«Лондонский труд и лондонские бедняки, том 3»

«Артисты балета».

«"Балет, — сказал мне уличный танцор, — очень любимое развлечение у людей, которые ходят в дешевые пенсовые театры. Они все комические, как пантомимы; на самом деле они подпадают под этот термин, только нет комических сцен или превращений. Они похожи на сюжет пантомимы, и ничего больше. Почти все популярные клоуны знамениты своими балетными выступлениями; они берут в основном комические роли, а Панталоны — роли стариков. Балеты были популярны в этой стране сорок или пятьдесят лет. В каждом балете всегда есть комическая роль. Я знаю, что балеты очень популярны, сколько себя помню, — а это тридцать лет. Во всех гаффах, где боятся говорить свои роли, всегда есть балет. В каждом из них в Лондоне, а их полно, есть балет каждый вечер, потому что очень редко они решаются на разговорную пьесу».

«Во всех балетах костюм причудливый. Молодые леди выходят в коротких юбках, как в опере. Некоторые из девушек, которые у нас есть, те же, что были в оперном кордебалете. Мистер Флексмор, знаменитый клоун, — артист балета, и нет человека лучше него для балета, в котором он появляется, под названием "Танцующий шотландец". Есть еще Пол Херринг; он очень знаменит. Он единственный человек, которого я знаю, кто может играть Панча, потому что он работает с пищалкой во рту; и он был великим кукольником Панча и Джуди в свое время. Он очень хорош в "Духе виноградника, или Веселом дьяволе из Комо". Они играли это в Креморне в последнее время, и это было очень успешное дело».

«Когда профессионал идет в гафф, чтобы получить ангажемент, они обычно спрашивают, хороший ли он артист балета. Все зависит от этого. Они также ставят балеты в некоторых концертных залах. В "Восходящем солнце" в Найтсбридже, а также в "Буром медведе" в Найтсбридже они играют их по неделе, а потом бросают на две недели для разнообразия, и, возможно, вместо них выступают акробаты; потом они снова ставят их на неделю, и так далее. На Рэтклифф-Хайвей, в "Хуп энд Грейпс" Уорда, а также в "Альбионе" и "Принце-регенте" они всегда играют балеты через определенные промежутки времени. Также "Эффингем Салун" в Уайтчепеле — знаменитый балетный дом. Вход во все эти заведения, я полагаю, 2 пенса. На Хайвее, когда корабли приходят и моряки на берегу, дела идут очень бойко, и их пускают в залы бесплатно; и они делают на них отличные деньги, ведь они добросердечные ребята и не смотрят, сколько денег тратят. Я знал одного, который был немного подшофе и бросил полкроны на сцену какому-то актеру, и я знал других, которые тратили фунт за раз — угощая всех вокруг! Однажды ночью, когда я исполнял балеты в "Восходящем солнце" в Найтсбридже, мистер Хилл, кучер королевы, бросил мне две полкроны на сцену. Мы должны были драться — я и мой напарник — и настолько выдохлись, что упали, и мистер Хилл подошел и влил нам в горло три стакана портвейна-негуса, пока мы лежали. Мне неоднократно бросали 1 шиллинг и 6 пенсов грумы разных знатных особ, таких как Расселы и другие семьи».

«Хороший артист балета будет получать в среднем от фунта до 35 шиллингов в неделю. Пола Херринга называют звездой, и он ею является, потому что он всегда собирает публику, куда бы ни пришел. Я обычно получаю свои 25 шиллингов, это моя обычная цена, хотя я пытаюсь получить свои 30 шиллингов; но 25 шиллингов — это мой уровень. Я всегда изучал Пола Херринга и стараюсь выступать с ним, потому что он лучший клоун дня, и работать с ним — честь».

«Невозможно сказать, сколько всего артистов балета. Их такое множество, что невозможно это утверждать, ведь они так часто меняются. К тому же многие остаются без работы до Рождества, ведь оно обычно заполняет вакансии. Моя жена немного занимается балетом, хотя в основном она девушка для пластических поз. Я женился на своей жене прямо со стола».

«Один из самых успешных балетов — "Белая статуя". Его исполняли в каждом театре Лондона, как в дешевых, так и в обычных. "Суррей" — огромное место для него. Он вышел, я полагаю, во времена Гримальди. Его играли две недели назад в "Бауэре", и я исполнял роль старика, и я был очень успешен; настолько, что получил место на Рождество. У него отличный сюжет, и идет он час с четвертью».

«Он начинается с романтического вида, с коттеджем справа, белым штакетником вокруг него и кучей соломы, лежащей на сцене. Выходят деревенские жители и любовник. Любовник подходит к двери коттеджа и стучит три раза, когда в окне появляется леди. Он балетными движениями показывает ей: "Ты спустишься сюда и потанцуешь?" Она спускается, и они все танцуют кантри-дэнс. В конце танца слышно, как старик кашляет внутри коттеджа. Он открывает окно, видит девушку снаружи и грозит ей кулаком. Любовник прячется за леди. Он выходит, отправляет дочь в коттедж и прогоняет любовника по его делам. Тот отказывается. Старик замахивается на него палкой; он делает еще один замах, когда любовник приседает, и палка попадает Пьеро в лицо, сбивая его с ног. Этот Пьеро — Симпкин балета, он одет в белое, с длинными рукавами, белым лицом и белым скальпом на голове. Балет французский, и его настоящее название "La Statue Blanche", хотя мы называем его "Белая статуя"».

«Любовника прогоняют со сцены, старик поднимает Симпкина, балетными движениями показывает ему, что очень сожалеет, но думал, что это любовник, и велит ему спрятаться под соломой, которая лежит на сцене, и если любовник придет снова, схватить его и позвать на помощь. Он прячется, а старик уходит в коттедж».

«Любовник приходит снова с деревенскими жителями, несущими цепы, и они начинают молотить эту солому с Симпкином под ней. Они молотят его по всей сцене. Он стучит в дверь три раза, и третий удар попадает старику в лицо. Тот выходит, шатаясь. Старик угрожает уволить любовника. Он заходит в коттедж, выносит узел любовника, бросает его ему и прогоняет. Любовник взывает к старику, но все без толку. Тогда любовник балетными движениями показывает ему, что у него нет денег, поэтому старик протягивает свой кошелек, который Симпкин берет и уносит в глубину сцены. Любовник все еще просит денег, старик удивлен, а потом оборачивается, видит Симпкина и заставляет его вернуть кошелек. Старик и Симпкин уходят в коттедж, оставляя любовника на сцене. Он прислоняется к кулисе в полном отчаянии, когда выходит художник со скетчбуком, чтобы зарисовать сцену. Он спрашивает любовника, в чем дело, а потом говорит ему, что у него есть план, если любовник станет натурщиком; и если он захочет это сделать, он сделает из него статую и продаст старику, так как тот торгует антиквариатом, и благодаря этому плану он сможет получить девушку. Они уходят, и входит другой старик, стучит в дверь, которую открывает старый отец, и, думая, что это любовник, сбивает его с ног. Затем он говорит, что очень сожалеет, что принял его за любовника. Они мирятся, и старик говорит, что у него полно денег, и он пришел жениться на дочери. Они обнимаются, и старый отец приглашает старика войти и выпить чего-нибудь. Пока второй старик входит, Симпкин перепрыгивает через его голову и прячется; старик клянется, что это любовник, и охотится за ним, но не может найти, и входит в коттедж. Во второй сцене есть чайная сцена и сцена с чернением лица старого любовника. Комизм здесь в том, что они пьют чай, а Симпкин прислуживает им и делает все очень неуклюже. Он продолжает старый трюк, размешивая чай свечой, а затем ставит грязный чайник на скатерть и оставляет след; он думает минуту, а затем вытирает дно чайника платком старого любовника, когда тот не видит. Затем Симпкин крадет молочник, и когда он пьет, старый отец бьет его по животу, заставляя его брызнуть в лицо старому любовнику, который тут же хватает грязный платок, чтобы вытереть лицо, и вымазывает его сажей с дна чайника. Затем следует комическая сцена, где Симпкин разбивает чайный сервиз и разрывает пиджак пополам; а затем сцена меняется на романтический вид с пьедесталом в центре и статуей на нем. Старый отец выходит с девушкой, Симпкином и деревенскими жителями, которые пришли посмотреть на статую. Старик зовет художника и велит ему завести статую, чтобы он мог посмотреть, как она работает. Статуя принимает несколько поз, и старик покупает ее. Все уходят, кроме Симпкина, леди и старика. (Статуя все еще на пьедестале, понимаете.) Старик предостерегает Симпкина не трогать статую, так как он уходит. Как только он уходит, Симпкин подходит и заводит ее, пока не ломает пружину. Затем снова входит старик, а дурак идет в угол и притворяется спящим. Его тянут за ухо, показывают, что он натворил, и собираются побить, когда девушка заступается и приводит статую в порядок. Они уходят, оставляя Симпкина со статуей. Леди возвращается, и статуя спрыгивает и обнимает ее. Затем статуя снимает шлем и парик, швыряет их в Симпкина и убегает с девушкой, а клоун взбирается на пьедестал. Входит старик, который балетными движениями показывает, что он хочет попробовать, раз никого нет. Он подходит и смотрит на статую и замечает, что она в другом положении. Он поворачивает ручку, и Симпкин начинает прыгать, пародируя то, что делал любовник. Затем Симпкин спрыгивает и гоняет старика по сцене с дубинкой в руке. Старик кричит "Убийство!", когда возвращается любовник с девушкой и останавливает Симпкина, не давая ему сбить его с ног. Они говорят старику, что они женаты, и он соединяет их руки, и общий танец завершает представление».

«Это один из самых успешных балетов, когда-либо придуманных, и в свое время он привлек тысячи и тысячи зрителей. Я не знаю, кто написал этот балет, но я полагаю, что он был собственностью отца Гримальди, который был великим пантомимистом».

«Есть новый балет под названием "Сон перед свадьбой, или Пахарь, ставший моряком". Тот больше зависит от любовника, чем от комика. Есть еще один, под названием "Лодочник с Огайо". Это комический негритянский балет, в котором используются банджо и кости; и там есть очень забавный дуэт, на мотив "Роли-поли". Они оба прячутся в футляре от часов, чтобы скрыться от старика, и пугают друг друга, потому что высовывают свои уродливые черные лица и принимают друг друга за дьявола. Потом есть "Цирюльник и бидл". Цирюльник — один из любимых персонажей Пола Херринга. Я играл бидла в паре с его цирюльником. Там есть первоклассная сцена с франтом — Джемми Грин его зовут, такой лондонский парень, — и этот цирюльник должен побрить его, режет ему нос, привязывает к стулу и пихает мыльную пену в рот. Этот франт договаривается с отцом о дочери, а цирюльник привязывает леску к шесту и выуживает парик старика. Бидл — отец девушки. Это проходит на ура. Я играл в нем за свое время более 400 раз».

«Еще один знаменитый балет — "Сапожник и портной". Там есть знаменитая драка между портным с его портновской доской и утюгом и сапожником с его колодкой и шилом. Портной пытается обжечь меня утюгом, и он гоняется за мной повсюду. Мы деремся минут двадцать. Это беспроигрышная драка. Портновские доски расщеплены, чтобы производить шум при каждом ударе, так же как и колодка. Раз, два, три, четыре — и треск по голове. Мы продолжаем, пока оба не падают от изнеможения. Потом мы кукарекаем друг на друга. Мы получаем от этого такое же удовольствие, как и публика, потому что это очень смешно. Хотя рубашка прилипает к спине от пота, мы входим в игру так же, как они там, в зале. Мы обычно предпочитаем зиму для этого балета, потому что это жаркая работа; или если это на открытом воздухе, как в садах, тогда это очень приятно».

«Одна из главных вещей в балетном исполнении — уметь делать хлопки или пощечины хорошо и быстро. Парень хлопает меня по лицу в пьесе, потом я должен хлопнуть в ладоши и издать звук, как будто он нанес мне страшный удар. Конечно, чем ближе звук к удару, тем лучше эффект; и искусство в том, чтобы делать это близко. Это то, что мы называем хорошей работой. Люди, конечно, следят глазами за кулаком бьющего, а тот, кого бьют, держит руки впереди и хлопает ими. Это та же работа, что они делают в пантомимах. Еще один трюк — бить по костяшкам пальцев во время драки, а также удары по голове. Это делается путем удержания палки близко к макушке, и она принимает удар. По костяшкам бьющий целится чуть выше пальцев. Нужен быстрый глаз. Парень попал мне по носу в "Бауэре" на днях и содрал кожу с кончика; и вот след сейчас, видите. Главное различие между пантомимами и балетами в том, что в пантомимах больше каскадов, прыжков и кульбитов, а в балетах их нет».

«Прыжок — это танец между Арлекином и Коломбиной; а каскады и кульбиты — это вращения и гимнастические выступления, такие как кувыркание через сцену на колесах, хватание за руки и вращение вокруг».

«Мы делали своего рода разговорный балет, где есть немного пения и разговоров, просто чтобы помочь сюжету. Это своего рода пантомимический скетч. Он называется "Волшебное зеркало, или Как перевоспитать пьяного слугу". Я был его автором, так как меня обычно нанимают специально для постановки балетов, и иногда они ожидают, что я сделаю для них новый. Я получаю от 25 до 30 шиллингов в неделю за такой ангажемент. Сцена открывается комнатой в передней части сцены, со свечой на столе, почти догоревшей. Часы бьют четыре. Слуга в ливрее ждет другого слугу. Он зевает и делает сонную сцену. Затем он говорит: "Каждый раз, когда у Томаса выходной, он приходит так поздно; хозяин грозился уволить его, и он получит расчет. Если бы я мог его перевоспитать! Я постараюсь это сделать. Хотел бы я, чтобы он вернулся". И это сигнал для другого за сценой начать петь "Я бродил, я бродил" и т.д. Затем честный слуга говорит: "Он идет! Теперь нужно сделать волшебное зеркало, в котором он сможет увидеть свои ошибки. Теперь нужно достать четыре куска дерева". Он делает это и мастерит квадратную раму или подрамник. "Теперь немного гвоздей". Он достает их, а затем снимает марлевую занавеску с окна и помещает ее на заднюю часть рамы, что образует зеркало. Затем свет на сцене приглушается, и он ставит свечу за зеркалом, которая освещает эту марлю, понимаете. Затем он прячется за зеркалом».

«Томас входит очень пьяный. Он делает пьяную сцену, а затем говорит: "У меня было лучшее угощение. Я был у фермера Чира и пил лучший эль, и немного хорошего джина, и еще лучшего бренди"; на что человек за рамой эхом отзывается: "Лучшего бренди". Томас встревожен. Он оглядывается и говорит: "Это было эхо". На что голос отвечает: "Это было эхо". Затем они повторяют эту сцену; Томас становится еще более нервным. Он говорит: "Ну, признаюсь, я становлюсь совсем меланхоличным. Посмотрю, что может сделать пение, чтобы немного взбодрить меня". Затем он начинает —».

‘’Tis love that rules the courts and the city,

It rules both the high and the low;

But sometimes—the more is the pity—

Young Cupid won’t rosin his bow.

Won’t rosin his bow.’

«Зеркало подхватывает "Розин его лу-у-у-к". В то время как это происходит, другой слуга одевается, чтобы изобразить другого; причесывается, красит лицо и все такое. Томас становится совсем не в себе; и он говорит: "Интересно, выгляжу ли я испуганным?" И он подходит к зеркалу, и другой появляется в то же самое время, и это выглядит как отражение в зеркале. У меня были дураки, которые воображали, что это отражение. Томас говорит: "О, я выгляжу очень мило!" — и когда он говорит, другой тоже открывает рот. Затем Томас говорит: "Почему у меня на носу чернота!" — и он собирается вытереть ее, а фигура позади имитирует его».

«Затем он идет по сцене и снова возвращается к зеркалу. Происходит много действий. Наконец Томас видит, как фигура поворачивается, пока он смотрит вперед, и тогда он восклицает: "Это не я! Мой жилет не распорот сзади! Я разобью зеркало". Он сбивает марлю, и оттуда выскакивает фигура, крича: "Ах! Я зеркальный бес!" Томас падает на сцену, и пока бес ходит, кто-то сбоку у кулисы топает по земле при каждом шаге куском дерева, чтобы обозначить шаги. Затем слуга говорит: "Фи-фай-фо-фам, я чую кровь англичанина"; и Томас отвечает: "О нет, мистер Призрак, я не англичанин; я ирландская женщина"; и, конечно, раздается крик. Слуга продолжает: — "Пусть он будет жив, пусть он будет мертв", — и Томас говорит: "Я мертв, как селедка!" — и раздается еще один крик. Затем слуга хватает Томаса за волосы и велит ему следовать за ним вниз. Томас отвечает: "О, не надо! Пожалуйста, не надо, мистер Призрак! Я сделаю что угодно, только не пойду за вами вниз, хотя вы такой красивый". "Ты обещаешь приходить домой пораньше в будущем?" "Обещаю". "И никогда больше не пить бренди или стаут?" "Обещаю". Слуга кричит хриплым голосом: "Нет, раб! Не я буду, а я не буду". "Не". "Довольно! Встань и посмотри на меня". "О, я бы не стал ни за что на свете". "Ты меня не узнаешь?" "О нет! нет! нет! Я никогда не видел вас раньше". "Все в порядке, я твой друг Джеймс: твой товарищ-слуга!" Тогда Томас встает и видит его, и начинает смеяться. "О, я не был напуган: я знал вас все время". Другой парень тогда кричит: "Фи-фай-фо-фам"; и Томас падает лицом вниз и кричит: "Убийство! Убийство!" Тогда Джеймс говорит: "О, это только я; посмотри!" Тогда Томас смотрит и говорит: "Ну, признаюсь, я думал, что ты зеркальный бес". "Нет, я просто разыграл эту шутку, чтобы перевоспитать тебя. Это возымело эффект?" "Возымело". "Тогда я достиг своей цели, раз ты исправился; и я надеюсь, ты исправился". "Я исправился; и я надеюсь, это будет уроком для моих друзей в зале, и что они никогда не будут принимать лишнего". Затем они поют вместе —».

‘Troubles all, great and small,

You must think not of the past;

For life is short, and mirth and sport

Cannot ever last.

Cannot ever last.

Cannot ever last.’

«Этот пантомимический фарс всегда проходит с удивительным успехом. Он неизменно вызывает шквал аплодисментов, когда все хлопают изо всех сил. Некоторым владельцам трактиров, в чьих концертных залах мы показывали этот балет-пантомиму, не очень нравится финал, где мы выражаем надежду, что наши друзья извлекут урок и не будут слишком много пить. В одном заведении хозяин как раз подошел, когда произносилась эта реплика, и сказал, что оштрафует меня на шесть пенсов, если я повторю ее. „Да я из-за нее и дюжины кружек пива не продал“, — говорит. Тогда я договорился с ним изменить концовку на такую: „и не пейте больше, чем можете унести, ибо это никогда никому вреда не приносило, а вот лишнее — во вред“. В некоторых таких залах, если песня затягивается, а выпивка не заказывается, хозяин заходит, поднимает руку — это нам знак, что пора закругляться и дать людям снова начать пить. Тогда официанты снова обходят публику со своим: „Ваши заказы, джентльмены; ваши заказы“».

«Этот балет-пантомима был настоящим новшеством, и это не совсем балет, но в том же духе».

«Из всех балетов дольше всего продержался „Белая статуя“. Я помню, он шел целый месяц. Все молодые леди в этих постановках — настоящие балетные танцовщицы, и все „выворотные“, то есть обучены стоять в танцевальной позиции. Знаете, все они должны уметь доставать коленями до носа. Их приучают к этому с юности, как конторзионистов или акробатов. Они постоянно тренируются. Видишь их в артистической, как они ногами машут. Мужчины должны делать то же самое, кроме комических персонажей, которые не танцуют. Пол Херринг очень ловок в таких вещах, ему и тренироваться не надо. Он может почесать голову ногой. Это лучший клоун, который когда-либо ступал по земле».

«Артистические в концертных залах очень опрятны. Даже в дешевых театрах (пенни-гаффах) у мужчин и женщин отдельные комнаты. Женщины там соблюдают приличия, как в театре, и они бы туда не пошли, если бы не было отдельных гримерок. На самом деле они держатся от мужчин подальше, даже больше, чем мужчины от них, потому что все они — мадам; и хотя у них за душой только тачка, держатся они так, будто у них собственная карета».

«В концертных залах всегда есть набор полезных декораций, примерно как в пенни-гаффах. В некоторых из них декорации даже хуже, чем в гаффах. Обычно это романтический пейзаж, коттедж и тому подобное, и этого вполне достаточно. В театрах есть настоящий просцениум, с огнями впереди и всем прочим. Чаще всего по бокам ставят пару фигур, держащих светильники, а за ними — занавес, потому что это подходит и для балетов, и для пения. В некоторых концертных залах нет бокового входа на сцену, и тогда приходится идти через зал в костюме, прежде чем попадешь на подмостки. Это ужасно. Я делал так много-много раз в Найтсбридже. Это очень плохо, потому что все зависит от того, чтобы появиться в момент, когда поднимается занавес. Некоторые из публики говорят: „О, это ерунда; я его уже видел“».

«Я неоднократно видел, как люди из зала подходят к сцене и предлагают актеру выпить из своего стакана. Нам запрещено принимать их, потому что это мешает делу, но мы все равно берем. Я видел, как выпивку передавали на сцену по три-четыре раза за вечер».

«Иногда, когда танец, акробат или эквилибрист с бутылками приходятся публике по душе, они бросают на сцену полпенни, чтобы вознаградить артиста. Мы иногда делаем это друг для друга, чтобы дать сбор денег. Нам запрещено брать деньги, когда их бросают, но мы берем. Если прилетает шестипенсовик, мы обычно наступаем на него ногой, а потом напарник дает тебе по лицу, мы падаем и прячем монету в рот, чтобы хозяин не увидел. Если бы он увидел и смог найти, то забрал бы, если бы мог. Я знал человека, который поднимал до 3 шиллингов после танца. Кроме того, обычно есть кто-то, кто не состоит в штате заведения, и он приходит за тем, что мы называем „ноббингами“ — это то, что бросают ему. Я знал танцора с сабо по фамилии Томпсон, который зарабатывал до 10 шиллингов за вечер в разных концертных залах. Он очень ловок, его можно увидеть каждый вечер в „Хуп энд Грейпс“ на Рэтклифф-хайвей. Он делает 108 разных па, и 51 из них — на носках».

«Обычно в выступлении в концертном зале занято от пяти до шести человек, и только на профессионалов уходит от 30 шиллингов до 2 фунтов за вечер — это расходы на актеров и певцов. И это не считая дирижера, музыкантов или газа. Некоторые берут за вход 2 пенса или 1 пенни, но зато накручивают цену на выпивку. Портер стоит 5 пенсов за кружку, а четырехпенсовый эль продают по 6 пенсов; кроме того, нельзя заказать джин с водой меньше чем на 6 пенсов. В таком заведении, как „Нэгс Хед“ на Оксфорд-стрит, я видел, как за вечер приходило от 200 до 300 человек; а „Стандарт“ в Пимлико вмещает от 400 до 450, и я видел его полным много ночей подряд. Там у них просто платформа, и редко бывают балеты или греческие статуи, танцы, гимнастика и другие развлечения, такие как чревовещание. Там вход стоит 4 пенса, а в бенефисные вечера — 6 пенсов».

Танцоры на канате и ходулисты.

«Я отец двух маленьких девочек, которые выступают на канате и на ходулях. Моя жена тоже выступает, так что семья сама по себе может дать представление, которое длится в общей сложности полтора часа. Сам я не выступаю, но занимаюсь организацией и договариваюсь о выступлениях для них. Менеджеры пишут мне из провинции, чтобы я подготовил для них развлекательную программу и взял на себя все хлопоты за определенную сумму. По сути, я менеджер. Я арендую место для развлечений за определенную плату; или, если они не сдают, тогда я договариваюсь о выступлении для всей семьи. Мне самому никогда не нравилась профессиональная работа, кроме, пожалуй, немного скульптурных поз. Я неравнодушен к пластическим позам, но это все».

«Обеим моим дочкам меньше восьми лет, и они танцуют вальс на ходулях, а старшая еще и работает на канате. Их мать — канатоходка, она делает то же самое, что когда-то мадам Саин, например, восхождение по канату посреди фейерверка. У нас в Англии были люди, которые делали восхождение еще до того, как мадам Саин появилась в Воксхолле, но я думаю, она была первой женщиной, которая сделала это в нашей стране. Я хорошо ее помню. Она жила у моей родственницы во время своих выступлений в Садах. Она была некрасивой маленькой женщиной, очень миниатюрной и ужасно рябой от оспы. Она была, что называется, жилистой женщиной, очень крепкой и костлявой. Я слышал от отца и матери, что она получала 20 фунтов за вечер в Воксхолле и выступала три раза в неделю; но я не могу ручаться за это, так как это только слухи».

«Моя старшая дочка впервые начала выступать на ходулях на публике, когда ей было три с половиной года. Не думаю, что ей было больше двух с половиной, когда я впервые поставил ее на ходули. Они были совсем короткие, около четырех футов от земли, так что она доставала мне до рук. Было смешнее всего на свете смотреть на нее. У нее не хватало сил в коленях, чтобы держать ноги прямо, и она шаталась из стороны в сторону, прямо как пьяный, который не владеет своими конечностями. Цель того, чтобы начать так рано, была в том, чтобы привыкнуть, и она стояла на них всего по несколько минут раз или два в день. Ей это очень нравилось, настолько, что другие малыши начинали орать как резаные, потому что я не давал им попробовать. Я заставлял свою девочку делать это, просто ради забавы. Она смеялась до упаду, а мы смеялись, глядя, как ее маленькие ножки гнутся. Я сшил ей новое платье с блестками на лифе и юбкой из газа, и она всегда надевала его, когда тренировалась, и это побуждало ее к занятиям. Она была довольна как Панч, когда на ней были ее красивые наряды. Когда она вела себя плохо, я говорил ей: „Ну хорошо, мисс, раз ты такая непослушная, ты не пойдешь с нами выступать; мы научим твою младшую сестренку, возьмем ее с собой, а тебя оставим дома“. Это сразу ее успокаивало, потому что ей не нравилась мысль, что другая займет ее место».

«Некоторые люди, когда обучают своих детей для выступлений, мучают малышей самым ужасным образом. В обучении детей разным профессиям много жестокости. Это очень глупо, потому что детей это только пугает, а многие дети часто делают гораздо больше благодаря доброте, чем из-за дурного обращения. Вот я знаю нескольких детей, которые были серьезно травмированы во время обучения для выступлений в стиле Рисли. Да помилуй бог, малыш, упавший на голову, — это калека на всю оставшуюся жизнь. Я видел, как они плакали на сцене, публично, из-за того, что на них кричали и издевались, хотя они бы вышли туда смеясь, если бы их только приласкали и уговорили».

«А мои малышки привыкли к этому почти естественно. Это было у них в крови, ведь мой отец был в профессии до меня, и родители моей жены тоже были артистами. Обе мои дочки встали на ходули до того, как им исполнилось три года. Удивительно, как быстро нога привыкает к ходулям, ведь меньше чем через три месяца они могут ходить самостоятельно. Конечно, первые шесть недель, когда их ставишь на них, мы никогда не выпускаем их рук. Колени, которые поначалу слабые и шаткие, крепнут, и как только они привыкают к подушечке и опоре (ведь ходули крепятся как раз там, где должна быть подвязка), тогда ребенок в порядке. Это совсем не увеличивает колено, и вместо того чтобы искривлять ногу, это действует так же, как мы видим у ребенка, родившегося с искривлением, с железками на ногах. Я бы сказал, что если кто-то из моих детей родился косолапым или кривоногим, ходули помогли сделать их ноги прямыми. Это совсем не утомляет лодыжки, основная нагрузка идет на свод стопы, где она прилегает к подножке ходули, ведь именно это принимает на себя весь вес. Если держать ребенка слишком долго, он будет жаловаться на боль там; но мои никогда не стояли больше двадцати минут за раз, а этого недостаточно, чтобы утомить ногу. Но со временем это чувство проходит».

«Мои дети развлекались на ходулях у меня на заднем дворе целый день. Они надевали и снимали их три или четыре раза в час, ведь на то, чтобы их надеть, уходит не больше минуты или двух. Они надевали их ради игры. Я часто слышал, как они просили меня разрешить им пропустить школу, чтобы походить на них».

«Моя жена очень ловка на ходулях. Она выполняет с ними комплекс военных упражнений. Это ружейные приемы. Она снимает одну ходулю, остается на другой, затем берет снятую ходулю на плечо и показывает ружейную муштру. Она единственная женщина-ходулистка в Англии сейчас. Те, кто был с ней, когда она была девочкой, теперь уже старухи. Вся моя семья танцует вальс и польку на ходулях и играет на бубнах во время танца. Маленькие девочки танцуют вместе с матерью».

«Обучение детей работе на канате заняло больше времени. Им было по пять лет, когда я впервые начал их учить. Первое, на чем я учил их ходить, — это шест, продетый через спинки двух стульев. Когда учишь ребенка, нет времени вбивать колья в землю, чтобы натянуть канат. Мой шест был кусочком от сломанного балансировочного шеста моей жены. Он был толщиной с ручку метлы и не намного длиннее. Сначала мне приходилось держать малышек за руки. У них не было балансировочного шеста, чтобы держаться, еще несколько месяцев после этого. Моим детям это очень нравилось; не знаю, как другим. Это было у них в крови. Они не могли даже стоять прямо, когда впервые попробовали, но через три месяца они уже могли пройти по нему самостоятельно. Я упражнял их раз в день, потому что у меня были другие дела, и давал им урок, может быть, полчаса в обед или вечером, немного после того, как приходил домой. Жена никогда не хотела учить их сама. Я научил жену ходить по канату, хотя сам не умел; но я понимал это в теории, хотя и не на практике. Я никогда не натирал ноги моих детей мелом, но надевал на них маленькие парусиновые туфли, чтобы стопа правильно формировалась для захвата каната и изгибалась вокруг него. Ноги моей жены, когда она на канате, изгибаются от постоянного использования, так что образуется углубление в своде стопы, или в подъеме, как некоторые называют. Ноги моих девочек быстро приняли такую форму. Сначала стопа немного нежная, не от шеста, потому что он круглый и гладкий, но пряди каната, пока человек не набьет руку, натирают стопу, если долго на нем стоять. Я никогда не держал своих детей на шесте больше двадцати минут за раз, потому что это утомляло меня больше, чем их, и у меня болели руки от того, что я их поддерживал. Как только они освоили навык и привычку ходить по шесту, я перевел их на канат, который закрепил у себя на заднем дворе. Канат должен быть хорошего кабельного размера, около полутора дюймов в диаметре. Я всегда натирал канат мелом; мел очень шероховатый и предотвращает скольжение. Подошва туфель всегда более или менее твердая и жирная. Мы не делаем подошвы туфель шероховатыми, потому что канат сам быстро сделает их такими, какими бы блестящими они ни были. Мой канат был на высоте трех футов шести дюймов от земли, что было удобной высотой для меня, чтобы идти рядом с детьми. Я не давал им балансировочный шест, пока они не стали довольно уверенно ходить без него. Это большая помощь, шест. Тот, который жена берет с собой на канат, восемнадцать футов длиной. Некоторые шесты утяжелены на обоих концах, но наши — нет. Мои дети смогли танцевать на канате через год. Они ни капельки не нервничали, когда я поднял канат выше у себя во дворе. Я был внизу, чтобы поймать их. Им, казалось, это нравилось».

«Они впервые выступили на публике на канате меньше чем через год после первого урока на ручке метлы на спинках стульев. Моя девочка уже выступала на ходулях на публике, когда ей было всего три года и шесть месяцев, так что она привыкла к аудитории. Свое первое выступление на канате она дала в садах, и я был под ней на случай, если она упадет. Я всегда делаю так до сих пор».

«Когда я езжу на ярмарки, чтобы выполнить обязательства, я всегда беру с собой весь свой инвентарь. Это канат длиной около двадцати ярдов, блоки для его натяжения, поперечные шесты для установки и балансировочные шесты. Я вынужден нанимать телегу, чтобы везти их. Я всегда договариваюсь о плате, никогда не работаю за долю, потому что не люблю эту игру. У меня могло бы быть полно работы на таких условиях, если бы я хотел. Но никакой гарантии от владельца шоу нет. Там доля за то, доля за это, так что прежде чем труппа получит хоть какие-то деньги, двадцать долей из тридцати уже ушли, и артистам остается только десять. Я получал по фунту в день за себя и семью на ярмарке. На последней, где я был неделю назад, мы брали около 25 шиллингов в день. Когда это недалеко от Лондона, мы обычно возвращаемся домой на ночь, а иначе идем в трактир и останавливаемся там».

«Я хожу в цирки, только когда мы на ярмарках. У меня никогда не было своего балагана. Малыши и жена ходят по параду, чтобы показать всю труппу, но если дела идут совсем плохо и нужно привлечь народ, мои дети не выступают на ходулях. Конечно, они делали это, но я не люблю, чтобы они выступали, если только не в качестве одолжения».

«На арене их обычное выступление — это сначала канат, а потом наоборот, ходули. Моя жена и девочки по очереди работают на канате, сменяя друг друга. Оркестр обычно играет кадриль, вальс или что угодно; неважно что, лишь бы был правильный ритм. Они танцуют и делают прыжки в воздухе, а также выступают со стульями, садясь на них, пока находятся на канате, а также вставая на стул. У них также есть пара лестниц, и они взбираются на них. А еще они танцуют в кандалах. Я нахожусь внизу, в вечернем костюме, присматриваю за ними. Обычно они заканчивают свое выступление на канате, отбрасывая балансировочный шест и танцуя без него под быстрый темп».

«Одна из моих дочек однажды соскользнула, но я поймал ее сразу, как только она упала, и она ни капельки не испугалась и продолжила снова. Я поставил ее, она сделала реверанс и побежала вверх. Закричала ли она? Конечно, нет. Нельзя избежать того, чтобы иногда не соскользнуть».

«Когда они работают на ходулях, малышки танцуют только вальсы, польки и так далее. Им приходится использовать руки для принятия грациозных поз. Моя жена, как я уже говорил, помимо танцев выполняет ружейные приемы, и это всегда очень нравится публике, проходит с огромным успехом. Выступление троих занимает около двадцати минут, я думаю, потому что я никогда не засекал точно. Я был на некоторых ярмарках, где мы выступали по восемнадцать раз в день, и был на таких, где выступал всего четыре или шесть раз, потому что все всегда зависит от того, как идут дела. Это правда. Когда балаган полон, начинается представление внутри, а пока нет — идет работа на параде. Обычно нанимают людей специально для работы на параде».

«Я никогда не замечал, чтобы мои девочки простужались на ярмарке, потому что они обычно проходят в жаркую погоду, и на жару жалуются больше, чем на холод. Мои малышки надевают три или четыре разных платья во время ярмарки — по крайней мере, мои. Не знаю, как другие. Для дам есть настоящая гримерка под парадными каретами, и их мать присматривает за ними».

Уличные артисты на ходулях.

[С наброска.]

«Очень часто после их выступлений им бросают на арену фрукты и деньги. Я знал случаи, когда им бросали семь или восемь шиллингов медью и серебром, но редко когда они получают больше шиллинга или около того. Я знал дам и джентльменов, которые ждали их, когда они шли переодеваться после выступления, и давали им пять или шесть шиллингов».

«Когда мы ездим на ярмарки, я всегда отправляю малышек спать около девяти, и не позже десяти. Они не выглядят уставшими и, думаю, хотели бы не спать всю ночь. Не знаю, как с другими детьми».

«Я отправляю своих детей в школу каждый день, когда нет работы, и они хорошо успевают в учебе. Когда мы едем на работу в провинцию, я отправляю их в школу в том городе, если мы там задерживаемся».

«Наша семья, я думаю, единственная, кто занимается танцами на канате и ходулями. Я не знаю никаких других, и вообще никаких других детей, которые бы это делали».

«Ходули вымирают. Вы никогда не увидите детей, ходящих по улицам, как это было раньше. Никогда не было столько денег, как от ходулей на улицах. Семья моей жены, когда она была молодой, не считала за труд выйти после обеда и заработать три или четыре фунта. Они бывали высотой с окна второго этажа некоторых домов. Должно быть, прошло почти двадцать лет с тех пор, как я помню последних, кто появлялся. Дело не в том, что полиция запретила бы это, просто некому делать. Это очень трудная вещь — ходить на такой огромной высоте. Если упадешь — тебе конец. Одна из моих малышек однажды упала — кажется, на траву — но отделалась без травм, потому что была легкой и как-то сгруппировалась в комок».

«Была знаменитая семья Джеллини с похожим развлечением, что и у меня. Они выступали в основном в театрах, в общественных садах и так далее. Они делали балеты на ходулях и имели большой успех. Это было лет сорок назад. Была еще семья Чаффс, которые ходили по улицам на ходулях. У них была музыка, и они танцевали на общественных дорогах. Сейчас ничего подобного нет, и это вышло из моды».

«Я был за границей, в Голландии, путешествовал с цирковой труппой. Я также посещал Бельгию. Детей и мою жену очень любили везде, где бы они ни были. Я тогда был на контракте, и мы получали 11 фунтов в неделю, и я был с ними семь недель. Они оплатили наши дорожные расходы туда, а мы оплатили их обратно».

Уличный чтец.

Уличные чтецы сейчас довольно редки, и мне потребовалось много времени, чтобы встретить одного из них; ибо, хотя я всегда мог проследить их по скитаниям по улицам и узнать, где их видели накануне вечером, все же я никогда не мог найти ни одного сам. Я полагаю, что в Лондоне не более десяти парней — ибо они, кажется, все парни, — которые зарабатывают на жизнь уличным чтением.

Наконец я услышал, что некоторые уличные актеры, как они себя называют, живут в одном дворе в Сити. Их было двое — один парень, одетый в рваный мужской пиджак и лопнувшие ботинки, с подвернутыми брюками, по-видимому, в состоянии большой нужды; и другой, довольно прилично одетый в черный пальто с ярким бело-красным платком, или «фоглом», как называют его уличные торговцы, лихо завязанным так, чтобы он выпирал над плотно застегнутым воротником пиджака. У последнего парня был самодовольный вид, а манеры были «хитрыми» и отдавали Петтикоут-лейн; и хотя другой, казалось, пятился назад, этот нахально выдвинулся вперед и сразу сообщил мне, что принадлежит «к профессии» уличного декламатора. «Я и этот другой мальчик ходим вместе», — сказал он, вынимая изо рта короткую трубку; и в доказательство своих слов он вызвался прямо на месте дать мне образец своих актерских способностей.

Я предпочел послушать скромного мальчика. Он был чрезвычайно красивым парнем и говорил мягким голосом, почти как у девушки. У него было светлое, веселое лицо и кожа такая прозрачная и здоровая, и в целом он казался настолько отличающимся от большинства уличных парней, что я почувствовал уверенность, что он недолго вел бродячую жизнь и что с его нынешними занятиями связана какая-то тайна. Он краснел, когда к нему обращались, и его ответы были нервно вежливыми.

Когда я остался с более добродушным мальчиком наедине, я обнаружил, что он был хорошо образован; и его рассказ покажет, что он родился у уважаемых родителей, и причину, по которой он выбрал такой образ жизни. Сначала он казался нервным и мало склонным к разговорам; но по мере того, как мы знакомились лучше, он болтал даже быстрее, чем мое перо могло записывать. Он нахватался нескольких шаблонных фраз театрального жаргона, таких как: «Но моя мечта исчезла в воздухе»; или «Я чувствовал, что на моем счастье лежит тень»; и произносил свои слова романтическим тоном, как будто воображал, что играет на сцене. Он вызвался показать мне свои декламаторские способности и выбрал «Апологию Отелло». Он отошел в глубину комнаты и, помахав руками несколько секунд и глядя в потолок, словно для вдохновения, начал.

Пока он болтал с нами, его голос был — как я сказал ранее — как у девушки; но как только он произнес свое: «Могучие, суровые и достопочтенные синьоры», я был удивлен, услышав, как он принял глубокий, идущий из живота голос — стиль, явно основанный на мелодраматических моделях в малых театрах. Его красивое лицо, однако, покраснело и возбудилось во время произнесения речи, глаза вращались, и он проводил руками по волосам, расчесывая их пальцами, пока они не упали дико на шею, как грива.

Когда он закончил речь, он снова вернулся к своим тихим манерам и, возобновив прежний тон голоса, казалось, подумал, что извинение необходимо за дикость его игры, ибо он сказал: «Когда я играю Шекспира, я не могу сдержаться — это словно овладевает самой моей душой».

У него был небольшой талант актера, но он обладал скорее памятью, чем знанием того, как использовать слова. Как и другие исполнители, он старался сделать свои «акценты», понижая голос почти до шепота, когда доходил до отрывка: «Клянусь, это было странно, это было невероятно странно».

В ответ на мои вопросы он дал мне следующее заявление:—

«Я уличный чтец, то есть я хожу по улицам и играю трагедии Шекспира и отрывки из поэтов. Мальчишки на улицах называют меня Шекспиром. В первый раз, когда они так назвали меня, я улыбнулся им и был польщен этим именем, хотя оно лишь мимолетно! оно лишь скоротечно!»

«Я родился в Дублине, мой отец был в армии, а мать была няней и акушеркой у дам и часто уходила по срочным делам, но только к дамам высших классов. Моя мать умерла в Дублине, а отец оставил армию и стал тюремщиком в дублинской тюрьме. Отец уехал из Дублина, когда мне было около десяти лет, и отправился в Манчестер. Затем я пошел в контору — склад сельди, у которого были агенты в Ярмуте и других рыболовецких портах; и там я должен был заниматься писаниной. Лето было нашим самым загруженным временем, потому что нам приходилось сидеть по ночам в ожидании поездов с рыбой. Я получал 3 пенса в час за каждый час сверхурочной работы, 6 пенсов утром на кофе и 8 шиллингов 6 пенсов постоянного жалованья, работал я или отдыхал. Я знаю все о сельди и ее упаковке, потому что проработал там два года, и хозяин был мне как отец, и много раз давал мне деньги, рождественские подарки и новогодние дары, и тому подобное. Я мог бы быть там до сих пор и уже стать мастером на острове Мэн, где у нас был дом, только я был слишком глуп — ходил по театрам и все такое».

«Видите ли, до того как я пошел работать клерком, я ходил в школу в Манчестере, где учитель преподавал декламацию. Мы читали отрывки из „Элокуции“ Юина, и нам нужно было выучить отрывок для элокуции, и позы, и положение; на самом деле, элокуцию можно назвать положением и позой. Мы делали „Падение Польши“, „Дочь лорда Уллена“, „Меня зовут Норвал“ и несколько других — „Ролла“ и все такое. Затем мы читали их по очереди, а иногда брали разные роли, такие как „Ссора Брута“ и „Кассия“, и „Ролла“, и „Американский патриот“, и тому подобное. Я не буду хвастаться, но я был одним из лучших в классе, хотя с тех пор, как я вышел на улицы, это испортило мой голос и мои наклонности, потому что люди любят крики. У меня собиралось до 500 человек вокруг на Уолворт-роуд за один раз, и мы получали 4 шиллинга на двоих; а потом мы теряли несколько полпенни, потому что была ночь, и мы не могли видеть деньги, которые бросали в круг. Мы делали „Месть цыганки“ и „Апологию Отелло“».

«Пока я был на складе сельди, я очень любил театр и ходил туда каждый вечер, если мог, и мне почти удавалось быть там каждый вечер. Я копил деньги, а если их не было, шел к хозяину и просил дать мне несколько полпенни; и я даже хотел пойти в театр так сильно, что, когда не мог достать денег, продавал свою одежду, чтобы пойти. Хозяин предостерегал меня и говорил, что театр погубит меня, и я уверен, что так и вышло. Когда хозяин говорил мне остаться и заняться книгами, я только быстро просматривал их вечером и подсчитывал, как мог, а потом убегал и шел в двухпенсовый театр на Виктория-бридж в Манчестере. Иногда я выступал там для мистера Роу, который был владельцем. Это был так называемый передвижной „сленг“, временно возведенный балаган. Я играл сына Вильгельма Телля, а также „Кровавого ребенка“ в „Макбете“ и выходил с ведьмами. Это была очень маленькая сцена, но с очень хорошими декорациями, сменными сценами и всем прочим, как в любом другом театре. В субботу вечером у него бывало до шести представлений; начинал в три часа, после того как рабочим на фабриках выплачивали жалованье. Я никогда не получал денег за актерство, потому что, хотя он предлагал мне полсоверена в неделю, чтобы я пришел и взял роль, я не соглашался, потому что делал это только ради собственного удовольствия. Они называли меня Король Дик».

«Мой хозяин знал, что я ходил в театр играть, потому что он послал одного из мальчиков следить за мной, и тот пошел в зал и увидел, как я играю в „Макбете“, и пошел и рассказал хозяину, потому что, как только закончился второй акт, он пришел прямо за кулисы и приказал мне выйти, и сказал, что мне придется искать другое место, если я еще раз туда пойду. Он отвел меня домой и закончил книги, а на следующее утро я сказал ему, что уйду, потому что чувствовал, что мое единственное стремление — попасть на сцену или хотя бы ступить на нее; я был так влюблен в нее. И так же сейчас, потому что я бы сделал что угодно, чтобы получить ангажемент — это как будто на мне заклятие. Как раз перед тем, как я ушел, он умолял меня остаться с ним и говорил, что я полезный работник и хороший мальчик, когда хочу, и что он хотел сделать из меня джентльмена. Он был так привязан ко мне, что часто сам давал мне деньги на поход в театр; но говорил, что слишком много этого — плохо».

«После того как я ушел от него, я пошел с другим мальчиком в море. Я забыл обо всем, что связано с театром, потому что это взволновало мои чувства, когда я оставил его, и я жалел, что не вернулся, потому что был с ним восемнадцать месяцев, и он был мне как отец; но мне было слишком стыдно видеть его снова. Мы с этим мальчиком отправились в Скарборо, и у него не было денег, а у меня было 5 шиллингов — это все, что было у нас двоих; но у меня был черный костюм, который стоил 2 фунта 10 шиллингов, который мой хозяин подарил мне за то, что я превзошел мастера в составлении книг — мастер ошибся на 208 рук сельди (пять сельдей составляют руку) за одну неделю; а потом я взял книги на следующую неделю, и я ошибся всего на четыре сельди, и хозяин был так доволен, что подарил мне новый костюм».

«Я расстался со своим спутником по этой причине. Однажды, после того как мы долго шли, мы были так голодны, что могли съесть что угодно, а я привык никогда не быть голодным, так что был очень истощен от усталости, ведь мы прошли тридцать миль в тот день, съев только один кусок хлеба, который я получил в трактире, где дал декламацию. Мы подошли к фермерскому дому в местечке под названием Бишоп-Уилтон в Йоркшире, и он вошел внутрь, чтобы попросить чего-нибудь поесть. Вышла молодая леди, поговорила с ним и дала ему хлеба, а потом увидела меня и прониклась состраданием, потому что я выглядел прилично и был таким несчастным. Мы сказали ей, что мы кузены и ушли от наших отцов и матерей (потому что не хотели говорить, что ушли от хозяев), и она сказала: „Бедные мальчики! Ваши родители будут волноваться о вас; я бы вернулась, если бы была вами“. Она дала ему большой кусок хлеба, а потом дала мне большой кусок холодного сливового пудинга. Мой спутник хотел половину моего пудинга в придачу к своему хлебу, и я предпочел отдать ему часть пудинга и остаться без хлеба; но он не захотел и ударил меня. Я ответил, и мы подрались, а старая женщина вышла с палкой, побила нас обоих и сказала, что мы неисправимые маленькие попрошайки и не можем быть очень голодными, иначе не дрались бы так. Тогда я расстался со своим спутником, он пошел прямой дорогой в Скарборо, а я — в Йорк. Я видел его потом, когда вернулся в Манчестер. Его отец оставил ему 200 фунтов, и у него все хорошо, он на хорошей должности в коммерческой конторе».

«Я нанялся на шесть лет в море к судовладельцу в Скарборо, но помощник капитана вел себя очень плохо со мной и обращался жестоко. Я не мог управляться с канатами так хорошо, как он думал, хотя я очень быстро выучил компас и все канаты. Капитан был очень хорошим человеком, но я не смел сказать ему из страха перед помощником. Он бил меня концом каната — иногда лотлинем — это было его обычное оружие, и он оставлял на мне следы. Я играл роль Гамлета и, вместо того чтобы жаловаться, думал о той части, где он говорит,»

‘And makes us rather bear those ills we have,

Than fly to others that we know not of.’

Это лучшая пьеса Шекспира; он превосходит самого себя там.

«Когда бриг прибыл в Схидам, в Голландии, в пяти милях от Роттердама, я сбежал. Судно было угольщиком, и пока они делали раз-два-три и поднимали уголь, я проскользнул за борт и добрался до берега. Я дошел до Роттердама, там встретил ирландского матроса и рассказал ему все, а он посоветовал обратиться к британскому консулу и сказать, что меня оставило на берегу голландское судно, которое ушло днем раньше в Джерси. Консул поместил меня в пансион — великолепное место, со слугами, которые прислуживают вам, где мне давали все, сигары и все такое, потому что там все курят — маленькие мальчики едва выше стола — и сигары стоят всего цент каждая — а пять центов составляют пенни. Я был тогда как джентльмен, а потом они посадили меня на винтовой пароход „Ирвелл“ и отправили обратно в Халл».

«Когда я снова добрался до Манчестера, я пошел в своей матросской одежде повидать старого хозяина. Он был очень рад видеть меня, спросил, не хочу ли я чего-нибудь поесть, послал за элем для меня и был так рад видеть меня, что дал мне денег. Он взял меня обратно на более высокую зарплату, 10 шиллингов — это было на 1 шиллинг 6 пенсов больше — и я проработал там восемь месяцев, пока мне не написали из Дублина, что отец очень болен и чтобы я немедленно приехал. Так я и сделал, и был рядом с ним, когда он умер. Ему было шестьдесят два года, и он оставил 400 фунтов моей сестре, которые она должна получить, когда станет совершеннолетней. Он поссорился со мной, потому что был католиком, а я не придерживался этой веры, и он отрекся от меня; но прямо перед смертью он благословил меня и смотрел так, будто хотел что-то сказать мне, но не мог, потому что дыхание покидало его».

«Когда я вернулся в Манчестер, я обнаружил, что мой хозяин взял другого слугу, так как ожидал, что я останусь в Дублине, и вакансии не было; но он порекомендовал меня другому купцу, и там меня поставили во двор работать среди сельди, так как он не знал моих способностей; но через короткое время меня перевели в лавку мальчиком, и тогда я стал очень любим хозяином, хозяйкой и сыном, и он часто брал меня на концерты и балы, и был очень расположен ко мне; и я ел и пил с ними за их собственным столом. Я был глуп и никогда не был другом самому себе, потому что сбежал от них. Один парень сказал мне, что Лондон — такое прекрасное место, и убедил меня продать одежду и сесть на поезд; и вот я здесь уже около восьми месяцев, скитаюсь».

«Пока у меня были деньги, я ходил в театр каждый вечер — в „Стандарт“, на Сити-роуд и в „Британию“; но когда они закончились, я стал смотреть, что мне делать. Сначала я пытался найти место, но меня не брали, потому что я не мог получить рекомендацию в Лондоне. Тогда я принял решение давать декламации из Шекспира и других поэтов в трактирах и зарабатывать на жизнь таким образом».

«Я выучил много Шекспира в школе; а кроме того, когда я был у хозяина, я часто покупал пенсовые копии Шекспира и изучал их в конторе, пряча под книгой, в которой писал; и, когда никто не смотрел, учил речи. Я ходил и декламировал перед людьми во дворе, и им это нравилось».

«В первый вечер, когда я вышел, я заработал 4 шиллинга, и это очень подняло мой дух. Это было в трактире на Фэшн-стрит. Я зашел в общую залу и спросил джентльменов, не хотят ли они послушать декламацию из Шекспира, и они сказали: „Продолжай“. Первое, что я дал им, было из „Ричарда III“: „Теперь зима нашего недовольства“; и тогда они захлопали и заставили меня повторить это снова. Затем я исполнил монолог Гамлета „О бессмертии души“, и они бросили 2 шиллинга медью, а один джентльмен дал мне шесть пенсов».

«Я продолжаю давать декламации из Шекспира и отрывки из поэтов с тех пор и делал это очень хорошо, пока не заболел простудой, из-за чего мой голос стал плохим, так что я не мог говорить. Я болею уже две недели, и вчера вечером вышел в первый раз вместе с другим парнем, который тоже декламирует, и мы получили 1 шиллинг 6 пенсов на двоих за „Месть цыганки“. Мы пошли в трактир, где у них был „сбор“, то есть коллекция для друга, который болен, и компания бросает, кто сколько может, на подписку, и они приглашают скрипача и делают это социально. Но это был не очень хороший „сбор“, и народу было мало, так что мы не заработали много на компании».

«Когда я иду декламировать, я обычно иду с другим мальчиком, и мы берем роли. Пьесы, которые лучше всего идут у публики: „Месть цыганки“, „Месть золотоискателя“, „Скупой“, „Грабитель“, „Преступник“ и „Разбойник“. Мы берем роли в них, и он всегда играет злодея, а я беру благородных персонажей. Он всегда умирает, потому что может сделать великолепное падение назад, и он выглядит таким злым, когда наклеит усы. Я обычно привлекаю компанию, давая две или три декламации, а потом мы играем пьесу; и пока он ходит со шляпой, я снова декламирую. Мои любимые декламации — „Апология Отелло“, начинающаяся с „Могучие, суровые и достопочтенные синьоры“, и те, что из Гамлета, Ричарда III и Макбета. Из декламаций, я думаю, люди предпочитают ту, что из Отелло, потому что дамы часто просили меня дать им ту, что из Отелло (они любят слушать о Дездемоне), но джентльмены просят ту, что из Гамлета: „Быть или не быть?“»

«Мое основное место для выступлений — Коммершиал-роуд, недалеко от Лаймхауса, но самый театрально настроенный район — Уолворт-роуд. Больше всего денег, которые я когда-либо брал за один раз на улицах, было 4 шиллинга на Уолворт-роуд».

«Лучший сбор, который у меня когда-либо был, я получил в трактире недалеко от Брик-лейн, ибо я взял 12 шиллингов, и я был один. Там был „сбор“ для друга, и я знал об этом, и я завился, привел себя в приличный вид. Я был там около трех или четырех часов, и в перерывах между танцами я декламировал. Там были девушки, и они приняли мою сторону, хотя заставили меня выпить так много, что я был почти пьян».

«Единственный театральный костюм, который я надеваю, — это усы, и я беру палку, чтобы использовать ее как меч. Я принимаю позы и выгляжу настолько свирепым, насколько могу. Когда люди впервые приходили послушать меня, они смеялись, а потом становились тихими; и иногда можно было услышать, как падает булавка».

«Когда я работаю регулярно — это когда я в голосе и есть желание — я зарабатываю около 10 шиллингов в неделю, если нет большого дождя. Если сыро, люди не ходят в трактиры, а они — моя самая прибыльная аудитория. Самое меньшее, что я когда-либо брал за неделю, — это около 6 шиллингов».

«В Лондоне не так уж много людей, которые занимаются декламацией. Это очень редкий род занятий; я знаю всего человек четырех, которые живут этим, а об остальных слышал лишь по слухам — сам я их не видел».

«Я очень люблю музыку и знаю почти всю оперу. Этот шарманщик играет что-то из Верди; я слышал это в театре в Дублине. Иногда я развлекаю обитателей кухни в своем жилье, играя на жестяной свистульке. Я могу сыграть «Still, so gently» из «Сомнамбулы», а также хорнпайпы, джиги, шотландские мелодии, ну и «Cheer boys, cheer», «To the West» и многое другое. Они просят меня поиграть, когда хотят потанцевать, и платят мне за это. Меня зовут Шекспир».