«Линии в приятных местах: Послесловие старого рыболова»

Это было сделано, и с немедленным эффектом, ибо наши донные удочки едва успели опуститься на дно реки, как оба удилища закивали. В один и тот же момент, и, по-видимому, в такт, кончики этих удилищ сообщили нам, что мы оба можем ожидать рыбу. Мы подсекли одновременно; в унисон мы закричали: «Я взял его!», и каждый из нас боролся с рыбой, которая, как мы знали, была немаленькой. Как правило, в плоскодонке вы предпочитаете ловить по очереди с другом; это больше похоже на крикет, и, действительно, нет ничего более рискованного, если только оба рыболова не обладают удивительным хладнокровием, чем вываживание двух бойких рыб в таком маленьком пространстве. То ли они сочувствуют друг другу, то ли одна подозревает, что попала в беду из-за какого-то дьявольского коварства другой, и злится; то ли они все знают и с детства были приучены, что запутанные лески — это обычно порванные лески, — этого я не знаю; но будь то морская или пресноводная рыбалка, две рыбы, засекшиеся и бьющиеся на виду, инстинктивно часто устремляются друг к другу.

Так случилось и в нашем случае. Моя рыба была меньше и была бы выважена быстрее, если бы усач, который был на крючке у моего друга, позволил это; но как раз когда я подматывал леску, намереваясь как можно быстрее завести ее в подсачек, рыба моего друга сделала резкий рывок на правый борт, и в результате произошла путаница. Пытаться вываживать их с помощью наших удилищ было бы гибельно, поэтому мы опустили их, и, взяв обе лески в свою руку и используя их как одну, мне удалось вытащить пару рыб чистой силой, и был совершен своего рода новый подвиг — завести в подсачек 3-фунтового и 5-фунтового усачей на перепутавшихся лесках. Поскольку наши лески были тонкого ноттингемского типа, а поводок тоже тонкий, это было, по меньшей мере, большой удачей. Я знаю, найдется читатель, который был в описанном здесь затруднительном положении, и я чувствую, что он улыбается при мысли о страшной работе по распутыванию этих цепких, мокрых, белых, неаппретированных шелковых лесок. Я скажу ему. Мы их разрезали.

Косяк внизу взял время на размышление о случившемся, свидетелями которого они, несомненно, были, и в течение нескольких минут мы больше не чувствовали их присутствия. Затем они снова начали клевать с вдохновляющей регулярностью, распределяя свои милости поочередно между мной и другом. В течение часа усач попадал в подсачек каждые пять минут; и не было никакого риска потери, так как рыба просто заглатывала червей и сразу уходила с ними, а крючок иногда приходилось извлекать с помощью экстрактора. В самый разгар клева я решил провести эксперимент с наживками. У меня была своя коробка с опарышем. Полагаю, никто никогда не выходит на воду и не занимается донной ловлей без этого запаса, если опарыш в сезоне. У Хокинса также оказался небольшой запас несвежих шкварок.

«Не делайте этого, сэр!» — жалобно взмолился Хокинс, когда увидел, что я насаживаю пучок опарышей. — «Оставьте все как есть, сэр! Вы не улучшите дело, а можете спугнуть удачу, если не будете придерживаться выползков».

Но я был упрям и очень рад, что провел этот эксперимент. Это был не первый раз, когда я обнаруживал, что когда рыба действительно «берет», она не делает большого различия между той или иной наживкой. Даже при ловле нахлыстом я успешно проводил эксперимент во время бешеного клева, ставя мушку, которая была максимально противоположной тому, что было на воде. Усач брал опарыша так же охотно, как червей, а шкварки так же охотно, как опарыша, но я заметил, что рыба была мельче.

Можно сделать вывод, что наше мастерство в этом случае несколько перешло в зону истребления. По крайней мере, так показалось одному из нас, когда мы высадились на берег и в сером тумане, распространяющемся над землей и водой, увидели мертвую рыбу, разложенную пристойно и в порядке на траве. Там был двадцать один усач, самый крупный 7 фунтов, а самый мелкий 3 фунта, в среднем около 4 фунтов. С учетом нескольких случайно попавшихся ельцов и голавлей, общий вес рыбы составлял более центнера. Было ли это поводом для гордости? Хотя я задаю этот вопрос, я не отвечаю на него сам. Мы получили удовольствие от выезда и даже от самой рыбалки; мы смотрели на добычу с удовлетворением, и если где-то в глубине души и было чувство стыда, то это подлежало анализу позже. Даже когда мы размышляли, возможно, до степени злорадства, Хокинс перечислял случаи, когда его клиенты ловили гораздо большее количество. Яррелл фиксирует 280 фунтов крупного усача за один день, а наш старый друг, преподобный Дж. Мэнли, который предпочитал «хороший день донной ловли усача любому другому дню рыбалки, доступному обычным или даже необычным смертным», утверждает, что он поймал «тридцать семь рыб за один день на Темзе в Пентон-Хуке, и было несколько более 4 фунтов, а одна почти потянула на 10 фунтов».

Но это были хорошие, великие, памятные дни прошлого времени. Усач чрезвычайно капризен, особенно в последние годы на Темзе, и на один удачный день приходится множество пустых. Однако в ловле усача есть очарование, которое не может не удивлять, и известны люди, которые агрессивно хвастались, что это единственный вид рыболовства, который их привлекает. Нужно признать, что если усач и не ценится как еда, то он самый азартный из карповых рыб и борец до конца. Его рывки яростны и непрерывны; а поскольку Провидение наделило его выразительным рылом, он упорно бурит дно, полагаясь, по-видимому, в равной степени как на свои классические усики, так и на мощный хвост в трудную минуту; и безошибочный признак его непоколебимого духа — трудность заведения его в подсачек, когда он уже близко. На мой взгляд, нет другой рыбы, которая так часто срывается, когда, казалось бы, уже выважена.

Непредсказуемость усача и ловли усача была проиллюстрирована продолжением нашего дня на Темзе. О наших приключениях рассказали членам определенного общества вечером по возвращении, и, несомненно, они завидовали, были несчастны или рады, как придется. Мы можем только строить догадки на этот счет, но можно сказать, что первыми поездами на следующее утро шесть братьев из разных концов Лондона отправились вниз и направились к Хокинсу. Они не шептали друг другу о своих намерениях и выглядели довольно глупо, когда стояли кучкой, чтобы услышать объявление жены рыболова, что Х. нет дома. Они выглядели еще глупее, когда взяли лодку до места у обрубленной ивы и обнаружили в плоскодонке двух очень молодых джентльменов с Хокинсом. Но они снова улыбнулись, узнав, что не было ни одной поклевки ни на одну из трех лесок, которые были заброшены с рассвета. Это место усердно облавливали после нашего визита, но у меня были основания знать, что за всю зиму там не был пойман ни один усач.

ГЛАВА X

ДВА ПАМЯТНЫХ ЛОСОСЯ

Нечасто рыболовные клубы, поощряющие получение призов, предлагают утешительные призы за самую маленькую рыбу, но я знал исключения, особенно на праздничных соревнованиях у моря. Самая крупная рыба — это совсем другое дело. Рано или поздно мир обязательно услышит о них. И кто посмеет сказать нам «нет»? Тот человек не был дураком, который хотел знать: если вы сами не трубите в свою трубу, кто будет трубить? Трубить в нее не обязательно значит хвастаться или бросать вызов. В этой честной вере я попытаюсь на время забыть о «мясницком счете» во Фландрии, вспомнив поимку моего самого крупного лосося и еще более крупного — моим другом в тот же минувший конец сезона на Твиде, оставив общие воспоминания об осенних днях на великой пограничной реке для будущего возрождения.

Это было во время аренды мистером Артуром Н. Гилби вод Кархэма, и он, помимо того, что был моим хозяином, был также героем самого лучшего из двух лососей, которые являются моим текстом. Он арендовал загородный дом с видом на реку, вместе с рыбалкой, и ни один удачливый рыболов, гостивший под его крышей в те добрые времена, никогда не забудет ту головоломку, в которую он попадал, решая, кто больше способствовал его счастью — любезная хозяйка или всегда внимательный хозяин. Среди ярких воспоминаний о Кархэме никто не забудет спуск после завтрака с крутого лесистого склона к лодке, полный радостного предвкушения, и подъем домой в сумерках в том настроении, которое оправдывали события дня.

Рыбалка в Кархэме — это, по сути, нижний и южный участок Биргэма, знаменитый своим омутом, соперником в рыболовной славе Спраустона, расположенного немного выше по течению. Его расположение непосредственно над Колдстримом и недалеко от Бервика делает его характерным местом для лососевой рыбалки. Заходящая рыба иногда задерживается там на некоторое время в начале и конце сезона, и люди ловят лосося в Кархэме, пока те, кто на более высоких участках, ждут их прибытия или оплакивают их исчезновение. Здесь тоже можно подсечь рыбу в Шотландии, а вытащить в Англии, ибо Твид начинает служить границей между двумя странами у ручья Кархэм.

Твид скорее живописен, чем романтичен, как и многие горные реки. У них есть легионы поклонников, но нет шотландской реки, которая могла бы насчитать столько пылких любителей, как Твид, и это по многим причинам. У него много разнообразной и несомненной живописности, у него есть ассоциации с легендами и историей; Вальтер Скотт жил на его берегах, а его разделяющее течение между народами, которые привыкли совершать набеги или подвергаться им, придает ему непреходящий интерес. Как река, он отличается характерным достоинством и, за исключением суженного русла и каменистого дна у Макерстоуна, сохраняет величественную, но непреодолимую силу потока от Келсо к морю. Тем не менее, бывают времена, когда он проявляет настроения угрюмой ярости и, безусловно, слишком полноводен для рыболова, для которого, несмотря на недостатки, он всегда Твид, горячо любимый.

«Как она сегодня утром?» — поэтому обычный вопрос среди всех сортов и условий людей вдоль Твидсайда в рыболовные сезоны, и во время визита, который сейчас вспоминается, безусловно, было достаточно оправданий для этой формулы. Вскоре выяснилось, что старомодный барометр в холле переживал тяжелые времена в течение многих дней. Хозяин дома никогда не проходил из гостиной в столовую без тревожного постукивания. Пока горничные делали свою работу перед завтраком, я сам прокрался вниз и заглянул в него, открыл парадную дверь, изучил небо и отметил движение облаков. Я сразу делаю прогноз, если приметы удручающие. Но я уже видел реку. Одно из окон моей спальни выходило прямо на кустарник, самой примечательной чертой которого был клен самых ярких оттенков, варьирующихся от ярко-красного до бледно-оранжевого; другое обрамляло пейзажную картину парка, лугов, лесов и широкого Твида, огибающего нижнюю часть вод, которые заботят рыболова. Однако был еще один вид с передней части дома — более близкий участок, где была масса бурной воды и некий язык гальки, выступающий с дальнего берега. Днями и неделями эти речные знаки предупреждали тревожных вопрошающих, что им не стоит ожидать клева. Уменьшение языка суши с одной стороны и размытость в чистой белизне пены с другой говорили односложную историю: «прибывает».

С самого начала я был избавлен от любого беспокойства, обнаружив, что река грязная. Путешествуя всю ночь, я вышел в Бервике в половине пятого утра на холоде ревущего шторма, который гнал облака экспрессом над луной и визжал в каждом углу пустынной станции. Был сильный дождь, и, короче говоря, когда день брезжил около шести часов, и я впервые увидел реку из раннего поезда в Колдстрим, моя судьба была очевидна. Будучи в хорошем состоянии в воскресенье днем, Твид был в паводке, когда я проезжал по мосту в понедельник утром, прежде чем деревня проснулась. Поэтому не в первый раз любезный прием хозяина и хозяйки был подчеркнут взаимными соболезнованиями.

Октябрьские забросы до сих пор были разочаровывающими ниже Келсо. Рыболовы на Твиде выше этого города были более облагодетельствованы, находясь вне пагубного влияния Тевиота, который обладает удивительной способностью собирать все, что идет с облаков, и посылать грязь и объем на участки к востоку от Келсо-Твидометра.

Записи такой недели, какой она должна была быть, не стоят того, чтобы их рассказывать, ибо люди не любят писать о своих собственных разочарованиях, если только они не могут рассматривать их с комической стороны, ни читать о бедах других, если только у них нет несчастного дара злорадствовать над ними. Пусть это указание покроет несколько дней, и больше ничего об этом, кроме того, что пришло время, когда я поймал рыбу, сильно исцарапанную тюленями, которые кишели в приливной зоне, и что я усердно работал ради случайных ударов и промахов с мелкой рыбой в другие дни.

Моя лучшая рыба, во всех смыслах этого слова, была даром божьим, и я поднял ее на полноразмерный Уилкинсон. Она весила 31 1/2 фунта и была самым крупным «баггитом», который, как могли вспомнить Слай или Гатри, был пойман в Твиде. До даты поимки, я полагаю, это была самая тяжелая рыба, взятая на мушку в том сезоне, но неделю спустя женщина-рыболов в омуте Спраустона выше по течению взяла одну на 35 фунтов. Моя рыба доставила мне захватывающий кусок спорта, длившийся немного дольше принятого среднего времени — фунт веса в минуту. Но обстоятельства оправдывали пять минут форы. Это был один из очень плохих дней, с бурными градовыми штормами, и приближался вечер. Грильс взял коротко и добавил еще один пункт к счету потерь (девять за четыре дня было общим итогом), и я был так же мрачен, как и погода, но продолжал ловить в спокойном отчаянии.

Наконец, протяжное «Ха» от меня прозвучало дуэтом (если я могу придумать это слово) с «Вы зацепили его, сэр» от Гатри. Рыба на мгновение забилась у поверхности, а затем повела себя с ортодоксальной правильностью, пошла вниз ровно и быстро вытянула ярдов шестьдесят лески или около того. О других я говорил: «Мне не понравится эта рыба, Гатри, пока она не будет в подсачеке». Об этой я теперь заметил: «Думаю, на этот раз он прав». Гатри ответил, сияя: «Да, он хорошо зацепился».

Было большой удачей, что я подсек своего друга так близко к берегу, что я был высажен и свободен на берегу в течение пяти минут. Пробежав через сильный поток, рыба замедлила скорость, и можно было работать катушкой. Ярдах в восьмидесяти ниже была опасная суматоха разбитой воды, пенящейся на мелководье. Рыба явно была хорошей, и ее нужно было удержать от этих камней любой ценой. Оказавшись в суматохе пены, шансы были бы все на ее стороне. Немало смущало то, что она направлялась к этому месту с настойчивой уверенностью. Снасть была испытана и хороша; ничто не могло подвести, кроме рта рыбы. В какой-то момент мое сердце упало, и я испугался, что меня снова перехитрят. Сильно потянув, лосось заставил меня двигаться вдоль галечного пляжа с каждым унцем напряжения, на который я осмелился. Наконец, он был там, в пяти ярдах от бурной воды, и затем он остановился. Постепенно он ответил на мое ведение и с медлительностью, которая стала положительно захватывающей, двинулся вверх, скажем, на тридцать ярдов. Я вздохнул с облегчением, а Гатри задышал, как мехи.

И теперь лосось, казалось, был поражен новой идеей; он повернул в сторону и пронесся через реку на высокой скорости на пятьдесят ярдов. Что означала внезапная остановка? Это была не остановка угрюмости. Я знал это хорошо. Не смея высказать свой страх, я посмотрел на Гатри, который сразу выразил его словами: «Вокруг камня». Вниз по течению и вверх по течению я осторожно двигался, удилище никогда не меняло свою кривую напряжения. Гоночная река была разрезана тугой леской, так что слышалось шипение над ветром и потоком. Каким-то образом, хотя шансы были миллион к одному против меня, я чувствовал, что рыба все еще держится на крючке. Пять минут этого ожидания принесли другой вердикт от Гатри: «А! вам не нужно беспокоиться; вы найдете крючок, без сомнения, но не рыбу».

«Я не так уверен в этом», — сказал я. — «Спускай лодку, Гатри, и мы выйдем к нему, в любом случае». Лодка была спущена соответственно, и мы вышли. Леска была подмотана осторожно (я мог бы почти сказать молитвенно), и — ну, что-то внутри моего жилета издало мощный удар, и я почувствовал, как мое лицо побелело. Ибо, смотрите, лосось — удивительно рассказывать — был все еще на крючке, и когда мы приблизились на несколько ярдов к камню, поднятое удилище очистило леску, и рыба устремилась вверх по течению под острую музыку катушки. Быстро, как могло быть, Гатри доставил меня на берег, и остаток битвы был выигран с гальки. Был один рывок почти на сто ярдов, затем рыба успокоилась и ответила на катушку, двигаясь вниз, тем не менее, слишком настойчиво к Сцилле и Харибде.

Черт возьми, старая опасность снова приближалась. Хорошим знаком было то, что, следуя по берегу, я мог продолжать наматывать леску. Наклон к камню преткновения подсказал мысль, что лосось был под его защитой раньше, и я приложил дополнительное напряжение и удержал его с этой стороны. К этому времени рыба была истощена, но расстояние от разбитой воды уменьшалось настолько, что я решил либо исправить, либо закончить дело подарком комля.

«Иди ниже, Гатри, и я приведу его», — было слово, и старик вскоре получил свою возможность, не вытащить его обычным способом, а хлопнуть сетью по нему, когда он боролся на мелководье, и прижать его очень ловко к гальке, вытащив без происшествий. Это было сделано только в самый последний момент; два ярда дальше вниз были бы гибелью. Все говорили, что это идеально сформированный экземпляр яркого осеннего лосося Твида.

Сезон в целом в тот год на Твиде был тем, что в самой мягкой форме сожаления называют «разочаровывающим», хотя наш старый друг Генри Ффеннелл в своем ежегодном отчете о крупном лососе смог упомянуть хорошую долю тяжелой рыбы осенью. Но тот конкретный конец сезона был плохим в октябре и ноябре на большинстве участков ниже Келсо. Через несколько дней после того, как я вернулся к славе Виндзор-хауса и имел Бримс-билдингс как самый лучший из удобных пейзажей, я осознал огромное удовольствие от изучения в еженедельном отчете «Твидсайда» из Келсо, который я читал в ноябрьском тумане, пронизывающем весь офис, что мистер Гилби был удачлив в поимке 42-фунтового лосося в Кархэме, его лучшей рыбы к той дате, и, я думаю, лучшей рыбы Твида того сезона. Он был взят на лососевую мушку, носящую форелевое имя Оранжевый Дан, и это был причудливый узор, разработанный, как я понял, Тарном Слай, одним из ветеранов-гидов Твидсайда. Эта мушка была очень привлекательной гармонией в желтом, и мистер Гилби ловил на один из малых размеров на одинарном кишечном поводке. Лосось был подсечен около Белл-Рок, любимого осеннего заброса под правым берегом вниз по лесам под хижиной. Некоторое время рыболов не осознавал, что было на конце лески. Он держался спокойно вниз и двигался в темпе парового катка вверх по течению, никогда не вынимая более ярда лески за раз, что, при хорошем управлении лодкой, пятнадцать ярдов или около того позади рыбы, всегда восстанавливалось с легкостью. Так лосось продвигался, ярд за ярдом, до более стремительного заброса Крейга. Мистер Гилби высадился в должное время здесь на высоком берегу, и тогда впервые увидел широкобокого парня, которого молчаливый сопровождающий завел в подсачек без ошибки. Рыба была признана всеми, кто ее видел, как прекрасно смоделированный и яркий киппер, который когда-либо производила осень. Такая рыба заслуживала быть пойманной, записанной, сфотографированной и отлитой, и все это было сделано должным образом. Гипсовый слепок был триумфальным успехом, и вы, кажется, видите саму рыбу в форме и цвете на стене, которую она чтит и украшает.

ГЛАВА XI

ПРОПОВЕДЬ О НЕПРИЯТНОСТЯХ И УТЕШЕНИЯХ

Счастливый заголовок для этой главы, как я думал, пришел мне в голову — «Испорченные дни». Но я сохраняю некоторое чувство смешного и боялся, что название может быть подвергнуто неверному толкованию, ибо забавная история пришла на ум о деревенском трактирщике, у которого был испорченный день согласно его собственному заявлению. Он ехал в мрачной траурной карете на похороны своей жены в сопровождении взрослой дочери, и она настаивала на том, чтобы окно было опущено. Родитель, проявляя признаки беспокойства, дочь рискнула надеяться, что он не возражает. «О! нет», — ответил овдовевший муж, — «держи его опущенным, если хочешь, моя девочка, но ты совсем портишь мой день».

Мое намерение, однако, будет ясным, ибо каждый из нас должен быть знаком с рыболовными братьями, для которых все, кажется, идет не так. Более того, довольно тяжелый процент даже самого первого ранга имеет свои плохие дни и верит в них с видом фатализма, который, конечно, помогает результату, которого они боятся. Бесконечны беды рыболова, если он только посвятит себя их развитию. Худшая жертва — это человек, который не принимает вещи терпеливо, который всегда поворачивает кран импульсивности на магистрали, который начинает день с рывка, проходит его в трепете и заканчивает его в чередованиях уныния и ярости.

Какой очаровательный человек такой-то, но какой он «мокрый одеяло» для себя и всех из-за общей слабости. Поезд фактически движется, и, как обычно, как вихрь, он проецируется кондуктором, запыхавшийся и раздражительный. Вы прекрасно знаете, как это произошло; он встал слишком поздно, брызгал горячим кофе, гонял кэбмена всю дорогу, заряжал через носильщиков на платформе, и вот он здесь. Естественно, он обнаруживает, что оставил свой плащ в хэнсоме; он ищет напрасно свою трубку; он дымит и волнуется и клянется, что он самый несчастный несчастный на земле. Певчие птицы, цветы, поля, чистая атмосфера не трогают его ни на йоту, и шансы таковы, что он продолжает весь долгий день, как начал. Пропуская свою леску на берегу воды, он пропустит одно или два кольца и обнаружит это только тогда, когда поводок был прикреплен. Ошибка исправлена, он пробует заброс или два, и уходит половина его удилища; он пренебрег связать суставы вместе и приписывает неудачу производителям снастей, которые не всегда предоставляли патентные готовые застежки. Эти ошибки, ошибочно называемые невезением, не успокаивают темперамент, и они, конечно, не помогают ему к радости и успеху.

Как само собой разумеется, наш друг сильно бьет по первой рыбе, которая поднимается, и приветствует возвращающийся поводок, минус точка и мушка, с саркастической ухмылкой, как будто какой-то злой гений вне его самого сделал дело. Отныне он будет в настроении приглашать все неприятности, которые возможны и вероятны. При лазании через стиль он щекочет боярышниковую изгородь своим кончиком удилища, качает свой подвешенный подсачек в колючки и, возможно, стряхивает свою книгу мушек из кармана в капризном спуске с верхней планки. Если где-то в приходе есть ежевичная чаща, или высокий участок лугового сладкого сзади, или удобный куст дрока под рукой, будьте уверены, его мушки найдут их. Другой человек хладнокровно приступил бы к их извлечению; он тянет и тащит и клянется, унося свое снаряжение, и ему повезет, если его удилище останется целым. При переходе вброд он заходит рано или поздно через верхушки своих чулок, отрывает свои мушки из-за спешки в возвращении лески и в целом заполняет свой день мелкими, ненужными обидами. Что это возможно, я знаю очень хорошо. Я делал это все сам. Но мелкие страдания, которые у меня были в уме, когда я начал писать это скромное эссе, были не совсем такого рода, которые являются наследием тех привычных несчастных, которые, в некоторой мере, вне надежды на искупление. У меня было удовольствие вылечить одного из них, однако, указав ему причину его хронического раздражения, вызывающего спешку и длинную череду неизбежных бед. Что-либо в форме бремени на его теле натирало его; и будучи так, мне едва ли нужно добавлять, что его оборудование было всегда в самом большом масштабе. Очевидным предложением было, чтобы он нанял мальчика нести его большую рыболовную корзину, лишнюю одежду, запасное удилище и подсачек. Доказав ему, что расходы будут меньше, чем сумма потерь и поломок как снастей, так и темперамента, он был склонен принять мой совет, и он был отныне обращенным персонажем. Моя тема — скорее, чем очевидно предотвратимые катастрофы, мелкие несчастные случаи, которые случатся с самыми осторожными рыболовами, особенно если они откладывают свои приготовления до последнего момента. Провоцирующим едва ли является слово для бедствия путешествия на большое расстояние по железной дороге и дороге, чтобы осознать, что вы принесли все, включая мелочи, которые вы никогда не будете использовать, но оставили важный фактор, скажем, катушку и леску, позади вас. Принести катушку, которая не подходит к вашему удилищу, может быть преодолено привязыванием куском вашей лески; но общее разнообразие катушечной фурнитуры — это, безусловно, общая проблема для рыболовов. И нет никакой пользы хвастаться принесением вашей ручки, если вы упустили из виду сеть; ни принимать гигантские усилия, чтобы купить живые наживки в Лондоне, только чтобы обнаружить, что вода вытекла задолго до того, как вы покинете поезд в Лестершире. Я знал рыболова на мушку, несчастного целый день, потому что он не принес кусочек индийской резины, с которым он привык выпрямлять свой заброс; и рыболова на плотву, отказывающегося быть утешенным, потому что его отвес не был.

Вы не можете, однако, контролировать ветер и погоду; все же некоторые люди, кажется, находятся под климатическим проклятием. Любые землевладельцы, чьи посевы требуют дождя, должны только пригласить их на день рыбалки; будет дождь достаточно и в избытке. Ни один жаждущий восточного ветра не должен быть без них. Он будет дышать юго-западным бальзамом, когда они отправятся на рыбалку; они будут встречены на берегу воды бурным Бореем с раздутыми щеками. Вчера ветер взял бы мушку, куда нужно; завтра он сделает то же самое; сегодня он мертв вниз по течению или в лицо рыболова. Это, несомненно, закоренелое невезение, и жертва должна быть пожалена. Вы можете вполне поверить ему, когда он говорит, что если он берет рыбалку на август, не будет воды; если на сентябрь, постоянный потоп; и когда, через неделю после его возвращения в город, он приветствует вас болезненной улыбкой и добровольно предоставляет информацию, что день, следующий за его отъездом, река сразу вошла в строй, вы обращаетесь мягко с молодым человеком, ибо это воистину страдание великое, и может быть ваша очередь встретить его за углом в следующем году. Я полагаю, есть люди во всех классах спорта, как во всех классах работы, к которым карты неизменно падают криво, и худшее из дела в том, что есть только один совет — отказаться от карт или улыбаться и терпеть. Рыболов должен держаться за последнее условие. Возвращающиеся шансы, которые могут случиться; многие полезные объекты, найденные даже когда философский камень никогда не достигнут; активы справа, если есть дефициты слева — они могут быть философски противопоставлены в общем счете.

Сколько знакомых, нет ли, которые обременяют себя излишним комфортом, или, что сводится к тому же с моей точки зрения, слишком большой суетой и причудами относительно их багажа? Некоторые рыболовы, которых я встречаю, действительно никогда не кажутся счастливыми, если не шатаются, как Иссахар, «лежа между двумя бременями». Половина снаряжения — это просто балласт, никогда не производимый для фактического обслуживания с одного конца года до другого, но всегда переносимый с терпением, наиболее поучительным для наблюдения. Не месяц назад я увещевал товарища по поводу ненужного усилия, которое он испытывал от простого веса своего бесполезного багажа. Он сказал, что предпочитает это; он считал, что он не должным образом оборудован без того огромного мешка — большого, как тот, который человек «Пути паломника» сбросил, когда он выбрался на правильную сторону Трясины Отчаяния. Я думаю, он рассматривал поездку к реке — хотя мы ехали комфортно к ней и ехали домой снова в тот же вечер — как серьезную экспедицию в неизвестные дикие места и был подбодрен повсюду фантазией, что он ранжировался с выдающимися исследователями, которые выходят со своими жизнями в своих руках.

Однажды я привычно делал труд из удовольствия почти таким же образом, презирая помощь, считая ее недостойной британского спортсмена принимать помощь от мальчика или человека в любой форме или виде. Но золотые дни слишком скоро становятся бронзовыми, и, может быть, железными, и тогда мы естественно уделяем больше внимания пустяковым комфортам и облегчениям, чем в счастливый период необузданной эксuberance. Стадия в конечном итоге достигается, когда вы никогда не повесите корзину или сумку на плечо, если другой может быть найден, чтобы нести их; никогда не багрите или не ловите рыбу, если не обязаны в своих собственных интересах сделать это, или в оказании дружеской помощи товарищу; никогда не склоняйте свои плечи к грузу, который другой будет нести; и когда, как само собой разумеется, вы передадите свое удилище для смотрителя, чтобы нести, когда вы проходите от омута к омуту.

Но хотя вы можете избежать излишеств и питать инстинктивный ужас перед женственными роскошами, есть некоторые вещи совершенно необходимые. Еда идет первой. Вид рыбалки, принятый комическими людьми в газетах и сатириками вне их, заключается в том, что еда и питье являются главным развлечением рыболовов. Гражданская партия в темзенской плоскодонке в жаркий летний день делает это так, очень часто, без сомнения; и отсюда карикатуры на рыболовов, которые получают очень небольшое количество рыбалки к невыносимому количеству хереса. Это, конечно, кокни-вид того, что, без обиды, я назову кокни-процедурой. В реальной рыбалке обычных речных районов я обнаруживаю, что столько же людей полностью пренебрегают своей едой, сколько думают слишком много о ней. Это, как я знаю из виновного личного опыта, является ошибкой. Это, однако, большая ошибка тратить время на установленную еду в середине рыболовного дня. К счастью, родственный дух будет сочувствовать нам, когда гостеприимное приглашение прийти в дом на обед отклоняется с благодарностью; но бывают времена, когда долг должен быть выполнен, и часто случается, что вызов приходит в точное время, когда спорт горяч и высок.

Получите хороший завтрак перед началом; обеспечьте честный обед в конце; но остерегайтесь тяжелой еды тем временем. Продолжайте идти неуклонно с удилищем через весь долгий день, принимая легкое угощение, как будто на лету, просто чтобы сохранить тело и душу от преждевременного разделения. Этим методом вы останетесь в состоянии для своей работы и будете иметь все шансы спорта, которые предлагает вам время. Коробки для сэндвичей я давно отверг, ибо, после того как содержимое (которое редко бывает удовлетворительным) ушло, неуклюжая металлическая оболочка остается, выпячивая ваши карманы или стуча в вашей корзине. Однажды я пытался ловить на маленькую серебряную коробку, наполненную мясными леденцами. Это могло быть согласно проспекту производителей, что я носил сущность стада Саутдаунов в кармане жилета, но овцы в конце концов не казались имеющими удовлетворительный эффект, и высосанный обед был совсем не до моего чувства пропорции. Затем я пробовал холодные отбивные или сосиски, переносимые в тонкой белой салфетке; и очень капитальные они для пяти минут, которые вы позволяете себе на мосту или у упавшего бревна под изгородью, когда уставшая природа предполагает отдых и освежение. Впоследствии я приколол свою веру к паре домашних пирожков, в то же время придерживаясь тонкой салфетки, которая очень пригодится для различных целей, когда корм исчез. Тому, кто любит волнение домашнего бриза, как завершение хорошего дня спорта, я могу порекомендовать ничего лучше, чем постоянное использование бытовой салфетки для сушки рук после поимки каждой рыбы.

Что касается питья, это слишком деликатный предмет. Мой друг Халфорд, пока у него не было собственного рыболовного ящика и он не мог установить «регулярные приемы пищи», носил фляжку холодного кофе без молока или сахара, и этому я притворялся, что приписываю его острые и ценные наблюдения о рыбе и мушках. Однажды я сказал ему, что все очень хорошо воображать, что его второе издание было из-за его собственного гения или совершенного искусства литографа; это был просто холодный кофе в чистом виде, который сделал это! Курение вы можете позволить себе в любой степени во время рыбалки, если ваша привычка лежит в этом пути, так как ветер помогает вам материально в уменьшении веса табачного кисета. Курить сигары, однако, является греховной тратой хорошего материала и времени, и сигареты являются неприятностью. Отсюда пословичная любовь рыболова к трубке и проклятое повторение ссылок на курение в спортивной литературе.

Некоторые из нас, я боюсь, никогда не выучат урок осторожности в вопросе одежды и ботинок. Мы хвастаемся тем, что грубим, тем, что промокаем в ногах, тем, что позволяем дождю делать свою волю, пока однажды утром мы не идем ворча к нашему врачу, чтобы узнать, что может означать эта боль в коленном суставе или блуждающее ощущение через плечи. Если вы должны промокнуть насквозь, как будет иногда случаться, делайте это мужественно и даже тщательно, пока вы об этом, заботясь должным образом, чтобы продолжать двигаться и менять все в самый ранний момент. Опасность должна, однако, редко быть навлечена. Для неопределенной погоды имейте водонепроницаемые вещи рядом; но костюм из действительно хорошей ткани должен быть достаточен для проходящих ливней.

Рыболовные авторы последнего поколения неизменно разрабатывали сумптуарные законы в этом отношении, предписывая вам специальные костюмы разных цветов, чтобы соответствовать конкретным дням. Я бы не рекомендовал пристальный белый для мелового потока, но в остальном цвет — это вещь малого значения. Отличительный костюм для рыбалки — это деньги, хорошо потраченные; и рыболов на мушку особенно требует чего-то большего, чем обычный крой куртки. В течение многих лет небольшой абзац в нижней части одной из колонок Field рекламировал определенную куртку для ловли на мушку, и я улыбнулся идее, что такая статья может быть чем-то отличным от обычного стрелкового пальто или куртки Норфолк. Было сказано, что у нее есть рукава с ластовицей, застежка для запястья, много хороших карманов для книг мушек, и она не будет работать вверх вокруг шеи при забросе. В конечном итоге я стал владельцем и носителем одной, и могу сказать, что в ловле на мушку или спиннинге я никогда ранее не знал, что такое настоящий комфорт в забросе.

Вейдерсы и ботинки всегда стоит использовать, либо для ловли на мушку, даже если вам не требуется заходить в воду, либо для зимней рыбалки среди грубой рыбы. Они держат вас сухими, и вы можете стоять на коленях на траве или возиться среди мокрых ив, крапивы и камышей с безнаказанностью. Лучшая шляпа для меня была та, что с умеренно мягкими и широкими полями, которые могут быть повернуты вниз, как крыша, чтобы сбить дождь сзади или укрыть глаза от солнца спереди. Фетровая лента для мушек — это очень полезная вещь, но, чтобы избежать снятия шляпы, пользователь крючков с ушком может иметь ленту из фетра, пришитую вокруг верхней части левой руки. Прежде всего, пусть рыболов носит лучшее шерстяное нижнее белье, и зимой много его.

Наконец, братья, в заключение позвольте сказать, что при ловле налегке приходится обходиться без многих мелочей, которые сами по себе являются рыболовными удобствами, хотя и не относятся к предметам первой необходимости. Можно обойтись без «священника», чтобы оглушить рыбу, без прибора для взвешивания на месте, без запасных коробок со снастями, без второго удилища или сменных колен. Если вы приучите себя изучать, как мало вам нужно для однодневного выезда, то удивитесь, как много вы со временем будете оставлять дома. Мы, конечно, склонны готовиться к большому улову, как по количеству, так и по весу; берем 23-фунтовую корзину, чтобы принести домой пару фунтовых рыбин, снастей на весь сезон, и каждый предмет — с расчетом на прочность. Раз в сто случаев, не чаще, результат будет соответствовать подготовке. И все же есть своего рода удовольствие в том, чтобы быть готовым к любой непредвиденной ситуации, пусть даже ценой личного удобства.

ГЛАВА XII

ЛОСОСЬ И «КОДАК»

Мы с примерным терпением ждали спада воды. В последнюю неделю февраля был довольно сильный паводок, но проблем с плывущим льдом не ожидалось; по крайней мере, это утешало, если вспомнить мучительные страдания от холода в предыдущем году. Омут Роуэн-Три в начале весеннего сезона — верное место для рыбы, если только удастся поймать ее в нужном настроении. Настроение, однако, длится недолго, и нужно знать этот омут с интимностью личного опыта, чтобы попасть в нужное время; приходится изучать его «лицо», и тогда, рано или поздно, наступит день, когда вы скажете: «Слава звездам, завтра она будет в порядке». В этом году завтрашний день, когда он настал, удивительно подошел для двух моих друзей, которые временно владели омутом Роуэн. Холодную погоду воспринимаешь как должное, не ворча, если ветер умеренный, а макинтоши остаются нераспакованными.

Двумя поводами для поздравлений были: (1) то, что омут был идеальной высоты и цвета; и (2) то, что свет был хорошим. Первое условие устраивало Грея, рыболова, второе — Брауна, «кодакера». И здесь кроется необходимость в объяснении. Грей однажды вечером в Клубе нахлыстовиков был сильно впечатлен яростной тирадой одного из членов клуба о том, насколько неверно обычные черно-белые художники изображают рыболова в действии, и внимательно слушал, как группа вокруг камина пришла к выводу, что с помощью фотографического снимка в рыболовстве можно сделать гораздо больше, чем когда-либо пытались. Он искал человека досужего, который был бы энтузиастом фотографии и достаточно искусным, чтобы зарабатывать этим на жизнь, если бы судьба когда-нибудь заставила его добывать хлеб насущный. Такого любителя он в конце концов обнаружил в лице Брауна, и именно они к девяти часам утра оказались у начала омута Роуэн; их планы были заранее продуманы во всех деталях; оба мужчины в отличной форме, как физической, так и душевной; а Бардок, егерь, смирился с нововведением в виде фотографии, которую он с фырканьем отвергал как сущую дурь.

В комедии этого дня был еще один персонаж, лососятник, известный своим мастерством, но нелюбимый за эгоизм, цинизм и властное высокомерие в теории и практике рыбной ловли. Поскольку он всегда устанавливал высочайшие стандарты спортивной ловли, ему многое прощалось. Однако люди, использовавшие фантом, креветку и червя, как бы часто им ни приходилось корчиться под его насмешками, чувствовали, что, отстаивая искусственную мушку как единственную приманку, на которую следует соблазнять благородного лосося, он находится на возвышенном уровне и, если не неуязвим, то пусть лучше остается там в своем тщеславии. Конечно, они не любили его от этого ничуть больше и продолжали ловить на спиннинг, креветку и червя, как и прежде, честно завидуя лишь немного пуристу, чья мушка, несомненно, часто оправдывала его претензии. Его участок находился на милю выше по реке, чем омут Роуэн, и он здесь упомянут потому, что в то утро Грей и Браун подвезли его в своем фургоне и высадили у лиственничной плантации, чтобы он мог по лесной тропинке добраться до хижины в середине своего участка. Прежде чем перелезть через перелаз, он показал большую мушку, которую выбрал как вероятную «убийцу» на этот день, и предложил Грею одну, если тот предпочитает такую. Грей, однако, имел свои предпочтения и вежливо отказался; состоялся взаимный обмен фразами «До встречи; натянутых лесок», и пурист отправился к своей хижине и удилищу, которое там хранил.

Брауна с его компактным снаряжением переправили с нижнего конца омута на правый берег. Это было необходимо для его части работы в этот день — делать снимки своего друга, работающего с левого берега. Рыболовная часть омута Роуэн находилась прямо под скалистым утесом напротив, а позицией для «кодакера» служила группа кустов на небольшой естественной площадке на полпути вниз. С этой высоты он мог заглянуть в глубокую воду, где обычно держался лосось, и мог контролировать весь омут своим аппаратом. Сторона Грея представляла собой легко спускающуюся гальку с твердой опорой для ног вне силы течения, что было обнадеживающим преимуществом для человека, которому приходилось заходить в воду почти по пояс.

«Ты на месте?» — вскоре крикнул Грей, глядя через реку на поросший кустарником уступ утеса. «Да, и все готово», — ответил Браун, скрытый так хорошо, что рыболову пришлось посмотреть дважды, чтобы обнаружить его. Вода была высокой, и каждый заброс, который должен был доставить мушку на место, должен был быть почти на тридцать ярдов. Что бы ни утверждали обратное, это чертовски хороший заброс, когда он выполняется раз за разом; и Грей, дважды безрезультатно обловив омут разными мушками, вышел на берег.

Видел ли Браун признаки рыбы? Нет, не видел. Мушка прекрасно работала над лучшей частью омута и обловила каждый дюйм участка, известного как место стоянки рыбы. Сделал ли Браун хорошие снимки? Да; он щелкал Грея с тех пор, как тот вошел в воду. «Тогда, — сказал Грей, — я обловлю омут ниже, а тебе дам час передышки. Если будешь двигаться, делай это как можно тише». «Хорошо, — сказал кодакер, — не очень холодно; я покурю и почитаю, и не буду двигаться вовсе, если только не затеку или не замерзну».

Браун наслаждался книгой, не испытывая никакого дискомфорта; он лениво курил трубку и думал, насколько лучше слушать щебет птиц, наблюдать за облаками грачей, кружащими над далеким лесом, и отдыхать в покое, чем надрываться с 18-футовым удилищем, напрягая каждый мускул в попытке отправить безразличную мушку через большую воду в центр омута (для рыболовных целей) под утесом. Затем его пенковая трубка исчезла из виду, ибо за перелазом показалось лицо великого пуриста, который осторожно огляделся, украдкой перешагнул, положил удилище, прошел немного вниз по течению к точке, откуда мог видеть полувидимую фигуру Грея, очень четко выделявшуюся в полуденном свете в воде следующего омута. Затем он вернулся и вошел в воду, чтобы обловить Роуэн.

«Вот шанс для Кодака», — пробормотал свидетель, сжимаясь в укрытии и едва дыша, чтобы его убежище не было обнаружено.

Пурист был слишком поглощен своим замыслом обловить чужой омут без потери времени, чтобы внимательно оглядываться. Берег был явно чист. Поэтому Браун сделал снимки, дюжину, того, что последовало: (1) Рыболов, вооруженный 12-футовым спиннинговым удилищем, входящий в воду на том самом участке гальки, где ранее стоял Грей; (2) виновато выглядящий человек, оглядывающийся вверх и вниз по течению перед первым забросом полноразмерного синего фантома; (3) процесс заброса, выполненный хорошо, с падением приманки точно в нужное место; (4) равномерное подматывание лески с опущенным кончиком удилища; (5) фантом с тройниками, болтающийся в ярде от кончика удилища в воздухе в паузе перед новым забросом; (6) изгиб удилища, когда подсеченная рыба заставила катушку завизжать; (7) фигура бьющегося лосося, изогнувшегося в красивом прыжке из воды; (8) отступление пуриста на сухую гальку, вываживание рыбы при этом хладнокровной, сильной рукой; (9) извлечение рыбы на берег (вид рыболова со спины); (10) умерщвление лосося ударом камешка по затылку; (11) внимание к снастям и снятие фантома, рыба лежит на заднем плане; (12) исчезновение пуриста за перелазом, мертвая рыба подвешена за правую руку, на мгновение задержавшись на ближней стороне, пока рыболов перелезал через дальнюю сторону перелаза.

Позже трое мужчин встретились в условленном месте у фургона. Грей и Браун ждали в состоянии сдерживаемого веселья, когда другой вышел из плантации, невозмутимо неся своего лосося на куске петлеобразного шнура.

«Как успехи?» — спросил он. Грей объяснил, что у него их не было — ни одной поклевки за весь день. Хотя он тщательно дважды обловил омут Роуэн и другой омут тоже.

«На что он взял?» — спросил Браун, указывая на яркого маленького 10-фунтового лосося. Пурист не потрудился ответить словами; он просто указал на мушку, оставшуюся во рту рыбы.

«У меня онемели пальцы, — сказал он вскоре небрежным тоном, — и, поскольку жилка оборвалась у самой головы, я просто оставил ее там».

В выражении изумления, с которым пурист встретил взрывы хохота, одновременно вырвавшиеся у двух других, была нотка подозрения, если не сказать тревоги.

«Прошу прощения, — наконец выдохнул Браун, — но это так чертовски смешно». Затем Грей снова взорвался, и пурист посмотрел с одного на другого.

«Ну, ну, пойдемте», — сказал наконец Браун. Во время поездки не было сказано ни слова. Эхо пробудилось однажды, на вершине последнего холма, кодакером, который без видимой причины взорвался смехом и схватился за бока. «Прошу прощения, — заметил он, — но это действительно... О господи, держите меня!» (Взрыв повторился).

Перед тем как выйти у крыльца отеля, Браун попросил остановиться, когда двое других поднялись, чтобы сойти с фургона. «Позвольте мне сделать последний снимок, пожалуйста! Вы не против подержать рыбу на мгновение?» — спросил он. Щелк! И дело было сделано.

«Огромное спасибо, — сказал оператор. — Это мой тринадцатый снимок. О господи, но это так смешно». И небо содрогнулось от того, что казалось весельем сумасшедшего. Затем Браун вытер влагу с глаз и перевел дыхание.

«Не обмыть ли нам вашего лосося?» — спросил Грей очень тихо и с серьезностью, не совсем уместной для праздничного случая.

«Конечно, почему бы и нет?» — ответил его добытчик, сильно озадаченный.

Трое мужчин, после того как Грей закрыл дверь, когда горничная вышла из комнаты, выпили друг за друга. «Вы вынете эту мушку, прежде чем отправите лосося?» — мягко сказал Грей.

«Почему я должен это делать?» — отрывисто ответил виновник, к этому времени уже достаточно побелевший.

«Что ж, — последовал ответ, — я промолчу о том, как вы прокрались и обловили мой омут, когда я отвернулся, и даже о том, что вы браконьерствовали мою рыбу с большим фантомом; но мы не можем позволить вам сделать это текстом для рассуждения о достоинствах нахлыстовой ловли».

«Дело в том, — добавил Браун, — что у меня есть тринадцать снимков всего этого дела, и если они проявятся так, как я ожидаю, они составят замечательную серию под общим названием «Спиннинг на лосося в омуте Роуэн». Я начал с того, как вы входили в воду, и закончил тем, как вы держите браконьерскую рыбу с мушкой во рту. Как говорит Грей, мы простим вам остальное, но не можем смириться с мушкой. Это означает лицемерие, а также ложь».

Пурист был достаточно мудр, чтобы не сказать ни слова. Он выдернул и сохранил мушку, оставил лосося на полу, тихо вышел и на следующий день исчез.

ГЛАВА XIII

ХАЛФОРД И ЕГО СОВРЕМЕННИКИ

История жизни Халфорда была хорошо рассказана им самим в «Автобиографии», опубликованной в 1903 году, и с болезненным изумлением широкий круг читателей, знавших его и о нем, воспринял известие о его смерти в ежедневных газетах. Я уверен, их печально заинтересует краткая история завершения этой жизни при обстоятельствах, которые были невыразимо патетичны. Мистер Халфорд имел обыкновение спасаться от нашей английской зимы, отправляясь на солнечные курорты, такие как Ривьера, Египет или Алжир, и в этом году поехал в Тунис со своим единственным сыном Эрнестом, своим неразлучным спутником во всех таких путешествиях. У них был хороший отдых, и Халфорд был в отличном здравии, полон жизни и энергии, с большим интересом наслаждаясь восточным колоритом места и очень занят своей камерой.

«Тунис — удивительно оживленное, шумное место, — говорит он в письме ко мне от 13 февраля из отеля «Маджестик», — очень восточное, с обычными сопутствующими запахами, и очень интересное для нас. Я сделал много фотографий, но немного сомневаюсь в них, и не знаю почему. Но... что ж, посмотрим. Они сделали Эрнеста почетным членом Клуба лаун-тенниса (он теперь полковник Халфорд), так что он получает много упражнений, а другие члены — великие спортсмены. Действительно, это самое очевидное развитие, которое я замечаю среди французов сегодня».

Халфорды покинули Тунис и отправились домой 24 февраля в плохую погоду на жалком судне, и Ф. М. Х., всегда хорошо переносивший море, был единственным джентльменом на борту, который мог появляться за едой. В Марселе, куда прибыли 26-го, Эрнест и его отец разделились: первый — чтобы сделать деловой визит в Париж, второй — чтобы закончить путешествие до Лондона на судне P. and O. «Морея», которое отплыло 28-го и прибыло в Гибралтар 2 марта (понедельник). Халфорд нашел старого друга, доктора Николсона, среди пассажиров «Мореи» и очень наслаждался своим путешествием; в тот день принял участие в игре в квитс и отправил телеграмму из Гибралтара: «Отличное путешествие. Все хорошо. С наилучшими пожеланиями». После отплытия из Гибралтара он почувствовал себя неважно, и судовой врач вместе с доктором Николсоном обнаружили у него некоторую лихорадку. Развились симптомы простуды, и во вторник ему не стало лучше, но после временного улучшения он стал хуже. Наступила пневмония, и она так быстро усилилась, что в среду утром пациент продиктовал сообщение, а днем врачи по беспроводному телеграфу сообщили его семье дома о его состоянии и попросили встретить судно. Мистер и миссис Эрнест Халфорд, доктор К. Р. Бокс и мистер Берти Браун соответственно успели на полуночный поезд до Плимута, бросились на борт тендера, который уже собирался отходить, и поднялись на борт «Мореи» незадолго до девяти часов. Мистер Халфорд смог узнать сына и дочь, немного поговорил с перерывами, но с трудом, и стал тревожно хуже после небольшого улучшения около часа дня. Он мирно скончался днем, пока судно поднималось по Темзе, и умер на руках у сына, когда оно входило в доки Тилбери.

Ни один человек не совершенен; многие совершенны в частностях; некоторые почти совершенны. Но перед нами стоит широкий факт, что мы не должны говорить ни о ком, что он совершенен. Однако есть слово, которое много лет назад я применил к своему другу, когда научился знать его и сформировал любящую оценку о нем. Он был основателен — основателен в своих симпатиях и антипатиях, в своей работе, в своей игре, в великих вещах, в малых вещах, в своем здравом смысле, в вещах, которые он знал, в вещах, которые он делал, в своих многих достоинствах, в ясном уме, который планировал, не меньше, чем в ловкой руке, которая исполняла, в уединении дома и в шумной суете мира бизнеса. Вот как я долго смотрел на Ф. М. Халфорда. Он был просто образцом настоящего человека, человека, которого можно уважать, восхищаться и которому можно доверять; и, если вы узнаете его достаточно хорошо, вы можете добавить свою любовь, не будучи глупым. Я признаю, Халфорд был одним из тех людей, которых нужно узнавать, но это другое дело. Мне посчастливилось быть близким другом более тридцати лет. Меня попросили предоставить «Field» эту «оценку»; для меня, следовательно, оправдать мое высокое мнение и похвалить его. Это я делаю всем сердцем, тем не менее сдерживая себя в то же время и не позволяя скорби кладбища Уиллесден действовать в пользу того, кто там покоится.

Но человек может быть основательным, и в то же время мы не должны возражать, если он сохранит свою основательность только для себя. Халфорд не был таким. Он был восхитительным спутником — щедрым, великодушным, забавным, говорящим хорошие вещи по-человечески и прекрасно самоуверенным, что, конечно, не было серьезным делом, когда он ожидал и хотел, чтобы вы тоже были самоуверенны. Он был опасным человеком в споре, если ваши знания по предмету были шаткими. Он был решительно тем, что называется хорошо информированным человеком, ибо эта его основательность запечатлевала его знания и управляла его памятью. Вы могли не всегда соглашаться с ним, но редко могли сбить его с толку, так как почва, на которой он стоял, была твердой как скала. Как дающий, так и принимающий шутки, он был мастером. У него было мужество своих мнений, и никто не был мудрее него, когда лучше было держать мнения неизвестной величиной. В путешествиях или у воды он был удивительно полезен, если помощь была вам полезна — возможно, если что, слишком полезен, хотя я не могу представить более простительной ошибки, чем эта. Да, Халфорд был поистине прекрасным парнем.

Важное примечание, которое стоит отметить, думая о Халфорде, заключается в том, что он был тем, кому улыбалась удача. Это, вероятно, имеет огромное значение в том, какую форму примет человек, когда он перейдет через разделяющий хребет и пойдет вниз по другой стороне к холодной реке. В этом отношении Х. имел все основания быть благодарным за дарованные благословения и свободно говорил об этом. У него, конечно, были свои взлеты и падения, и своя доля в жизненной битве; но, будучи еще в расцвете сил, он, насколько можно было видеть, достиг всего, чего мог желать разумный человек. Он мог отправиться из счастливого дома в Вест-Энде в свой клуб; по желанию или настроению мог бродить по швейцарским горам или по итальянским озерам; и, превыше всего, мог иметь и держать свой избранный кусочек рыбалки. В свои молодые годы он был большим любителем оперы и никогда не терял своей любви к музыке; он был офицером в Городских артиллерийских добровольцах и был основателен в этом, и есть серебряная чаша, которая свидетельствует о его мастерстве на стрельбищах.

Нужно ли говорить, что прихожей Халфорда в рай были его рыболовные угодья? Он сам не был заядлым рыболовом, довольствуясь двумя или тремя часами до полудня (с десяти до часа, как правило) и вечерним выходом рыбы. Можно было бы удивиться, как в таком случае можно проводить время. Удивления быть не должно. Он не был под необходимостью, как многие из нас, втискивать максимум рыбалки в минимум времени. Его рыболовные визиты означали снятие жилья и рыбалку весь сезон, причем удовольствие разделяла череда друзей. Хозяин терпеливо присматривал за своей водой, собирал насекомых, проводил эксперименты, делал заметки, занимался берегами и водорослями — заполняя дни до краев полезным занятием, что, конечно, придавало остроту его фактической рыбалке, когда он ею занимался. За две недели до своей смерти он должен был обосноваться в Данбридже на сезон; все приготовления были сделаны, и Коксон, верный егерь, был готов указать, что было сделано за зиму. И Коксон был одним из скорбящих на субботних похоронах на еврейском кладбище в Уиллесдене.

Будет интересно и полезно здесь объявить, что мистер Эрнест Халфорд, после долгого размышления о том, каково было бы желание его отца, решил поддерживать рыболовное хозяйство во всех отношениях так, как оно поддерживалось с начала аренды. Мистер Халфорд был чрезвычайно популярен в районе Моттисфонт, и я могу упомянуть, что они устроили великую овацию его сыну и внуку по случаям, когда те присутствовали или председательствовали на ежегодных обедах для арендаторов и рабочих на рыболовном хозяйстве. Тот внук, как всегда верил Халфорд, со временем продолжит семейные рыболовные традиции. Молодой джентльмен тем временем учился в Клифтон-колледже и уже убил свою пару радужных форелей, которую его отец сохранил для коллекции в галерее в Пембридж-Плейс; и их, во время моего последнего визита к нему домой, Ф. М. Х. показал мне, сияя от гордости. Его гордость также приняла форму поручения главе фирмы Hardy Brothers изготовления специального удилища, чтобы оно подходило к руке юного клифтонца.

К преимуществу достаточных средств следует добавить в счастливой последовательности, что Халфорд, в целом, обладал крепким здоровьем, чтобы наслаждаться своей рыбалкой. Его регулярные привычки в жизни и здравый смысл в еде и вопросах гигиены поддерживали его в отличном состоянии. Ранний подъем и ранний отход ко сну были его правилом дома и за границей. Поистине, он был в этих вопросах капитаном как души, так и тела. Затем его удача сияла в его счастливой семейной жизни. После смерти миссис Халфорд несколько лет назад опасались, что влияние на ее мужа будет постоянной причиной беспокойства. Однако со временем наступила новая эра; сын женился на леди, которая была с самого начала лучшей подругой «паппетти»; появились прекрасные внуки, чтобы баловать «паппетти», был снят очаровательный дом для объединенной семьи, и снова засияло солнце. Было приятно видеть довольного дедушку в центре этого и быть свидетелем преданности молодых людей к нему.

Среди рыболовов в англоязычном мире Халфорд давно известен как апостол — нет, Гамалиил того, что называется «Школой сухой мушки». Говорят, что он свел ловлю на сухую мушку к науке. Некоторыми он ранжируется как архетип пуриста сухой мушки, под которым, я полагаю, подразумевается доведение теории до крайности. Конечно, в последние годы преданность нахлыстовому удилищу не допускала никаких соблазнов в других направлениях, и отныне Халфорд будет широко известен, как он был известен с тех пор, как занял ранг мастера, как первый авторитет в одной отрасли нашего спорта. Тем не менее он достиг этой позиции через любовь и практику всех видов рыбалки — короче говоря, через свой энтузиазм как «универсального рыболова», как принято формулировать общего практика нашего спорта. Даже будучи мальчиком-рыболовом, однако, он проявлял свою врожденную склонность исследовать, понимать и улучшать; он разработал тайны ноттингемского стиля на Темзе и улучшение снастей для морской рыбалки с той же изобретательностью, настойчивостью и успехом, как в последующие годы сопровождали его исследования насекомых меловых ручьев, их искусственных имитаций и совершенствование снастей, требуемых высшим классом нахлыстовой ловли. Пусть, однако, не будет забыто, что он никогда не был лишен сочувствия к любому классу рыболовов или рыбалки. Если он казался безразличным к формам рыбалки, любимым другими, это было просто потому, что он ставил свою собственную на первое место. В рыбалке это была ловля форели и хариуса, что имело наибольшее значение. Он принял это как свой выбор и придерживался его.