«Лондонские рабочие и лондонские бедняки, том 1»

За последние восемнадцать лет или более вряд ли произошло хоть одно общественное событие, по случаю которого на улицах не продавалась бы сравнительно хорошо выполненная памятная медаль. Та, что продавалась на открытии Лондонского моста, как мне сказали, считалась «вещью высшего качества», и совершенствование этого искусства производства продолжалось вплоть до настоящего времени. За последние три года, как сказал мне опытный человек, самыми ходовыми медалями были медали с изображением подвесного моста Хангерфорд, нового здания парламента, китайской джонки и сэра Роберта Пиля. Медали в честь туннеля под Темзой одно время были «очень недурны», как и медали в честь новой Королевской биржи. Сейчас большим спросом пользуются медали в честь Хрустального дворца; и один человек слышал, что в Лондон едет много людей, чтобы продавать их на открытии Великой выставки. «Я называю это “большими яйцами с беконом”», — сказал он, — «потому что надеюсь, что это принесет нам такую еду. Но не знаю; боюсь, нас будет слишком много. К тому же говорят, что нам не разрешат торговать в парке».

Выставочная медаль выглядит следующим образом:

То, что уличные торговцы медалями называют «лицевой стороной» — я говорю о «пенсовой» медали, которая пользуется наибольшим спросом, — представляет Хрустальный дворец, рельефно выступающий над поверхностью медали и отбеленный с помощью азотной кислоты. Надпись гласит: «ЗДАНИЕ ДЛЯ МЕЖДУНАРОДНОЙ ВЫСТАВКИ, ЛОНДОН, 1851 ГОД». На «оборотной стороне» (так называемой) находится следующая надпись, занимающая всю площадь медали:

КОНСТРУКЦИЯ ИЗ ЖЕЛЕЗА И СТЕКЛА, 1848 ФУТОВ В ДЛИНУ. ОКОЛО ПОЛОВИНЫ — 456 ФУТОВ В ШИРИНУ. ОСТАЛЬНАЯ ЧАСТЬ — 408 ФУТОВ В ШИРИНУ И 66 ФУТОВ В ВЫСОТУ; ПЛОЩАДЬ — БОЛЕЕ 20 АКРОВ. СТОИМОСТЬ 150 000 ФУНТОВ СТЕРЛИНГОВ. ДЖОЗ. ПАКСТОН, АРХИТЕКТОР.

Размер этой медали — между шиллингом и полукроной.

Паттерер, который обычно продавал медали по воскресным утрам в парке, сообщил мне, что говорил своим покупателям, будто часть с Хрустальным дворцом сделана из «мертвого серебра» благодаря новому открытию, удешевляющему серебро; но, несмотря на это, он готов рискнуть и обменять ее на четырехпенсовик!

Двухпенсовая медаль выполнена в том же стиле, но буквы на ней более четкие. Когда я заметил торговцу медалями, что надпись на его «пенсовых» медалях трудно прочитать, он ответил: «Вовсе нет, сэр; это просто у вас глаза ослепило». Это было сказано спокойно, с оттенком лукавства, и я не сомневаюсь, что это был «заготовленный» ответ этого человека.

Паттерер, о котором я упоминал, рассказал мне, что, воодушевленный неплохой торговлей и «скоплением аристократов» в очень погожее воскресенье января или февраля — он не мог вспомнить точно, — он рискнул закупить 6 «шестипенсовых медалей», которые обошлись ему в 1 шиллинг 9 пенсов. Он продал их все, кроме одной, которую показал мне. Она была точно размером с крону. Хрустальный дворец был «рельефным» и из «мертвого серебра», как и на меньших медалях. Надпись была такой же, как на пенсовой медали; но под изображением дворца были рельефные фигуры Меркурия и обнаженного персонажа с пером размером с него самого, рогом изобилия и ульем: я полагаю, это была Индустрия. Эти парные фигуры поддерживают увенчанный короной медальон с изображением королевы и принца Альберта, также выполненный из «мертвого серебра». На оборотной стороне была надпись с указанием размеров и т. д. здания.

Медали, пользующиеся спросом для уличной продажи в Лондоне, по-видимому, являются только теми, что посвящены местным событиям. Например, не было продано ни одной медали, связанной с открытием моста Британия.

Оптовая цена медалей, продаваемых в розницу на улице по 1 пенни, составляет 7 шиллингов за гросс; те, что продаются по 2 пенни, стоят 12 шиллингов за гросс, но более трех четвертей проданных медалей — это пенсовые медали. Все они покупаются в скупках и все изготовлены в Бирмингеме. Трудно подсчитать, сколько людей занято в этой уличной торговле, так как многие прибегают к ней только по случаю. Тем не менее, обычно медали продают от 12 до 20 человек, а в настоящее время этим занято около 30: однако они продают не только медали, но и несколько ювелирных изделий или иногда такие уличные канцелярские товары, как почтовые штемпели и «фантазийные» ручки с ручками из цветного стекла или фарфора. Четверть из этого числа — женщины. Погода сильно влияет на уличную торговлю медалями, так как дождь или сырость тускнят их блеск. Один торговец сказал мне, что за день до нашей встречи он продал всего четыре медали. «Я знаю эту торговлю, с перерывами, — сказал он, — около шести лет, и самое большое количество, которое я когда-либо продавал, — это полгросса за одну субботу. Я выручил чуть больше 3 шиллингов. Я продавал их в Уайтхолле и у Вестминстерского моста. Среди них не было ничего нового, но у меня был хороший запас, день был погожий, мне повезло встретить компании, и я удачно продал несколько наборов». Под «наборами» мой собеседник имел в виду, что встретил покупателей, которые купили по одной медали каждого вида, что он выставил; это называется «набор».

Один знающий человек, знакомый с торговлей, который имел обыкновение объединять свои оборотные средства с двумя другими, чтобы покупать по гроссу за раз, подсчитал, что 15 продавцов медалей занимаются этим промыслом круглый год и зарабатывают только на медалях по 6 пенсов в день, для чего им нужно выручать 6 шиллингов 6 пенсов в неделю, что дает годовой оборот в 253 фунта 10 шиллингов. Следует помнить, чтобы объяснить малый заработок, что торговля медалями нерегулярна, и расчет охватывает все сезоны торговли.

В тех случаях, когда медали являются единственным или главным предметом торговли, их выставляют на подносе, который представляет собой коробку с крышкой, и поэтому они выглядят ярко, как серебро, на выцветшем коричневом бархате, которым коробка часто выстлана. Среди любимых торговых точек — Оксфорд-стрит, подходы к Лондонскому, Блэкфрайарскому, Вестминстерскому и Ватерлооскому мостам, железнодорожные станции и Сити-роуд.

Мелких монет (в собственном смысле) сейчас на улицах не продают. Когда около семи лет назад был выпуск полуфартингов, уличные торговцы вели бойкую торговлю, продавая их по четыре за пенни, подстегивая продажи до того, как монеты попали в обращение, чего так и не произошло. «Нечасто, — сказал мне один паттерер, — нам приходится благодарить правительство, но мы можем поблагодарить их за полуфартинги. Осмелюсь сказать, по крайней мере 30 из нас неплохо зарабатывали на них неделю или больше; и если их чеканили не для того, чтобы дать нам подзаработать, то я хотел бы знать, для чего их чеканили! Однажды я сам, сэр, ради шутки дал такую человеку, который подметал отличный переход, и он пришел в яростное бешенство и хотел подраться со мной, когда я сказал ему, что их чеканили, чтобы платить таким, как он!»

Впоследствии была сносная торговля «новыми серебряными пенни, только что выпущенными Монетным двором, по полтора пенса за штуку, или 7 за 6 пенсов»; а также «подлинными моделями нового английского флорина, всего по 1 пенни»: и те, и другие были фальшивыми.

Об уличных торговцах кольцами и соверенами для пари.

Этот класс в настоящее время почти неизвестен на улицах Лондона. Сельские ярмарки и скачки — более подходящее место для деятельности продавца колец. Один человек из этого класса сказал мне, что продает кольца, а иногда и медали, для пари последние пятнадцать лет. «Сейчас это так себе занятие, — сказал он, — люди стали слишком догадливы. Многие протягивают пенни за кольцо, и как раз когда я полагаю, что сейчас его получу, они прячут пенни в карман, а большой палец приставляют к носу. Хотел бы я найти другое занятие, потому что это очень паршивое. Я плачу 3 пенса за дюжину колец в скупке; и иногда продаю пару дюжин в день, но редко больше. Суббота — не лучший день, чем любой другой. Сельские жители — мои лучшие покупатели. Я узнаю их по внешнему виду. Иногда кто-то в толпе шепчет другим, что купил такое на днях и пошел заложил его за 5 шиллингов, и он бы купил еще, но у него нет денег. Я не прошу о такой помощи; полагаю, это делается ради шутки и чтобы посмеяться над другими, если они купят. Женщины покупают чаще, чем кто-либо другой. Несколько раз с тех пор, как я занялся этим делом, женщины возвращались и ругали меня за то, что кольцо, которое они купили за пенни, не золотое. Некоторые ходили в ломбард и были крайне удивлены, что ломбардщик не принял кольцо. Лучше всего я торгую летом на скачках: люди считают более вероятным, что два спортивных джентльмена заключат необычное пари (как вы знаете, я всегда это придумываю), чем в любое другое время. Раньше мне мешали на скачках за то, что я мошенник, и в то же время азартным игрокам разрешалось держать свои столы; но, конечно, у них все было честно — никакого мошенничества, о нет! Меня считают одним из лучших паттереров среди наших. Осмелюсь сказать, нас может быть человек двадцать всего, в городе и деревне, торгующих кольцами и соверенами. Иногда, путешествуя пешком на скачки или ярмарку, я немного занимаюсь «подбрасыванием колец» (fawney dropping); (fawneys — это кольца); но это опасная игра, я делал это всего два или три раза. Некоторых за это посадили, и это меня напугало. При подбрасывании колец мы притворяемся, что нашли кольцо, и спрашиваем какого-нибудь простоватого парня, хорошее ли это золото, так как только что подобрали его. Иногда его сразу объявляют золотым: «Ну, мне оно ни к чему, — говорим мы, — купите его?» Часто они достаточно глупы, чтобы купить, и это некоторое удовлетворение для совести — знать, что они думают, будто обманывают тебя, ведь они дают тебе всего шиллинг или два за предмет, который, будь он действительно золотым, стоил бы восемь или десять. Некоторые «кольцебросы» пишут отчет и делают небольшой сверток с ювелирными изделиями, и когда выбирают свою жертву, говорят: «Будьте добры, сэр, прочитайте это для меня и скажите, что мне делать с этими вещами, так как я их только что нашел?» Некоторые советуют отнести их в полицейский участок — но таких очень мало; другие — что их нужно отнести по адресу; третьи — что их нужно продать, а деньги поделить; другие предлагают цену за них, заявляя, что они не золотые, это просто безделушки, говорят они, но они дадут за них полкроны. Приятно обманывать таких людей. Иногда нашедший говорит, что спешит, и продаст их за бесценок, чтобы заняться другими делами, и тогда он передает свои права, возможно, с 200-процентной прибылью. Эта игра сейчас не пройдет, сэр, это очень опасно. Я давно бросил это. Мне не нравится идея тюрьмы. Я был там однажды». Другой способ подбрасывания колец — написать письмо. Вот стиль:

«Моя дорогая Энн,

Я послал тебе кольцо и надеюсь, что оно подойдет. — Извини, что не принес его сам. Джон оставит его у тебя. — Ты знаешь, у меня так много дел. — Я буду считать каждую минуту за год, пока не наступит счастливый день.

«Твой преданный, Джеймс Браун».

Это любовное послание, содержащее обручальное кольцо, имело наибольший успех, когда только появилось, но публика теперь слишком бдительна. По словам другого информатора, «уловка» с подбрасыванием колец теперь осуществляется так, ибо старый стиль «накрылся». «Женщина, — говорит он, — гримируется так, чтобы казаться беременной — довольно сильно — и обычно с лицом длинным, как воздушный змей мальчика. Подходит она к любому подходящему дому, где знает, что есть женщины, которые замужем или ожидают выйти замуж, и начинает просить милостыню. Затем следует душещипательная история, если она может заставить их слушать: «Я беременна, — говорит она, — как вы можете ясно видеть, юные леди» (это она говорит служанкам, и это льстит им, знаете ли). «Мой муж бросил меня после того, как поступил со мной таким образом. Я не знаю, где он, и вынуждена просить милостыню у дам». Что ж, служанки принесут объедки и сделают небольшой сбор среди себя для «беззащитной женщины»; за что в ответ, с большой благодарностью за их доброту, она предлагает свое золотое обручальное кольцо на продажу, так как хочет вернуться к своим страдающим детям, чтобы дать им что-нибудь поесть, бедняжкам, и они могут получить золотое кольцо, говорит она, за полцены; или если они не хотят покупать его, не одолжат ли они 2 или 3 шиллинга под его залог, пока она не сможет выкупить его, так как она не привыкла закладывать вещи! Девушки застигнуты врасплох (то, что она не привыкла закладывать вещи, — это для них решающий аргумент) кажущейся простотой женщины, и происходит совещание. Одна говорит другой: «О, оно тебе понадобится, Мэри, для Джона»; а другая: «Нет, оно сначала понадобится тебе, Салли, для Уильяма». Но женщина следит за той, которая говорит меньше всех, как за наиболее вероятной покупательницей, и поэтому она говорит девушкам Джона и Уильяма: «О, вам оно не нужно; но вот (касаясь молчаливой), вот юная леди, которой оно нужно» (это сразу подкупает служанку). Она говорит: «Мне оно не нужно, благослови вас Бог (с хихиканьем), но я одолжу вам немного, так как вы в таком положении, и у вас семья, и вас так оставил муж — разве он не жесток, Салли (добавляет она своей подруге-служанке)?» Деньги, которые получает «кольцевая» женщина, сэр, зависят от средств служанки; если это сразу после квартального дня, она обычно получает приличную сумму — если нет, 4 или 5 шиллингов. Я знал одну женщину, которая получала 10 и даже 12 шиллингов таким образом. Кольцо сделано из позолоченных латунных пуговиц, и чертовски хорошо: оно сделано как надо, и даже хорошему эксперту в наши дни трудно обнаружить подвох без проверки».

«Лучший сорт колец для подбрасывания — это «Белчеры». Это хорошие толстые кольца, на них выбиты корона и V. R. Они стоят 7 пенсов за дюжину. Я занимаю место сейчас, при продаже колец, как будто очень спешу, и вытаскиваю часы. Раньше у меня были настоящие, но теперь это муляж. «Теперь, дамы и господа, — говорю я, — мне не разрешено оставаться более десяти минут на одном месте. У меня есть кольца на продажу, чтобы решить пари, недавно заключенное между двумя спортивными дворянами, о том, что я не продам определенное количество этих колец за определенное время, по пенни за штуку. Я могу рекомендовать этот товар как вполне стоящий тех денег, что я прошу, возможно, даже больше. Я не говорю, что они золотые; на самом деле, я не должен говорить слишком много, так как в этой компании есть человек, который следит за моими действиями и смотрит, чтобы я не оставался более десяти минут на этом месте», — здесь я всегда очень пристально смотрю на самого респектабельного и выглядящего по-джентльменски человека среди моих слушателей, и иногда подмигиваю ему, а иногда киваю, — «но если вы услышите что-то еще об этих кольцах и захотите купить, не сердитесь, если я уйду, когда вы меня захотите найти. Десять минут почти истекли; еще три минуты; есть еще покупатели? Мне все равно, продам я или нет — я получаю свою плату в любом случае; но, если вы примете мой совет, покупайте; и, возможно, если вы заглянете в заведение «Три шара» по пути домой, вы можете быть приятно удивлены и услышать что-то в свою пользу. Возможно, я сказал слишком много. У меня осталась одна минута, прежде чем я закрою заведение. После того как я закрою коробку, я не посмею продать ни одного на этом месте, даже если вы предложите мне 5 фунтов; поэтому, если вы хотите купить, сейчас самое время». Я делаю много заходов и не продаю ни одного кольца; и оскорбления, которые я получаю, раньше очень раздражали меня, но теперь я не обращаю на них внимания, я привык к этому. Самый догадливый среди всех нас, продавцов колец, — маленький Айки, еврей. Было двое, которые работали в паре. У них было настоящее золотое кольцо, точно такое же, как те, что они продавали, и они всегда старались встать рядом с ломбардом. Напарник Айки покупал кольцо за пенни у уличного торговца, а затем говорил достаточно громко, чтобы слышали прохожие: «Вон ломбард — пойду попрошу их принять его». Толпа следовала за ним. Он входил в ломбард — предъявлял настоящее золотое кольцо — получал ссуду в 5 шиллингов и предъявлял квитанцию прохожим, которые после этого покупали очень быстро. Когда торговля заканчивалась, напарник Айки выкупал кольцо из ломбарда, и оба отправлялись работать рядом с каким-нибудь другим ломбардом. Я слышал, как Айки говорил, что они закладывали кольцо тридцать пять раз в день. Я пробовал ту же проделку; но мой напарник сбежал с золотым кольцом в первый же день, и с тех пор я больше не пробовал этот трюк».

«Прежде чем я начал заниматься ювелирным делом, — продолжал мой откровенный собеседник, — много лет назад, я держал лошадей на Бонд-стрит. Позже меня взяли посыльным в аптеку, однажды я был свободен от поручений и получил 6 пенсов за то, что подержал лошадь джентльмена, что заняло у меня почти час; когда я вернулся к хозяину, мне сказали, что я больше не нужен. Меня уже два или три раза предупреждали о задержках при выполнении поручений; однако мне не нравилась эта работа, она была слишком стеснительной. Затем я получил место помощника в пивной в Брик-Лейн. Здесь я однажды был занят сбором кружек. Я повесил ремень с кружками на перила, чтобы сыграть в азартную игру (орел или решка), кто-то украл мой ремень с кружками, и я сбежал. Через несколько недель меня схватили за это и дали месяц на мельнице; но я был совершенно невиновен в краже — я был просто неосторожен. Когда я вышел из тюрьмы, я отправился на Эпсомские скачки, думая получить там работу. Один человек нанял меня помогать ему «расставлять охотников». Расстановка охотников — это три палки за пенни, с нюхательными табакерками, насаженными на палки; если вы бросаете свою палку и они выпадают из отверстия, вы имеете право на то, что сбили. Я приехал в Лондон со своим хозяином, «охотником за призами», он пошел в скупку на Кент-стрит, в Боро, чтобы купить новый запас. Я увидел там человека, покупающего кольца, это был маленький Айки, еврей; через несколько дней я увидел, как он торгует и продает очень быстро. У меня в кармане было четыре пенса; я пошел на Кент-стрит, в скупки, купил дюжину колец и начал их продавать. В тот день я продал три дюжины; это было неплохо, учитывая, что мой наряд был очень странным, и я выглядел совсем не как тот, кому можно доверить золотые кольца на десять фунтов. Это пари между двумя спортивными дворянами долго решалось. Я занимаюсь этим уже более пятнадцати лет. Происхождение его было таким: когда соверены только начали чеканить, еврейские мальчики и другие продавали медали и счетные жетоны по особым случаям, так же, как они делают сейчас, и клали их в крышку от кастрюли с серебряной бумагой под ними. Капитан Барклай и другой подобный ему заключили пари, что один из этих еврейских мальчиков не сможет продать определенное количество настоящих соверенов за определенное время, если еврейский мальчик будет кричать не что иное, как «вот соверены, всего по пенни за штуку». Количество, которое он должен был продать, составляло 50 в течение часа, и он должен был занять место на Лондонском мосту. Пари было заключено, еврейский мальчик найден, а соверены положены в крышку от кастрюли. «Вот настоящие соверены по пенни за штуку, кто купит?» — кричал он; но продал лишь несколько. Количество, проданное за час, как я слышал, составило семнадцать. Те, кто купил, обнаружив, что действительно купили соверены по пенни за штуку, вернулись за добавкой, но продавец уже ушел. Хороший урожай был впоследствии собран среди евреев, которые изготовили медаль, чем-то похожую на соверен, и продавали их в каждом квартале Лондона, ибо пари капитана вскоре распространилось повсюду. Это старая игра сейчас; она была такой еще до моего времени, но я слышал, как евреи говорили об этом. На второй день, когда я попробовал трюк с кольцами, я был немного успешнее; действительно, каждый день в течение некоторого времени превосходил предыдущий, ибо, по мере того как я совершенствовался в болтовне, мои продажи росли. Мой внешний вид тоже улучшался. Одно время я был настоящим франтом, щеголял в белых лайковых перчатках, белом галстуке, белом жилете, черной ленте и с лорнетом. Некоторые люди дразнили меня и кричали: «вон франт». Я никогда не был бережливым, всегда тратил деньги так же быстро, как получал их. Я мог бы скопить приличную сумму, и жалею об этом сейчас. У меня никогда не было жены, но у меня было две или три «свадьбы с метлой», хотя они никогда не заканчивались счастливо. Я никогда не встречал такой, которая не любила бы выпить. Я живу в Вестминстере, в ночлежке. Я бы предпочел не говорить вам где, не то чтобы мне есть чего бояться, но люди могли бы подумать, что я «стукач», если бы кто-то пришел за мной, и они бы меня затравили. Я бы предпочел найти что-то другое, если бы мог, но думаю, что это лучшая уличная игра, которой я мог бы следовать. Я не верю, что кто-то из продавцов колец продает больше меня, кроме маленького Айки; он теперь добавляет другие предметы: серебряный наперсток (он его так называет), несколько загадок, песенник и печать, и все за пенни. Я пробовал то же самое, но обнаружил, что могу делать так же хорошо только с кольцами. Мы все ожидаем сделать великие дела во время Выставки. Я думаю, всем нам должны разрешить торговать в парках. Иностранцы приглашены увидеть образцы британской промышленности, и мое мнение таково, что они должны видеть все, от высшего до низшего. Мы намеревались подать петицию принцу по этому поводу, но я не думаю, что из этого что-то выйдет, видя, как «жаргонные парни» (шоумены) сделали это и получили отказ».

Об уличных торговцах детскими позолоченными часами.

Эти предметы были впервые введены в общую уличную продажу около 10 лет назад. Тогда они были немецкого производства. Размер был не намного больше шиллинга, и к этим крошечным часам прилагались такие же крошечные цепочка и печать. Уличная цена составляла всего 1 пенни, а оптовая — 8 шиллингов за гросс. Их продавали в восьми скупках, все из которых были «английскими и иностранными» или «английскими и немецкими» заведениями. Из цены следовало, что прибыль составляла 4 пенса с дюжины, но поскольку уличные торговцы должны были «брать часы как есть», прибыль составляла всего 3 пенса, так как в дюжине часов в гроссе были разбитые стекла или они были иначе повреждены и не подлежали продаже. Предложение этих часов не соответствовало спросу, ибо когда поступал ящик с ними, «их можно было продать дважды». Один уличный торговец сказал мне, что продавал 15 и даже 16 дюжин этих часов в день, и что однажды в субботу вечером и рано утром в воскресенье он продал 2 гросса, или 24 дюжины. Однако это не была регулярная торговля; «хорошая неделя» приносила прибыль в 15 шиллингов.

Около шести лет назад позолоченные часы гораздо более высокого качества продавались на улицах по-другому. Они были французского производства и поначалу продавались по 1 шиллингу за штуку. Некоторые были выставлены в футлярах, разделенных на отделения, в которых были помещены часы с цепочками-брелоками длиной около трех четвертей ярда, свернутыми вокруг них. Было также два или три ключа, один в форме пистолета. Другие были подвешены на небольшом шесте, иногда дюжина, иногда две, будучи так подвешены, и они имели хороший сверкающий вид при ярком свете; эта уличная мода сохраняется до сих пор. Уличные торговцы, однако, стараются не выставлять эти часы слишком сильно, так как они легко повреждаются от погоды, а любое пятно или повреждение неисправимо. Шиллинговая торговля продолжалась успешно около шести недель, а затем оптовая цена — из-за, как сказали уличным торговцам в скупках, «конкуренции в торговле в Париже» — была снижена до 4 шиллингов 6 пенсов за дюжину, а розничная уличная цена — до 6 пенсов за штуку. Когда торговля была «в самом расцвете», тридцать мужчин и двадцать женщин продавали эти часы, все май, июнь и июль, и каждый зарабатывал от 12 до 20 шиллингов (но редко последнюю сумму) в неделю. В прошлый «сезон» в тот же период было около половины упомянутого числа продавцов, со средней прибылью около 15 пенсов в день каждый, или 9 шиллингов в неделю. Крик такой: «Красивый подарок за 6 пенсов. Красивые детские часы с цепочкой, сделанные из перуанского металла безработными ювелирами. Всего 6 пенсов за красивый подарок».

Продавцы этих часов — обычные уличные торговцы, некоторые из них — довольно хорошие паттереры. Один из этих людей, на второй год уличной продажи часов, появился однажды утром в фартуке и нарукавниках, к которым были приклеены латунные и медные опилки, и объявил себя безработным английским ювелиром, предлагая изделия собственного производства, «лучше отделанные и более солидные, чем французские». Продажи этого человека значительно выросли. Однако на следующий день на Лестер-сквер и подступах к ней появились четыре других английских ювелира, каждый в забрызганном фартуке и нарукавниках, и каждый предлагал произведения собственного ремесла! Поэтому от фартука и нарукавников вскоре отказались.

Среди лучших «точек» — ибо продавцы часов не странствуют, хотя и ходят взад-вперед — Риджентс-парк, Лестер-сквер, подножие Лондонского моста и Блэкфрайарского моста, а также различные железнодорожные станции.

Основными покупателями, как сказал мне один умный паттерер, который иногда «пробовал свои силы в часах», были «отцы и матери», как он думал, «и те, кто хотел порадовать таких людей».

Подсчитав, что двадцать пять человек сейчас продают часы в течение двенадцати недель в году, и — поскольку они на 10 процентов дешевле, чем были в скупках — что каждый зарабатывает 8 шиллингов в неделю, мы получаем 360 фунтов стерлингов, ежегодно расходуемых на улицах Лондона на эти игрушечные часы.

Об уличных торговцах оловянной посудой.

Торговцев оловянной посудой, которые носят ее под мышками или каким-либо образом в обходе, отдельно от использования транспортного средства, называют «ручными торговцами» (hand-sellers). Слово «ручной торговец» трактуется уличными торговцами как означающее буквально «ручной продавец», то есть продавец вещей, которые держат или носят в руке; но термин явно происходит от шотландского «handsell», как в выражении «handsell penny» (первый заработок). «Handsell», согласно Джеймисону, шотландскому этимологу, означает: (1) «Первые деньги, которые торговец получает за товары; также подарок, сделанный в определенное время года. (2) Кусок хлеба, данный перед завтраком». Ире, готический лексикограф, рассматривает термин «handsell» как возникший из мезо-готского «hunsla» (жертвоприношение или подношение). Это то же самое, что англосаксонское «husl» (Евхаристия), откуда происходит английское «housel» и «unhouseled»; и он считает, что слово изначально означало подарок или подношение любого рода. Следовательно, ручные торговцы оловянными и другими товарами на улице означали бы просто тех, кто «предлагал» (offered) такие оловянные или другие товары на продажу. Товары, которые они продают, — это противни для сбора жира (иногда называемые «квадратными сковородами»), продаваемые по цене от 3 до 18 пенсов, причем 3-пенсовые сковороды — «6-дюймовые», а 18-пенсовые — «15-дюймовые»; дуршлаги, от 6 до 9 пенсов; ручные чаши для прачек, 1 шиллинг (сейчас очень малая часть торговли); вертела с оловянными корпусами, от 6 пенсов до 1 шиллинга 6 пенсов (это раньше был лучший товар по прибыли и быстрой продаже в торговле, но «они выходят из моды»); и более мелкие предметы: терки и т. д.

Ручные торговцы также торгуют другими товарами, которые менее портативны; основная продажа, однако, происходит на «лотках», и там главным образом в субботу вечером, в самое большое время деловой активности уличной торговли! Эти менее портативные предметы — чайники, от 10 до 18 пенсов; кастрюли всех размеров, самые маленькие — «открытые пинтовые» по 2 или 2½ пенса каждая (они обходятся им в 20 пенсов за дюжину; удача купить их за 18 пенсов), а самые большие — «девятиквартовые»; но наиболее востребованные виды — «трехпинтовые» и «двухквартовые», продаваемые по 6 и 8 пенсов. В этой уличной торговле есть также рыбные котлы, хотя и в очень ограниченном количестве — «один рыбный котел», сказали мне, «на двадцать четыре кастрюли»; продажная цена рыбных котлов — 5 шиллингов и 3 шиллинга 6 пенсов за штуку; подсвечники продаются от 4 пенсов до 1 шиллинга; и горшки для бритья — 4 пенса. Раньше немного оловянных вещей продавалось у конюшен, но торговля сейчас почти полностью заброшена. Это были оловянные приспособления для опаливания лошадей, 2 шиллинга 6 пенсов за штуку, когда они были впервые представлены, десять или двенадцать лет назад, но сейчас 1 шиллинг, и конюшенные фонари из пробивного олова, которые сейчас нельзя продать более чем за 1 шиллинг за штуку, хотя они стоят 10 шиллингов за дюжину в оловянной лавке.

Есть и другие оловянные изделия, продаваемые на улицах, но они будут более подробно описаны в моем отчете об уличных ремесленниках, так как изготовитель и уличный торговец — это одно и то же лицо. Среди них — голландские печи, которые сейчас редко предлагаются теми, кто покупает свои товары в оловянных лавках, так как цена там составляет 6 пенсов. «Почему, — сказал мне рабочий-жестянщик, — я получал 10 пенсов за неделю за изготовление печей, а материал находил сам. Чтобы сделать печь, нужно два листа олова, это 3 пенса в любой оловянной лавке, прежде чем на нее будет затрачена минута труда, и все же люди, которые носят свои товары, продают свои печи регулярно по 4 пенса. Это разорение торговли». Оловянные лавки, замечу, снабжают ремесленников необходимыми им материалами, а также готовыми изделиями для уличного торговца.

Один из самых больших уличных лотков «с оловом» находится на Сент-Джон-стрит, Клеркенвелл, по субботам вечером, но владелец относится к классу ремесленников, хотя некоторые товары он покупает в оловянных лавках.

Ручных торговцев оловом около 100 человек, и 60 из этого числа можно назвать женами и детьми оставшихся 40; так как большинство странствующих торговцев оловянной посудой — женатые мужчины с семьями. «Олово» — не тяжелый груз, и его вполне могут носить из дома в дом женщины, в то время как дети продают такие вещи, как терки для мускатного ореха, перечницы, гасители для свечей и подставки для огарков. Те, кто продает более крупные оловянные изделия на улицах, обычно являются их изготовителями. «Дюжину лет назад или больше, возможно, было, — сообщили мне, — продано несколько первоклассных чайников из листового олова на улицах; сейчас их нет. Металл вытеснил олово».

Среди уличных торговцев оловом я слышал много жалоб на малый и постоянно уменьшающийся размер их заработка. «Нашим людям тоже не везет, — сказал один человек, — или они не слишком догадливы. Вы можете помнить, сэр, что несколько недель назад появилась новая подставка для огарков, которую называли «свечными клиньями», и она хорошо пошла. Это была оловянная вещь, и по праву она должна была быть запущена оловянными лавками для нас. Но ее впервые выставили скупщики по 3 шиллинга за гросс. В первый и второй день товар был быстро распродан. Те, кто мог прилично болтать, справились лучше всех — я пробовал, но вы видите, сэр, я не ученый. Что ж, они пошли ночью к мистеру такому-то, в Хаундсдитч, кажется, и он говорит: «У меня их нет, но завтра будут». Они приходят утром, а скупщик говорит: «О, я не могу позволить их себе по три шиллинга, вы можете взять их по четыре». Он накинул 1 шиллинг сверху на гросс, потому что они продавались, ничего больше, сэр; и мой родственник слышал, как владелец скупки сказал: «Почему, они дешевы по четыре; Джим (уличный торговец) там заработал на них 3 шиллинга 3 пенса вчера. Я не собираюсь рабски трудиться, платить аренду, ставки и налоги, чтобы делать ваши состояния; это вряд ли». Видите ли, сэр, они продавались по полпенни за штуку, а стоили четверть пенни, что составляет 3 пенса за дюжину, и поэтому скупщик получил более высокую прибыль, в то время как беднягам пришлось продавать с меньшей прибылью».

Из наиболее достоверной информации, которую я смог получить, следует, что эти торговцы оловом, в совокупности, зарабатывают не более 6 шиллингов в неделю каждый, что касается взрослых мужчин, и половину этого — что касается детей и женщин. Чтобы реализовать эту сумму, взрослые должны выручить 13 шиллингов, а женщины и дети — 7 шиллингов, так как последние меньше «сбивают цену». Таким образом, если мы рассчитаем среднюю выручку на человека в 10 шиллингов в неделю, считая 100 продавцов, мы получим годовые расходы на олово, купленное на улице, в 2500 фунтов стерлингов. Торговля наиболее развита в пригородах, и некоторые люди, которые стали «известны на своих маршрутах», снабжают дома, по заказу, всем необходимым оловом.

Существует отрасль торговли оловянными изделиями, которая ведется способом, который, как я показал, иногда преобладает среди костермонгеров, а именно: продажа товаров на комиссионных началах. Эта система в настоящее время практикуется всеми лицами, торгующими «с» лотков с дешевыми товарами (swag-barrows).

Слово «swag», которое в последнее время так часто использовалось в этой работе, как и многие другие уличные термины, имеет шотландское происхождение (как и «handseller» и «busker»). Шотландское слово «sweg» или «swack» означает, согласно Джеймисону, количество, значительное число, большую коллекцию чего-либо. (Корнем, по-видимому, является древнегерманский термин «sweig» — стадо, отара). Отсюда «Swag Warehouse» — это склад, содержащий большую коллекцию разнообразных товаров, а «Swag Barrow» — тележка, груженная значительным ассортиментом изделий. Сленговый термин «swag» означает добычу, награбленное — то есть коллекцию товаров, «партию», «кучу» украденного.

Таких торговцев с тележек (swag-barrowmen) насчитывается не менее 150, и тележки по большей части являются собственностью трех лиц, которые сами не являются уличными торговцами. Один из этих людей имеет 50 собственных тележек и нанимает 50 человек для работы с ними. Владелец тележки предоставляет не только транспортное средство, но и товар, а вознаграждение людей составляет 3 пенса с каждого шиллинга от суммы продаж. Каждое изделие, которое они продают, обходится публике в 1 пенни. Оловянные изделия на тележках — это терки для мускатного ореха, терки для хлеба, подогреватели пива, лопатки для рыбы, кубки, кружки, приспособления для дожигания свечей, гасители, абажуры для свечей, копилки, детские тарелки и погремушки. В дополнение к оловянным изделиям тележки укомплектованы брошами, кольцами, украшениями для горшков, тарелками, мелкой керамикой, игрушками и т. д., причем каждое изделие также продается по 1 пенни. Торговля в некоторой степени стационарна, так как люди обычно ограничиваются одним районом, если не одной улицей. Большинство этих торговцев были костермонгерами, и почти все они всю жизнь занимались уличными промыслами. Один человек, знакомый с торговлей, полагал, что я могу утверждать, что все они были такого рода; ибо хотя недавно был один такой торговец, который был торговцем в широком смысле, в настоящее время, по его мнению, таких исключений нет. Эти торговцы почти все необразованны, это люди трудолюбивые и настойчивые, хотя они мало стараются улучшить свое положение. Поскольку тележка и товар предоставляются им без каких-либо затрат с их стороны, их способности не оттачиваются, как у многих костермонгеров, необходимостью изыскивать оборотные средства и знать, как торговаться и выгодно покупать. Им нужно только продавать. Их комиссионные дают им немногим больше, чем средства на самое скудное существование. Основная торговля идет по субботним вечерам на уличных рынках и с рабочими, которые в это время заполняют эти места и, как сказал мне один из них, «имеют несколько пенсов, чтобы потратить». В такие времена торговец с тележкой выручал до 3 фунтов стерлингов. В остальные дни недели их заработок невелик. Первоклассной неделей считается, и для этого должны быть все условия для уличной торговли, обеспечиваемые хорошей погодой, выручка в 2 шиллинга в день (с чистой прибылью 6 пенсов) и 3 фунта стерлингов в субботу вечером. Это дает торговцу комиссионные в размере 18 шиллингов; но, как мне сообщили компетентные лица, средний недельный доход этих уличных торговцев не превышает 10 шиллингов в неделю. Это показывает годовой доход людей, работающих с тележками, в 3900 фунтов стерлингов в качестве их прибыли или оплаты, и валовую выручку в 11 700 фунтов стерлингов. Из этой крупной суммы, как меня уверяют, почти две трети расходуется на оловянные изделия.

Первоначальная стоимость этих изделий в оловянных лавках для владельцев тележек составляет 7 шиллингов и 7 шиллингов 6 пенсов за гросс, что оставляет от 1,5 до 2 пенсов прибыли с каждого шиллинга сверх 3 пенсов комиссии, выплачиваемой продавцу. Все оловянные изделия производятся в Лондоне. Ювелирные изделия и другие товары для тележек покупаются в общих магазинах дешевых товаров (swag-shops), о которых я упоминал ранее.

О жизни продавца оловянных изделий.

Следующая уличная биография была передана мне в письменном виде. Это, я полагаю, яркий пример превратностей и лишений, которым подвержена уличная жизнь. Более того, это любопытный пример тех моральных противоречий, которые заставляют одного и того же человека в одно время безнадежно поддаваться силе обстоятельств, а в другое — решительно контролировать их.

«Моя цель, — говорит мой корреспондент, — написать это, как некоторые люди, без сомнения, назовут, бессмысленное послание, состоит лишь в том, чтобы показать, сколько человеческая натура способна вынести в виде лишений. Люди в обеспеченных обстоятельствах вряд ли поверят тому, что я собираюсь рассказать; и многие из бедняков улыбнутся тому, что я назвал трудностями, и моей глупости в попытке описать страдания, которые я перенес, которые покажутся незначительными по сравнению с тем, что они сами претерпели».

«Я сын механика, который случайно утонул за несколько недель до моего рождения. Моя мать, благодаря трудолюбию и упорству, старалась содержать меня и мою сестру, пока нам не исполнилось 15 и 18 лет, я был младшим. Я поступил на службу к джентльмену в качестве помощника по буфету, где оставался до тех пор, пока не счел себя компетентным занять более высокую должность. И все же жизнь слуги не была моим призванием; военная музыка и вид солдат на параде заставляли меня думать, что винтовка — более изящный инструмент, чем вилка для тостов. Я решил служить его Величеству и с этой целью завербовался в 60-й стрелковый полк, направлявшийся в Индию, но Провидение распорядилось иначе. В тот же день, когда я записался, я случайно упал и сломал ногу, а так как я не был приведен к присяге, то не имел права на пенсию. Я шесть месяцев был прикован к постели, и прошло три года, прежде чем я смог ходить без костыля. Горе из-за моих несчастий свело мою мать в раннюю могилу, и я остался калекой и нищим. Не помню, по замыслу или случайно, но я встретил леди (леди М——), на службе у которой я впервые начал работать помощником по буфету; она сжалилась над моим жалким состоянием и любезно пригласила меня в свой особняк, где я оставался до полного выздоровления, но все еще оставаясь калекой. После этого я занимался малярными и стекольными работами и т. д., и, считая себя способным зарабатывать на жизнь в этой области, я решил отправиться в Лондон — театр всех моих будущих страданий, ибо меня ждало разочарование. По прибытии в столицу моя кисть превратилась в лопату, а банка с краской — в сито для пыли, ибо я смог устроиться только к человеку работать на свалке за 10 шиллингов в неделю. Оттуда я перешел в фирму, принадлежащую другу в Бекенхеме, недалеко от Кройдона, в качестве рабочего хронометриста или мастера; но во время ярмарки в той деревне я небрежно отнесся к учету времени и, будучи уволенным, снова был выброшен в мир, имея в кармане всего 3 шиллинга, которые я проел и пропил, не имея представления об уличной торговле. Затем начались мои испытания; но, поскольку я достаточно поел в течение дня, я не сильно почувствовал последствия своей первой ночи на улице. На следующий день у меня не было еды, и к сумеркам я начал горько ощущать свое положение; ту ночь я спал, или, вернее, лежал в пустом доме. К полудню следующего дня я почувствовал слабость и пил много воды, ибо у меня не было особого желания есть. Проходя мимо лавки, где продавали старую одежду, я увидел человека в жалком виде, продававшего старый жилет за несколько пенсов. Я заразился этой болезнью и мгновенно лишился своего пальто, получив взамен 2 шиллинга и старый балахон — такой, какой обычно носят возчики или сельские жители. Я не раз улыбался своему новому облику. Пенсовая буханка, глоток воды и трехпенсовый ночлег были первым посягательством на мои 2 шиллинга. Однако я пожалел о 3 пенсах, заплаченных за ночлег, и решил не рисковать другим, ибо мои соседи по постели были столь многочисленны и обладали столь докучливыми повадками, что не давали мне спать; поистине верно сказано, что «бедность знакомит нас со странными соседями по постели». В это время я познакомился с человеком, чье положение было схожим с моим; он взялся обучить меня паре «уловок»; объяснение с его стороны было необходимо, чтобы я понял смысл его слов, которые, как я вскоре обнаружил, просто означали хитрые маневры. Одной из таких уловок было «снуть» (термин для сна) в арках Адельфи; я был благодарен за такой знак бескорыстной дружбы, и на следующий день мы с другом роскошно пообедали на выручку от моего пальто, а ночью отправились в упомянутые Арки и нашли там удобный ночлег на сеновале. Я лежал некоторое время, но не спал. Ко мне несколько раз обращался мой спутник вполголоса: «Ты спишь?» — шептал он, — «разве это не потрясающее место для сна?» (что означает хорошая кровать). Я был не в настроении для разговора и не ответил; чтобы полностью заставить его замолчать, я притворился, что храплю, и это возымело желаемый эффект. Несколько минут он был совершенно тих, а затем с большой осторожностью начал расшнуровывать мои ботинки с намерением украсть их. Я понял его цель и немедленно покинул свой ночлег и спутника. Я чувствовал огорчение и разочарование от потери того, кому я доверял; но в этот раз мудрость была куплена дешево, поскольку я не понес никаких потерь, кроме того, что мои деньги могли бы прослужить мне немного дольше. Остаток той ночи я бродил по Стрэнду и Чаринг-Кросс, после глотка воды; я присел на бордюр вокруг насоса; многие несчастные существа приходили и садились рядом со мной, и завязывался разговор о том, куда они направляются в течение дня. Один предложил пойти на рынок Хангерфорд, чтобы «подкрепиться» гнилыми креветками или другими отбросами, валяющимися на рынке; другой предложил пойти в Ковент-Гарден, чтобы «набить брюхо» гнилыми апельсинами, куда меня шутливо пригласили; я принял приглашение и отправился со своим новым спутником. Я хорошо поел; я наполнил свою шляпу, сел и позавтракал самым восхитительным образом. Я оставался бродить по Саду весь день, а к вечеру был приглашен своими спутниками на «ночлег» в открытом сарае в Ислингтоне; я отказался, сославшись на то, что у меня есть жилье, но ту ночь я проспал среди кучи камней возле колонны на Чаринг-Кросс. Я продолжал посещать Сад в течение нескольких недель, питаясь исключительно отбросами этого рынка. Однажды я заметил там человека, продававшего листья каштана; я спросил, как он их добывает: он сказал мне, что срывает их с деревьев без помех, и указал, где я могу их достать. Я отправился в рощу в окрестностях Килберна и пролежал там всю ночь. На следующее утро я не нашел никаких листьев, поэтому разочарованный вернулся в город, и по пути через рынок женщина наняла меня перенести корзину груш на небольшое расстояние за пенни. Я почувствовал себя очень воодушевленным в предвкушении такого угощения, как пенсовая буханка, но увы! Я упал под тяжестью фруктов и бедности; мой наниматель, однако, любезно дал мне пенни, хотя некоторые из ее груш были повреждены, а я не пронес их и на половину требуемого расстояния. На эти деньги я купил буханку, сел на камень возле насоса в Ковент-Гардене и начал свою трапезу. Здесь у меня вскоре появился спутник, который, ополоснув салат у насоса, начал его пожирать. Я поделился с ним своей буханкой. «О Боже! — сказал он, — что нам суждено вытерпеть. Я избежал пуль карлистов в Испании, чтобы умереть на улицах Лондона от голода». Я проникся интересом к бедняге, который, как я выяснил в ходе разговора, в свое время был слугой джентльмена; он заверил меня, что живет таким же образом уже несколько недель, как и я сам. К ночи мой спутник спросил меня, где я сплю. Я рассказал ему о своих разных пристанищах, он сказал, что мне лучше пойти с ним в «соломенный двор»; это было место, о котором я еще не слышал; это был ночной приют для бездомных бедняков. Я без колебаний последовал за ним; мое доверие было оправдано; я спал там несколько ночей. Хлеб раздавали нам ночью и утром, и это было удачей, ибо Сад начал подводить. В ходе разговора с некоторыми обитателями Приюта мы узнали, что можем получить работу по дроблению камней; мы попробовали это на следующее утро и преуспели. Мы работали весь день и получали по 6 пенсов каждый по окончании работы. Затем мы решили снять жилье, чтобы у нас была возможность постирать то, что когда-то было рубашками».

«Нищета не оказала на моего спутника такого истощающего влияния, как на меня. В то время я был полным скелетом; порыв ветра заставлял меня шататься. Я продолжал дробить камни, но около полудня третьего дня я упал в изнеможении на кучу камней передо мной. Бедность сделала свое дело, и я с удовольствием предвкушал приближающуюся кончину. Спутник помог мне добраться до моего ночлега, и я лег в постель. Когда женщина в ночлежке обнаружила, что я болен, она приказала своим слугам одеть меня и выставить на улицу, заявив, что ей грозит штраф в 20 фунтов стерлингов, если обнаружат, что она приютила больного незнакомца. Поэтому в 12 часов ночи меня выбросили на улицу. Мой спутник тогда отдал мне 3 пенса, которые он заработал в тот день, чтобы я мог, если возможно, найти ночлег, а сам он остаток ночи проспал на улице. Я пошел в другую ночлежку, как можно тщательнее скрывая свою болезнь; мои деньги забрали, и меня проводили к постели. Я провел ужасную ночь, а на следующее утро мне стало очень плохо. Хозяйка отвела меня в работный дом; меня приняли сразу; если бы они задержали меня, задавая вопросы, я бы упал на пол. Мое расстройство было определено как английская холера. Я три недели лежал в критическом состоянии, но через семь недель достаточно поправился, чтобы ходить. Затем меня выписали; но по пути к Аббатству в Вестминстере я упал в обморок, а придя в себя, обнаружил, что окружен множеством людей. Мне посоветовали вернуться в дом; я так и сделал и был принят на короткое время, после чего меня снова выписали, но я получал пособие на дому дважды в неделю; а некоторое время и небольшую порцию хлеба с сыром. Я потерял теперь не только всякую надежду, но даже желание улучшить свое положение; во время этих испытаний я никого не посвящал в свои лишения, кроме тех, кто находился в таком же положении, как я. Я изменил теперь свои условия в отношении сна; я бродил по ночам, а днем спал на куче песка возле Вестминстерского моста. Затем я вспомнил, что у меня есть бедный родственник в Кенсингтоне; я не стал жаловаться на нужду, а просто спросил, не знает ли она, где я могу найти работу. Я выпил чашку чая, первую, которую я пробовал с тех пор, как был в работном доме, — период в пять недель. Когда родственница задала мне какой-то вопрос, я не мог не упомянуть о некоторых своих страданиях. В этом месте я встретил молодого человека, с которым был знаком ранее; я рассказал ему о своей неспособности найти жилье, и он позволил мне без ведома родителей спать на сеновале в конюшне; кровать была жесткой, но мешки из-под угля согревали меня. Здесь у меня было много возможностей заработать несколько пенсов, и я начал приходить в себя. Однажды, увидев, как молодой человек, который был намного крупнее и сильнее его, плохо обращается с мальчиком, я вмешался, и можно догадаться, каким образом. Это обстоятельство приобрело мне друга, ибо с помощью мальчика, которого я защитил, я смог жить довольно сносно, а через некоторое время получил место в угольном сарае за 10 шиллингов в неделю. Я проработал на этом месте восемнадцать месяцев, но, так как мой хозяин закрыл дело, я снова был выброшен в мир. Тогда я начал серьезно думать о каком-то способе заработка и впервые попросил взаймы 15 шиллингов. На них я купил немного мебели, потратил 7 шиллингов 6 пенсов на две сотни апельсинов, с которыми ходил и торговал два дня, выручив за это время всего 4 пенса. Остаток товара я распродал оптом за 6 шиллингов; на них я купил небольшую оловянную кастрюлю, кусок мраморной плиты и начал варить сахар. Свою продукцию я продавал в розницу на улицах. Упорством и экономией мне удавалось жить таким образом всю зиму и часть весны; но лето пришло, людям не нужны были мои составы, чтобы согревать рты, поэтому мне пришлось сменить род деятельности. Что мне делать? Мысли приходили и исчезали при своем рождении. Я вспомнил, что видел человека, продававшего кольца по пенни за штуку; я решил попробовать то же самое. Я потратил 5 шиллингов на лоток и товар; разложив товары как можно выгоднее, я отправился на улицы. Блестящие безделушки некоторое время пользовались спросом, но, потускнев, стали бесполезны. Имея однажды значительный запас этих испачканных колец, я был побужден начать «продажу лотами». Рассчитав прибыль, я начал торговать в этом направлении. Поскольку это продолжалось семь недель, мне удавалось зарабатывать на жизнь. Система затем стала всеобщей; каждая улица в столице содержала продавца лотов, поэтому я решил сменить род деятельности. Однажды на улице я увидел девушку с пачкой старых зонтов, направлявшуюся в лавку морских товаров; я спросил, продаются ли зонты; она ответила утвердительно; цена, которую она просила, была 4 пенса; я стал покупателем. С этими старыми зонтами я начал новую жизнь. Я купил несколько пустяковых инструментов, необходимых для ремонта зонтов, и, хорошо изучив конструкцию изделий, приступил к операциям. Я преуспел и через некоторое время мог не только починить старый зонт, но и сделать новый. Этим способом заработка я следовал три года. В одной из своих прогулок по улицам, выкрикивая старые зонты на продажу, я увидел уличного лудильщика, чинившего кастрюлю; он казался таким довольным со своей жаровней перед собой, что я решил с того момента стать лудильщиком, и для этой цели купил несколько инструментов, подготовил сумку и отправился на улицы с таким безразличием, как будто занимался этим с рождения. После небольшой практики я вообразил, что гожусь на большее, чем чинить старые кастрюли, и льстил себя надеждой, что способен сделать новую. Это я решил попробовать и преуспел настолько, что сразу же отказался от системы «на черный день» и начал производство изделий из олова, таких, какие сейчас продаются на улицах, а именно: воронки, терки для мускатного ореха, пенсовые кружки, гасители, лопатки, приспособления для дожигания свечей и т. д. Я вскоре стал известен уличным торговцам и владельцам магазинов дешевых товаров. Цены, которые я получаю, низки, и мне не хватает некоторых инструментов, необходимых для ускорения работы, с требуемой скоростью, чтобы получать доходы, соответствующие моим расходам; но, слава Господу, я в лучшем положении, чем когда-либо ожидал, с той лишь разницей, что у меня несколько подорванное здоровье. Есть много людей, которые в наши дни страдают так же, как я, и их можно найти на различных рынках столицы».

О уличных продавцах ошейников для собак.

Таких уличных торговцев сейчас регулярно двенадцать; один человек насчитал мне четырнадцать, но двое из них продавали ошейники для собак лишь изредка, когда не могли получить работу по своей специальности в качестве подмастерьев литейщиков латуни. Из постоянных работников один, двое, а иногда и трое продают только ошейники для собак (с обычными дополнениями в виде замков, а иногда и цепей, и колец для ключей), но даже они, когда позволяют оборотные средства, предпочитают добавлять к ошейникам какой-нибудь другой пустяковый товар.

Две из самых прибыльных точек для продажи этих изделий находятся в районе пристани Олд-Суон, недалеко от Темз-стрит, и на углу Банка. Ни один из этих двух торговцев не ограничивает свой ассортимент ошейниками для собак, хотя они составляют наиболее ценную его часть. Один продает, в дополнение к своим ошейникам, кольца для ключей, ключи и цепи, свистки для собак, штампы с выгравированными на них буквами, типографский шрифт, в котором можно набрать любое имя или инициалы, помазки для бритья, ремешки для брюк, бритвы и несколько других легких предметов. Другой продает немногим больше, чем «собачьи» товары, с добавлением латунных навесных замков и небольших кнутов. Но второстепенные товары часто варьируются в зависимости от сезона и мнения уличного торговца о том, что может «продаваться».

Некоторые из этих торговцев вешают свои товары на перила любого общественного или другого здания в хорошем месте, где могут получить разрешение. У других есть прилавки со «спинкой», с углов которых свисают связки ошейников для собак, один сцепленный с другим. То, как один уличный торговец выставляет свои товары, показано на приведенной выше иллюстрации. Из общего числа половина либо странствует по маршруту, либо ходит туда-сюда по оживленной улице и прилегающей улице или двум. «Ошейники для собак, — сказал один человек, — не идут на рынках в субботу вечером. Люди говорили мне — ибо я был достаточно глуп, чтобы попробовать однажды — «Собаки! фу, у меня едва хватает еды для детей». Несмотря на это, сэр, у некоторых бедняков есть собаки, и они очень любят их; да, и я продавал им ошейники, но редко. Я думаю, это те, у кого нет детей, держат собак».

Наибольшим спросом пользуются латунные ошейники. Один человек указал мне на достоинства своего товара, который он продавал в розницу от 6 пенсов за штуку (за самые маленькие) до 3 шиллингов — за ошейники, казалось бы, достаточно большие для пиренейских пастушьих собак. Некоторые из продаваемых на улице ошейников имеют черные и красные ободки и подкладку; другие сделаны из кожи, часто алой, декоративно простроченной поверх своего рода шарнирной железной или проволочной конструкции. Несколько сделаны из прочной компактной стальной цепи; «но они больше в моде, — сказал один продавец, — для охотничьих собак, таких как пойнтеры и борзые, и очень редко покупаются на улицах. Именно комнатные собачки — наши лучшие друзья».

Продавцы ошейников для собак, возможно, наполовину, были связаны в юности с каким-либо механическим занятием в производстве металлов. Четверо, как мне сказали, являются или были пенсионерами с небольшой суммой, как солдаты или моряки.

Некоторые дополнительные подробности бизнеса можно найти в следующем заявлении, сделанном мне человеком, занимающимся этой торговлей. Он выглядел болезненно, поначалу казался подавленным, но, казалось, воспрянул духом, когда разговорился, и говорил с провинциальным (я полагаю, уорикширским или стаффордширским) акцентом.

«Я отслужил свой срок, сэр; родственники отдали меня — ибо мои родители умерли, когда я был мальчиком — к мастеру по изготовлению фурнитуры для упряжи в Уолсолле, который снабжал мистера Диксона, скобяного торговца шорными изделиями, в хорошем объеме. У меня был неплохой заработок, и со мной хорошо обращались, и когда я закончил обучение, я работал на другого хозяина, и тогда обнаружил, что могу делать свои «территы» (круглые петли шорной подушки, через которые проходят вожжи), свои крючки, свои пряжки, свои украшения (некоторые из них гербы), так же хорошо, как любой человек. Я работал только с латунью, никогда не покрывал ее, но иногда делал основу для покрытия, и в основном территы и крючки. Думая, что устроюсь лучше, я приехал в Лондон. Прошло от пяти до шести недель, прежде чем я получил хоть какую-то работу, и мои деньги закончились. Я обнаружил, что имена лондонских шорников и каретников ставились на товарах, сделанных в Уолсолле, и также ставились клейма «сделано в Лондоне» и «городское производство». Они могли быть такими же хорошими, но они не были городским производством, не больше, чем я сам. Я не могу рассказать, что я выстрадал, и чувствовал, и думал, когда наконец бродил по улицам. Я боялся заходить к любому латунщику — ибо могу выполнять многие виды работ по латуни — я был таким оборванным. Я зашел однажды к мистеру А——, недалеко от Смитфилда, и он, или его мастер, может быть, это был он, говорит мне: «Подпиль напильником эту пряжку». Я в тот день не ел ничего, кроме яблока, которое нашел на улице, и моя рука дрожала, и поэтому он сказал мне, что пьяницы с дрожащими руками там не подойдут. Я никогда не был пьющим человеком; и в то время не пробовал даже пива в течение десяти дней. Моя хозяйка — я платил ей 1 шиллинг в неделю за половину кровати с носильщиком — доверилась мне с арендной платой, потому что я платил ей, когда у меня были деньги; но я бродил, нервный и дрожащий, и пугался каждого внезапного звука. Нет, сэр, я стоял, глядя с моста, но, хотя я, может быть, и думал о самоубийстве, у меня никогда не было реального намерения сделать это. Я не знаю, как это сказать, но я чувствовал себя оцепенелым, скорее, чем несчастным. Я чувствовал, что ничего не могу сделать. Возможно, у меня не хватило бы силы духа утопиться, если бы я принял решение; к тому же, это ужасный грех. Я всегда любил читать и, прежде чем был окончательно сломлен, читал дома, у витрин магазинов и на книжных лотках, сколько осмеливался, но в последнее время, когда я голодал, я никак не мог сосредоточиться на чтении. Однажды ночью я встретил друга из Уолсолла, и он отвел меня в свой трактир, дал мне хороший ужин из бифштекса и немного пива, и устроил мне хорошую чистую кровать в доме. Утром он дал мне то, что принесло мне больше всего пользы, — хорошую новую рубашку и 5 шиллингов. Я получил работу через два дня и продержался на ней почти пять лет, с четырьмя хозяевами, женился и сэкономил 12 фунтов стерлингов. У нас не было детей, чтобы жить, и моя бедная жена умерла от холеры в 1849 году, и я похоронил ее достойно, слава Богу, ибо она была доброй душой. Когда я подумал, что холера прошла, я сам заболел, долго болел, потерял работу и испытал те же страдания, что и раньше, и остался без подошв на обуви или рубашки на спине, пока джентльмен, на которого я работал, не одолжил мне 1 фунт стерлингов, и тогда я пошел в эту торговлю и немного поправился. За шесть недель я выплатил 15 шиллингов своего долга, а на оставшиеся 5 шиллингов получил отсрочку. Теперь я иногда получаю случайную работу у своего хозяина, а в остальное время продаю свои ошейники, и цепи, и кольца для ключей, и замки, и тому подобное. Мне стыдно за замки для собачьих ошейников; я могу купить их по 2 пенса за дюжину, или 1 шиллинг 6 пенсов за гросс; это жалкий хлам. Через две или три недели иногда проволочная дужка перетирается, просто от дребезжания ошейника, и замок отваливается. Я зарабатываю сейчас, так или иначе, около 10 шиллингов в неделю. Мое жилье стоит 2 шиллинга в неделю за спальню — это, правда, чулан, ибо вся моя мебель ушла. Бог добр, и я еще увижу лучшие дни. У меня есть твердое обещание постоянной работы, и тогда я смогу зарабатывать от 30 до 40 шиллингов. Лучше всего у меня идут дела с ошейниками возле доков. Уверен, не знаю почему».

Мне говорят, что каждый из уличных продавцов ошейников для собак продает в среднем дюжину в неделю, при среднем доходе 12 шиллингов («иногда 20 шиллингов, а иногда 6 шиллингов»), хотя некоторые продают три и даже четыре дюжины ошейников в неделю. Любой постоянный продавец ошейников для собак возьмется выгравировать на нем имя по цене 1 пенни за букву. Товары покупаются в магазине дешевых товаров или в заведении, работающем таким же образом. Прибыль розничного торговца составляет 35 процентов.

Подсчитывая 12 шиллингов еженедельной выручки двенадцатью мужчинами, мы находим 374 фунта стерлингов, ежегодно расходуемых на улицах на ошейники для собак.

О жизни уличного продавца ошейников для собак.

От известного продавца этих изделий, чей портрет был приведен в № 10 этой работы, я получил следующий очерк его истории:—

«Я родился на Брюэр-стрит, Сент-Джеймс, — сказал он в ответ на мои вопросы; — мне 73 года. Мой отец и мать были бедными людьми; я никогда не ходил в школу; мой отец умер, когда я был маленьким; моя мать ходила на поденную работу; она не могла позволить себе платить за обучение и сказала мне, что я должен сам искать и зарабатывать на жизнь, пока я был еще совсем цыпленком. В десять лет я пошел в море на торговом судне. Пока я был на торговом судне, я мог получать хорошую зарплату, ибо вскоре узнал свои обязанности. Я всегда был трудолюбивого склада и никогда не любил бездельничать; вы не понимаете, что я имею в виду. В 97-м году меня насильно забрали на борт фрегата «Inconstant»; я получил расчет через шесть месяцев после этого, но у меня было немного, и это, как и все другие молодые люди, которые не изучили уловки жизни, я потратил очень скоро; но я никогда не напивался — слава Богу! — сказал старик, — я никогда не напивался, иначе я не был бы тем, кто я есть сейчас в 73 года. Меня перевели на 44-пушечный корабль «Woolwich»; с него на «Overisal»». Я поинтересовался, как пишется название корабля; «О, я недостаточно ученый для этого, — ответил он, — хотя я научился читать и писать, когда был на военном корабле. Я сам научился. Но вы должны заглянуть в голландский словарь, ибо это голландское имя. Затем я поступил на борт фрегата «Amphine», и после того, как прослужил несколько месяцев на нем, я снова поступил на торговое судно, а после этого отправился в Гренландию на китобойный промысел — они называют меня здесь в колледже» (он сейчас является обитателем Гринвичского госпиталя) ««Китобой Бен», но я не обижаюсь — у большинства из них здесь есть прозвища. Я совершил три рейса, кроме того, в Вест-Индию. Я никогда не напивался даже там, хотя был вынужден пить ром; не годилось бы пить воду в чистом виде, в ней было так много насекомых. Когда моя жизнь моряка закончилась, я приехал в Ливерпуль и женился — да, и на такой хорошей жене, какой никогда не было ни у одного бедняка в Англии. Я скопил неплохую сумму денег, почти 300 фунтов стерлингов, ибо я не был таким глупым, как некоторые бедные моряки, которые зарабатывают деньги, как лошади, и тратят их, как ослы, я говорю. Что ж, мы открываем лавку — лавку бакалейщика — в Ливерпуле: я и моя старушка; и я также занялся торговлей свиньями. Я обычно получал часть своих свиней из Ирландии, а некоторых разводил сам, но я был очень неудачлив. Вы помните год, когда была болезнь среди скота, конечно, вы помните это; ну, сэр, я потерял 24 свиньи и лошадь за один год, и это была хорошая потеря для бедняка, не так ли? Я думал, это очень тяжело, ибо я тяжело работал за свои деньги в море, и я всегда был очень осторожен, после того как узнал, что такое жизнь. Моя бедная жена тоже привыкла давать много в долг в лавке, и потихоньку, смотрите вы, мы с моей старушкой оказались на мели. Моя жена тоже заболела — и, с целью получить лучший совет, я привожу ее в Лондон, но ее канат размотался, и она умерла, и я с тех пор стал бедным одиноким существом. Вы не поверите, но после этого я семь лет не спал на кровати. У меня были одеяла и моя одежда — но я имею в виду, что у меня никогда не было кровати, на которой можно было бы лежать. Я продал большинство своих вещей, чтобы похоронить жену. Я не хотел обращаться в приход. Я сохранил несколько палок, правда, ибо не люблю эти ночлежки. Я не могу быть очень плохим характером, ибо я семь лет был у одного домовладельца, и я ручаюсь, если бы мне понадобилась комната снова, он позволил бы мне ее иметь. После того как жена умерла, зная кое-что о веревках, я получаю работу у Маберли, великих подрядчиков — конечно, вы знаете его. Я делал веревочные постромки для артиллерии; там много кожаной работы в постромках, и их сшивание, видите ли, натолкнуло меня на изготовление собачьих ошейников. Я всегда был ловок пальцами и могу делать обувь или что угодно. Я могу работать сейчас так же хорошо, как когда-либо в своей жизни, только мои глаза не так хороши. Разве не любопытно, сэр, что то, что человек изучает пальцами, он никогда не забывает? Что ж, будучи без работы, я некоторое время болтался, а затем мне посоветовали подать заявку на доску, чтобы носить ее у одного из тех дешевых портных, но я не получил никакой; поэтому я берусь за торговлю пуговицами и кольцами для ключей и покупаю несколько латунных ошейников для собак; именно эти латунные ошейники заставили меня подумать, что я мог бы сделать несколько кожаных. Хотя я был в лучшем положении, я не считал позором зарабатывать на честную жизнь. Кожаные ошейники труднее делать, чем латунные, только латунные требуют больше инструментов. Есть около дюжины торговцев на улицах, которые делают латунные ошейники — на латунных не так много прибыли. Люди говорят, что нет ничего лучше кожи, и я думаю, они правы. Что ж, сэр, как я вам говорил, я начинаю изготовление кожаных ошейников — конечно, я не делал их сначала так хорошо, как сейчас. Это были очень тяжелые времена в лучшие времена. Я обычно вставал в 4 часа утра летом и делал свои ошейники; затем я выходил около 9 и оставался до 7 или 8 вечера. Я редко брал больше 2 шиллингов в день. Какую прибыль я получал из 2 шиллингов? Почему, Господи благослови вас, сэр! если бы я не делал их сам, я бы вообще не получил никакой прибыли. Но как было, если я брал 2 шиллинга, прибыль была от 1 шиллинга до 1 шиллинга 6 пенсов; как бы то ни было, иногда я не брал и 6 пенсов. Дождливые дни тоже приводили меня к полному краху; мой ревматизм всегда мучил меня, когда шел дождь, и тогда я не мог выйти торговать. Если у меня была кожа в те времена, я обычно делал из нее; но если у меня не было никакой, почему, я был обязан делать лучшее из того, что было. О, сэр! вы мало знаете, что я выстрадал; много «баньяновых дней» (дней без мяса) у меня было в моей маленькой комнате — в дождливый день — да, и в другие дни тоже. Почему, я думаю, я бы умер с голоду, если бы не «автобусники» вокруг рынка Хангерфорд. Они хорошие ребята, эти автобусные ребята, для таких, как я; они покупали мои ошейники, когда они им не были нужны. Спросите любого из них, знают ли они что-нибудь о старом Томе, изготовителе ошейников, и посмотрите, не вспыхнут ли они и не зауважают ли меня. Они иногда разыгрывали мои ошейники в лотерею и отдавали их мне обратно. Мистер Лонгстафф тоже, домовладелец «Hungerford Arms» — я верю, он называется «Hungerford Hotel» — давал мне что-нибудь поесть очень часто, когда я был голоден и у меня самого ничего не было. Там есть то, что вы называете «ординар» каждый день. Вы знаете, что я имею в виду — джентльмены едят там по столько-то с головы, или по столько-то с живота, я говорю. Я обычно приходил за объедками, и очень благодарен был за них, могу вас заверить. Да, мистер Лонгстафф — это то, что вы можете назвать хорошим человеком. Он то, что вы называете странным человеком, а странный человек всегда хороший человек. Все, что я должен сказать, это: «Боже, благослови его!» он кормил меня много раз, когда я был голоден. Я обычно натыкался и на других друзей — домовладельцев пабов, где я торговал своими ошейниками; они, казалось, как-то привязались ко мне; это было не из-за того, что я тратил в их домах, я уверен, видя, как мне нечего было тратить. У меня не было пенсии за мою службу, и поэтому мне посоветовали подать заявление на прием в «дом здесь» (Гринвичский госпиталь). Я иду в Сомерсет-Хаус; другой бедняга подавал заявление в то же время; но я ничего не сделал до одного очень холодного дня, когда я стоял совершенно жалкий со своими ошейниками. Я был на улице несколько часов и не взял ни пенни, когда подходит человек, который хотел попасть в дом, бегущий изо всех сил ко мне. Я подумал, что он собирается сказать мне, что он попал в дом, и я был рад этому, ибо, бедняга, он был в очень плохом положении; как бы то ни было, он говорит мне: «Том, — говорит он, — тебя хотят видеть в Адмиралтействе». «Хотят?» — говорю я, и соответственно отправляюсь; и после того, как рассказал адмиралу о своей службе и ответил на многие вопросы, которые он мне задал, адмирал говорит, говорит он: «Приказ будет составлен; ты пойдешь в дом». Я думаю, адмирал знал меня или что-то обо мне, понимаете. Я не знаю его имени, и не годилось бы спрашивать. Бог благослови его, кто бы он ни был, я говорю, и буду говорить до своего смертного часа; это казалось Провидением. Я не взял ни полпенни за весь тот день; я был холодный и голодный, и страдал от сильной боли от моего ревматизма. Слава Богу, — воскликнул старик в заключение, — я теперь совершенно комфортно устроен. У меня есть все, что я хочу, кроме немного больше чая и сахара, но я совершенно доволен и благодарю Бога за все его милости».