском корабле» на год в Лондон или Париж. Да пребудет с ней Бог! Она добросовестно выполнила свой неприятный долг и заслужила награду. Она не может найти здесь нужной ей помощи и счастлива и занята в своем собственном мире там.

[Она так и не вернулась домой. — Л. М. О.]

Заканчиваю «Розу».

Ноябрь. — «Роза» вышла; продается хорошо.

... Сорок четыре года. Моя новая задача продвигается медленно; но я продолжаю работать и могу быть опорой, если не ангелом в доме, как Нэн.

Декабрь. — Мисс П. присылает нам красивый эскиз Мэй маслом — так похожа на дорогую душу в ее фиолетовом халате, с желтыми локонами, уложенными вверх, и длинной рукой за работой. Матушка в восторге от него.

Она (М.) делает успехи и говорит: «Я продвигаюсь, и чувствую, что это не было ошибкой; ведь у меня есть талант, и я докажу это». Скромность — признак гениальности, и я думаю, что у нашей девочки есть и то, и другое. Деньги, которые я вкладываю в нее, приносят те проценты, которые мне нравятся. Я горжусь тем, что она показывает, на что способна, и что она не зависит ни от кого, кроме меня. Успеха маленькому Рафаэлю! Моя скучная зима очень скрашена ее счастьем и успехами.

Январь, февраль 1877 г. — Год начинается хорошо. Нэн ведет хозяйство; мальчики — прекрасные, высокие парни, добрые и веселые; отец занят своей новой книгой; матушка уютно устроилась со своим шитьем, письмами, Джонсоном и успехами своих «девочек».

Уезжала на несколько недель в «Бельвью» и написала «Современного Мефистофеля» для серии «Без имени». Он зрел во мне с тех пор, как я прочитала «Фауста» в прошлом году. Получила удовольствие от работы, так как устала снабжать молодежь морализаторской кашицей. Мечтаю написать роман, но не могу найти достаточно времени.

Письма Мэй — наша радость. Она так усердна, что не останавливается ради удовольствия, отдыха или общества, а работает как троянец. Ее работа вызывает восхищение учителей и товарищей своей энергией и характером.

Март. — Начинаю думать о покупке дома Торо для Нэн. 4000 долларов, полученные от Вермонтской и Восточной железных дорог, должны быть вложены, а она хочет свой собственный дом, теперь, когда мальчики подрастают.

Матушка может быть с ней зимой для разнообразия, а я буду свободна писать в Б. Конкорд не дает мне вдохновения.

Апрель. — Мэй по просьбе своего учителя М. Мюллера посылает этюд натюрморта в Салон. Маленькая картина принята, хорошо развешена и получила похвалу от судей. Никаких связей при дворе, и скромная работа стояла на своих достоинствах. Она очень гордится тем, что ее шестимесячный упорный труд принес плоды. Счастливая девочка, и все говорят, что она заслуживает этой чести.

«С. М.» появилась и вызвала много догадок. Ее хвалят и критикуют, и я наслаждаюсь этим весельем, особенно когда друзья говорят: «Я знаю, что это не ты написала, потому что ты не можешь скрыть свой своеобразный стиль».

Помогла купить дом для Нэн — 4500 долларов. Так что она получила свое желание и счастлива. Когда же я получу свое? Должна быть довольна тем, что помогаю обеим сестрам своим умом. Но я эгоистка и хочу уехать и отдохнуть в Европе. Никогда не получится.

Май, июнь. — Тихие дни, веду хозяйство и ухаживаю за матушкой, которая становится все слабее. Помогала Нэн подготовиться к переезду в новый дом.

Чувствовала себя очень хорошо и начала надеяться, что пережила невралгические тревоги и нервные страдания, порожденные госпитальной лихорадкой и тяжелыми годами, последовавшими за ней.

Мэй живет одна в Париже, пока ее товарищи развлекаются, — одинокая жизнь; но она так занята, что счастлива и в безопасности. Добрый ангел оберегает ее. Совершаю приятные поездки рано утром с матушкой. Она с комфортом устраивается в коляске, и мы едем в лес, собирая цветы и останавливаясь, где нам нравится. Это молодит ее и успокаивает ее усталые нервы.

Июль. — Слишком устала и слегла на несколько недель. Странное время, лежу вполне счастливо в покое, гадая, что будет дальше.

Август. — Как только смогла, начала «Под сиренью», но много сделать не удалось.

Миссис Олкотт быстро слабела, и ее преданная дочь поняла, что окончательное расставание близко. Пока Луиза дежурила у постели, она написала «Моих девочек» и закончила «Под сиренью».

Дневник рассказывает историю последних дней дежурства и мирного завершения самоотверженной, но благословенной жизни матери. Луиза была очень храбра перед лицом смерти. У нее не было мрачных мыслей, связанных с ней; и в случае с матерью, после ее долгой, тяжелой жизни, она признала, как «возраст жаждал своего мирного сна».

Связь между этой матерью и дочерью была исключительно сильной и нежной. Мать видела все свои прекрасные способности, воспроизведенные и развитые в дочери; и если она также осознавала страстную энергию, которая была силой и проклятием ее собственной жизни, это лишь побуждало ее к более постоянной бдительности, чтобы уберечь своего ребенка от борьбы и сожалений, от которых страдала сама.

Дневник.

Сентябрь 1877 г. — 7-го числа матушке стало очень плохо, и врач сказал мне, что это начало конца. [Водянка в груди.] Ей было так плохо, что мы послали за отцом в Уолкотт; и я забыла о себе, заботясь о бедной матушке, которая сильно страдала и стремилась уйти.

Пока я дежурила с ней, я написала «Моих девочек», чтобы они вошли в другие рассказы в новом «Сборнике», и закончила «Под сиренью». Я предвидела занятую или болезненную зиму и хотела закончить, пока могла, выполняя свое обещание и зарабатывая свои 3000 долларов.

Мозг работал очень живо, и перо летало. Мне всегда нужна крайность, чтобы подстегнуть себя и выжать из себя книгу. Никогда нет времени работать медленно и делать все возможное.

Октябрь. — Боясь, что могу выдохнуться, наняла сиделку и немного отдохнула, чтобы, когда придут последние тяжелые дни, я не подвела матушку, которая говорит: «Побудь рядом, Луи, и помоги мне, если я буду слишком сильно страдать». Я пообещала и смотрела, как она день за днем тяжело дышит. Мы думали, что она не доживет до своего семьдесят седьмого дня рождения, но, благодаря доктору У. и гомеопатии, она получила облегчение, и мы устроили грустное маленькое празднование, хорошо зная, что оно будет последним. Приехали тетя Б. и Л. У., и с фруктами, цветами, улыбающимися лицами и полными сердцами мы сидели вокруг храброй души, которая так спокойно встретила смерть и была готова уйти.

Я перенапряглась и очень заболела — неделю была при смерти — и боялась уйти раньше матушки. Но выкарабкалась и медленно поднялась, чтобы помочь ей умереть. Странный месяц.

Ноябрь. — Все еще слаба, а мать быстро угасает. 14-го числа нас обеих перевезли к Анне по настоятельной просьбе матери.

Неделя в новом доме, а потом она перестала интересоваться чем-либо. Три дня не вставала с постели, лежа после недель в кресле, и 25-го, в сумерках, в то дождливое воскресенье, тихо уснула у меня на руках.

Она была очень счастлива весь день, думая, что снова стала девочкой, с родителями и сестрами вокруг. Прочитала мне свой воскресный гимн, называя меня «Матерью», и улыбнулась нам, сказав: «Улыбка так же хороша, как молитва». Часто смотрела на маленькую фотографию Мэй и махала ей рукой: «Прощай, маленькая Мэй, прощай!»

Ее последними словами отцу были: «Ты готовишь мне очень мягкую подушку, чтобы я могла на ней уснуть».

Мы боялись сильных страданий, но ее миновало это, и она мирно ушла. Я была так рада, когда был сделан последний усталый вздох и наступила тишина с ее покоем и миром.

27-го числа ее пришлось похоронить, и мы тихо отвезли ее в Слипи-Холлоу. Тяжелый день, но это был последний долг, который мы могли для нее исполнить; и там мы оставили ее на закате рядом с прахом дорогой Лиззи — так долго одинокой.

28-го числа — поминальная служба, все друзья у Анны — доктор Бартол и мистер Фут из Стоун-Чапел. Простая, светлая служба, как ей бы понравилось.

Тихие дни после, отдых в ее покое.

Мой долг исполнен, и теперь я буду рада последовать за ней.

Декабрь. — Много добрых писем от всех, кто лучше всех знал и любил эту благородную женщину.

Я никогда не желаю ее возвращения, но кажется, что из жизни ушло огромное тепло, и теперь нет мотива продолжать.

Мое единственное утешение в том, что я смогла сделать ее последние годы комфортными и снять бремя, которое она так храбро несла все эти годы. Она была такой преданной, нежной и верной; жизнь была тяжела для нее, и никто не понимал всего, что ей пришлось вынести, кроме нас, ее детей. Думаю, я скоро последую за ней и вполне готова уйти теперь, когда я ей больше не нужна.

Январь 1878 г. — Праздный месяц у Нэн, ибо я могу только страдать.

Отец ходит вокруг, будучи беспокойным, так как его якорь исчез. Дорогая Нэн теперь хозяйка дома — такая терпеливая, такая внимательная и нежная; мне не нужно ничего, кроме той заботы, которую могут дать только матери.

Мэй занята в Лондоне. Очень грустит о матушке; но лучше было не посылать за ней, и матушка запретила это, а рядом с ней есть очень нежные друзья.

Февраль. — ... Написала несколько строк о матушке.

Миссис Додж.

Конкорд, 3 июня [1877].

Дорогая миссис Додж, — Рассказ продвигается медленно из-за перерывов, так как лето — время хлопот, и у меня мало спокойных дней. Двенадцать глав готовы, но они короткие, поэтому составят около шести или семи номеров в «Святом Николае».

Я оставлю их разделенными таким образом, чтобы вы могли вставлять столько, сколько пожелаете каждый месяц; ибо попытки подстроиться под журнал вредят рассказу в книжном виде, хотя, думаю, такой способ не вредит ежемесячным частям.

Я пришлю вам первые несколько глав в течение недели для миссис Фут, а вместе с ними и график, который вы предлагаете, чтобы моих младенцев не рисовали с бакенбардами, а моих взрослых мальчиков и девочек в детских фартуках, как в «Восьми кузенах».

Надеюсь, нового ребенка не отложат слишком надолго ради моих иллюстраций; но я действительно испытываю естественное желание, чтобы один рассказ был красиво украшен хорошими картинками, так как до сих пор художники меня сильно огорчали.

Я ежедневно с тревогой жду какого-то озарения, так как мой сюжет пока очень расплывчат; и хотя я не одобряю «сенсации» в детских книгах, нужно иметь определенную нить, на которую можно нанизать мелкие события, составляющие настоящий вид детской жизни.

Я собираюсь пойти и повариться во второй половине дня на великом шоу Ван Амбурга, чтобы получить подсказки для дальнейшего украшения Бена и его собаки. Я также включила стихотворение маленького сына Ф. Б. С., и этот хит даст миссис Фут хорошую сцену с шестилетним поэтом, читающим свои стихи под сиренью.

Я буду ожидать, что малыши будут необычайно хороши, так как у художника есть живая модель для изучения. Пожалуйста, передайте мои поздравления счастливой маме и мистеру Футу-младшему.

Искренне ваша,

Л. М. О.

21 августа 1879 г.

Дорогая миссис Додж, — Я не смогла ничего сделать для сериала... Но после недели на море, чтобы набраться сил для работы, я намерена начать. Революционный рассказ, кажется, не овладевает мной. Я случайно спрашивала многих своих молодых людей, когда они требуют новый рассказ, какой бы они хотели, такого рода или в старом стиле «Восьми кузенов», и все они говорят последнее. Это было бы гораздо легче сделать, так как у меня есть начало и план, все готово — деревня и дела компании детей. У нас много маленьких романов среди мальчиков и девочек Конкорда, и всякие странные вещи, которые хорошо впишутся в «Джека и Джилл». Миссис Кроли беспокоилась о рассказе, и я пытаюсь сделать короткий, так как сказала ей, что у вас есть право отказа от моего следующего сериала. Надеюсь, вы не будете очень разочарованы по поводу рассказа о старых временах. Потребовалось бы изучение, чтобы сделать его хорошо, а досуга как раз у меня нет, и, боюсь, никогда не будет, когда нужно писать. Я пришлю вам несколько глав «Джека и Джилл», когда они будут в порядке, если хотите, и вы сможете решить, подойдут ли они. Я постараюсь сделать его непохожим на другие, если возможно, но милые дети будут цепляться за стиль «Маленьких женщин».

У меня было очень занятое лето, но я чувствовала себя довольно хорошо и смогла внести свою лепту в развлечение четырехсот философов.

Искренне ваша,

Л. М. О.

17 сентября [1879].

Дорогая миссис Додж, — Не дайте мне скатиться в прозу. Если я кажусь увядающей и впадающей в нее, одерните меня, и я постараюсь гарцевать, как прежде. Годы укрощают дух и фантазию, хотя они только углубляют любовь к маленьким людям и укрепляют желание служить им мудро, а также весело. Отцы и матери говорят мне, что используют мои книги как помощь для себя; поэтому время от времени мне нравится вставлять страницу для них, свежую из опыта какого-нибудь другого родителя, ибо образование кажется мне проблемой нашего времени.

Джек и Джилл прямо из нашего собственного маленького круга, и мальчики и девочки в нетерпении узнать, что происходит; так что это будет «правдивая история» в основном.

Такая длинная записка для занятой женщины! но ваше бодрое слово было моим лучшим «стартером»; и я, более чем когда-либо,

Искренне ваша,

Л. М. О.

МЭЙ ОЛКОТТ НИРИКЕР.

Родилась в Конкорде, июль 1840 г. Умерла в Париже, декабрь 1879 г.

Эта младшая сестра стала настолько дорога Луизе и через наследство, которое она оставила ей в виде маленького ребенка, оказала такое большое влияние на последние десять лет ее жизни, что будет небезынтересно проследить ход ее жизни и развитие ее характера. Мэй родилась до экспериментов во Фрутлендсе, и ее детство прошло в период, когда состояние семьи было на самом низком уровне; но она была слишком мала, чтобы в полной мере ощутить заботы, которые тяготели над старшими сестрами. Ее старшая сестра — любящая, практичная Анна — почти усыновила Мэй как своего собственного ребенка и уделяла ей много внимания и заботы, на которые у матери не было времени среди ее многочисленных занятий. Ребенок тянулся к Анне с доверием и привязанностью; но со своей быстрой фантазией и живым духом она восхищалась блестящими качествами Луизы. Вспыльчивая по темпераменту, быстрая и импульсивная в действиях, она ссорилась с Луизой, обожая ее, и была нетерпелива к ее упрекам, которые, тем не менее, имели на нее большое влияние. У нее была более легкая натура, чем у других сестер, и естественная, девичья любовь к вниманию, и романтическая склонность к красоте в человеке и стилю в жизни. Грациозная в фигуре и манерах, с прекрасным цветом лица, голубыми глазами и копной светлых волнистых волос, она была привлекательна внешне; а детская откровенность и принятие симпатии или критики обезоруживали тех, кто был склонен придираться к ней.

Мэй очень верно описана в «Маленьких женщинах», и ее характер нарисован проницательной, но любящей рукой: «Настоящая снежная дева, с голубыми глазами и желтыми волосами, вьющимися на плечах, бледная и стройная, и всегда держащаяся как юная леди, помнящая о своих манерах». Многие маленькие штрихи описания показывают осознание внешности и любовь к восхищению, которые она невинно проявляла, и иллюстрируют отношения сестер: «Не останавливайся, чтобы выгибать мизинец и прихорашиваться над своей тарелкой, Эми», — кричала Джо. Ее мать говорит об этой дочери в своем дневнике: «Она делает все хорошо; ее способности во многом в ее глазах и пальцах. Когда она была ребенком, я замечала, с какой легкостью и грацией она делала маленькие вещи».

По словам Луизы, «если бы кто-нибудь спросил Эми, что было самым большим испытанием в ее жизни, она бы сразу ответила: «Мой нос». Никто не обращал на него внимания, кроме нее самой, и он делал все возможное, чтобы расти; но Эми глубоко чувствовала отсутствие греческого носа и рисовала целые листы красивых носов, чтобы утешить себя». «Маленький Рафаэль», как называли ее сестры, очень рано развила любовь и талант к рисованию, которые стали радостью ее жизни. Она покрывала свои книги эскизами, но умудрялась избегать выговоров, будучи образцом поведения. Всегда имея в уме идеал элегантной жизни, многие маленькие испытания времен бедности были, конечно, суровыми унижениями для нее; и необходимость носить платья, которые доставались ей от других и которые были уродливы сами по себе или не гармонировали с ее внешностью, причиняли ей много страданий. Она всегда была щедрой и легко мирилась после ссоры, была любимицей своих товарищей и героиней тех невинных маленьких любовных эпизодов, которые, как говорит Теннисон, —

«Лишь посольства любви, чтобы испытать чувства, прежде чем он найдет империю на всю жизнь».

Хотя Мэй была слишком мала, чтобы принимать участие в поддержке семьи, которое выпало на долю Анны и Луизы, она все же была благословением и утешением своей доброй, светлой натурой. После смерти Элизабет в 1858 году ее мать говорит о том, что «обращается к маленькой Мэй за утешением», а письма ее отца показывают, как дорога она была ему, хотя она никогда не входила в его интеллектуальную жизнь.

Мэй разделила благословение первого успеха Луизы, ибо она отправилась в Школу дизайна в 1859 году на уроки своего искусства, о которых так страстно мечтала. В 1860 году старый друг прислал ей тридцать долларов на уроки рисования, и она получила лучшее обучение, которое могла тогда получить в Бостоне.

В 1863 году Луиза обеспечила ей большое преимущество — обучение у доктора Риммера, который тогда давал свои ценные уроки художественной анатомии в Бостоне. Под его руководством Мэй уделила некоторое внимание моделированию и закончила идеальный бюст. Хотя она не продолжила заниматься этой областью искусства, это, несомненно, принесло большую пользу, дав ей более глубокое знание головы и более смелый и твердый стиль рисования, чем она получила бы каким-либо другим способом.

Как будет видно из дневника Луизы, Мэй часто была с ней в Бостоне, занимаясь учебой или преподаванием. По доброте друга она отправилась в Европу в 1870 году, когда Луиза сопровождала ее. Луиза отправила ее в Европу на год обучения в 1873 году и снова в 1877 году. В Лондоне и Париже у нее были хорошие возможности для учебы, и она быстро совершенствовалась в своем искусстве. Она сделала несколько восхитительных копий с Тернера, которые привлекли внимание Раскина; а картина натюрморта была принята в Парижском салоне, что событие доставило большое счастье семейному кругу и друзьям дома.

Мэй была очень щедра, помогая другим в искусстве, которое любила. Находясь дома, в перерывах между учебой в Европе, она пыталась сформировать художественный центр в Конкорде и свободно отдавала свое время, свои инструкции и пользование своей студией молодым художникам. Она написала небольшую книгу, чтобы помочь им в продолжении учебы за границей, под названием «Изучение искусства за границей и как это сделать дешево».

Как и остальные члены семьи, Мэй сочиняла с большой легкостью и иногда писала маленькие рассказы. Ее письма очень живые и приятные.

Проживая в Лондоне, Мэй познакомилась с молодым швейцарским джентльменом, чьи утонченные и художественные вкусы были тесно связаны с ее собственными. В печальные дни утраты, вызванные смертью матери, он был добрым и сочувствующим другом, утешающим ее горе и скрашивающим ее одиночество своей музыкой. Так, часто бывая вместе, их дружба переросла в любовь, и они обручились. Ход этой истинной любви, которая некоторое время протекала быстро и гладко, наиболее изысканно изображен в письмах Мэй к своей семье. Очаровательные картины ее самой и ее молодого возлюбленного так похожи на Эми и ее Лори в его самые счастливые моменты, что мы почти чувствуем, как будто мисс Олкотт была пророческой в своем обращении с этими персонажами в «Маленьких женщинах».

Жаль, что я не могу привести ее собственный естественный, откровенный рассказ об этом событии. Мэй обладала секретом вечной молодости, по крайней мере в духе; и при чтении ее писем нет сознания того, что более тридцати лет прошло над ее головой, ибо они не отняли ни капли свежести из ее сердца.

Союз этой счастливой пары не стал сюрпризом для друзей дома, которые читали сердце Мэй, раскрытое в ее откровенных, невинных письмах, более ясно, чем она предполагала. Когда требования бизнеса вызвали мистера Нирикера из Лондона, сердца молодой пары дрогнули перед идеей разлуки, и они решили пожениться немедленно и поехать вместе. Простая церемония была совершена в Лондоне 22 марта 1878 года; и Мэй отправилась в свое путешествие, уже не одна, а с любящим другом рядом.

Письма Мэй полны самой бесхитростной радости в ее новой жизни. Старые дни борьбы и нищеты прошли; сердечного одиночества больше нет; мир прекрасен, и все любящие и добрые. Жизнь в скромном французском доме — идиллическая мечта, и она пишет сестрам о каждой детали своего хозяйства. Возвращение мужа на закате — праздник, и вечер восхитителен с поэзией и музыкой. Ее синее платье, ее малиновая мебель удовлетворяют ее художественный вкус. Она не пренебрегает своим искусством, а пишет с новым вдохновением и ждет его критики и похвалы. Она говорит: «Он очень амбициозен в отношении моего художественного успеха и является моим самым строгим критиком». Утром она находит свой мольберт, установленный для нее, огонь, горящий готовым для ее комфорта, и мужа в большом кресле, ожидающего, чтобы почитать ей или взять свою скрипку и позировать для ее картины в сером бархатном пальто и красных тапочках.

На время супружеская любовь вполне достаточна, и Мэй удивляется самой себе, что счастье момента может так утопить всякое воспоминание о горе. Тем не менее, иногда слышится патетическая нота, когда она скорбит об ушедшей матери или тоскует по сестре, которая была такой силой для нее всю жизнь. Живописность и легкость французской жизни делают Америку глупой и заброшенной, и у нее нет желания возвращаться домой, а только чтобы ее близкие разделили ее счастье. Ее работа в искусстве была успешной; и деньги, которые она получила за нее, были не неприемлемы, хотя дохода ее мужа хватало на их скромные нужды. Она была оправдана в своем благодарном чувстве, что была необычайно благословлена. Семья ее мужа была немецко-швейцарской, высокого положения, художественного темперамента и теплых привязанностей. Его мать и сестра приехали навестить их и приняли Мэй в свои сердца с сердечной любовью.

Среди картин, написанных Мэй в это время, наиболее примечателен портрет негритянской девушки, который является очень верным этюдом с натуры и передает цвет и характерные черты красивой негритянки без преувеличения. Выражение глаз нежное и патетическое, хорошо подходящее к судьбе девушки-рабыни. Такое серьезное изучение принесло бы более богатые плоды, если бы ей была отпущена более долгая жизнь.

Сама натура Мэй, кажется, расцвела, как цветок в этом солнечном климате. В юности дома она была импульсивной, ласковой и щедрой, но вспыльчивой и иногда требовательной; но все впечатление, которое она произвела на своего мужа и его семью, было грацией и сладостью, и она сама заявляет, что ее сестры дома не узнали бы ее, она «стала такой милой в этой атмосфере счастья».

Мы бы с радостью задержались над этими записями о райском доме, где Адам и Ева возобновили свою невинную любовь и счастливые труды. Когда размышляешь о горестях человечества, освежает знать, что такая радость возможна и нуждается только в любви и простых сердцах, чтобы сделать ее реальной.

Нота счастья Мэй трогательно отзывается в сердце ее опечаленного отца, который вспоминает дни своего собственного ухаживания. Он дорожил каждым нежным словом от нее; и уважительные и любящие слова его нового сына, которому он отвечает с любовью, были как бальзам для его разбитого сердца.

Радость Мэй была усилена ожиданием материнства. Ее здоровье было превосходным, и она имела любящую заботу своей новой матери и сестры. Тревожная семья дома получила известие о рождении дочери с сердечным восторгом. Для Луизы было большим разочарованием, что она не могла быть с сестрой в это время; но ее здоровье не соответствовало путешествию, и она чувствовала, что Мэй имела самую любящую и достаточную заботу. Американский друг в Париже любезно написал Луизе полные подробности о маленькой племяннице и о состоянии матери. «Трудно», — говорит она, — «сказать, кто из этого счастливого дома самый гордый этим извивающимся кусочком человечества».

Около двух недель все казалось хорошо; но начали появляться тревожные симптомы, и силы матери быстро угасали. Мозг был очагом болезни; и она была в основном без сознания, хотя у нее были интервалы кажущегося улучшения, когда она узнавала своих друзей. Она мирно скончалась 29 декабря 1879 года.

Американский священнослужитель в Париже взял на себя руководство похоронной службой, которая согласно выраженному желанию Мэй была очень простой, и она была положена на спокойном кладбище Монруж за пределами укреплений.

Предвидя возможность смертельного исхода своей болезни, Мэй сделала все приготовления к событию и получила обещание от своей невестки, что она привезет ребенка Луизе, чтобы получить преданную заботу, которую, как она знала, ей окажут. Ребенок стал источником большого утешения для мисс Олкотт, как будет видно из дневников. После ее смерти мистер Нирикер посетил свою маленькую девочку в Америке, и в июне 1889 года ее тетя отвезла ее в его дом в Цюрихе, Швейцария.

Прежде чем печальные письма, описывающие болезнь Мэй, могли достичь Америки, пришло кабельное сообщение о ее смерти. Оно было отправлено мистеру Эмерсону, неизменному другу семьи, который принес его Луизе, так как ее отец временно отсутствовал. Его внимательность смягчила удар настолько, насколько могла человеческая нежность, но все же он обрушился с сокрушительной тяжестью на них всех.

Отец и сестра не могли спать, и в ночные часы он написал ту трогательную оду, крик отцовской любви и горя под названием «Завтра любви».

Миссис Бонд.

Конкорд, 1 янв. 1880 г.

Дорогая тетушка, — Трудно добавить еще одну печаль к вашему и без того полному сердцу, особенно такого рода, но я не хотела, чтобы вы услышали это от кого-то, кроме нас. Дорогая Мэй умерла. Ушла, чтобы начать новый год с матушкой, в мире, где, я надеюсь, нет такого горя, как это. Ушла как раз тогда, когда казалась самой безопасной и счастливой, после почти двух лет такого сладкого удовлетворения и любви, что она написала нам: «Если я умру, когда родится ребенок, помни, что я была так невыразимо счастлива в течение года, что должна быть довольна...»

И все кончено. Добрая мать и сестра сделали все самым преданным образом. Мы никогда не сможем отплатить им. Моя Мэй отдала мне свою маленькую Лулу, и весной я надеюсь получить свое сладкое наследство. Тем временем дорогая бабушка берет ее в дом, полный любящих друзей, и она в безопасности. Я напишу больше, когда будем знать, но жестокое море разделяет нас, и мы должны ждать.

Благослови вас, дорогая тетушка, за всю вашу любовь к Мэй; она никогда не забывала ее, и мы тоже.

Всегда ваша,

Луиза.

4 января.

Дорогая тетушка, — У меня мало новостей, чтобы рассказать, но кажется, что меня утешает отвечать на поток нежных сочувственных писем, которые приносит нам каждая почта...

Так что мы должны ждать, чтобы узнать, как пришел конец, где лежать дорогому праху и как скоро опустевший маленький дом будет разрушен. Остается только, чтобы ребенка Мэй забрали, чтобы наполнить нашу чашу до краев. Но, возможно, так было бы лучше, ибо даже на Небесах с матушкой, я знаю, Мэй будет тосковать по любимице, так страстно желанной, так нежно встреченной, купленной такой ценой.

Во всех бедах моей жизни у меня никогда не было такой тяжелой, ибо внезапное падение с такого высокого счастья в такую глубину печали застает меня неподготовленной принять или вынести это, как следует.

Когда-нибудь я узнаю, почему такие вещи случаются; до тех пор должна пытаться доверять, ждать и надеяться, как вы...

Всегда ваша,

Л.

После замужества и смерти Мэй Луиза оставалась некоторое время в Конкорде, пытаясь забыть свое горе в заботе о других. Она ходила в тюрьму в Конкорде и рассказала заключенным историю, которая тронула их сердца и долго помнилась некоторыми из них.

Она написала несколько коротких рассказов для «Святого Николая», среди них «Круиз Джимми на Пинафоре», вызванный исполнением популярной оперы с таким названием детской труппой.

Она провела несколько недель в Уиллоу-Коттедж, Магнолия, который она описала в своем популярном рассказе «Джек и Джилл». Место действия рассказа в основном Конкорд, или «Гармония», как она его называет, и она ввела много знакомых сцен и лиц в книгу.

Этим летом также была основана давно мечтаемая Школа философии. Открытие Школы было большим событием для мистера Олкотта, так как это было осуществлением мечты многих лет. Луиза наслаждалась его удовлетворением и старалась помочь ему получить полное удовлетворение от этого. Она приносила цветы, чтобы украсить открытие собрания, и была дружелюбна к его гостям. Она иногда посещала лекции, прочитанные ее друзьями — доктором Бартолом, миссис Хоу и другими — и она не могла не наслаждаться встречей со многими яркими людьми, которые собирались там; но она не заботилась о спекулятивной философии. Ее острое чувство юмора заставляло ее видеть все, что было несообразным или смешным или просто новым в поведении философов. Она чувствовала, что у ее отца было слишком много утомительных деталей, и, возможно, не ценила, сколько радости узнавания это приносило ему. У нее не было большой веры в практический успех эксперимента. Философия была сильно связана в ее сознании с ранней бедностью и страданиями, и она не чувствовала ее прелестей. Она обычно была на морском берегу в это время года, так как страдала от жары в Конкорде. Частые упоминания о школе появляются в ее дневнике. Следующий анекдот приводится другом.