«Жизнь и письма Чарльза Дарвина — Том 2»

Ваше письмо глубоко заинтересовало меня, и мы от души посмеялись над замечанием Гексли, которое было настолько чертовски остроумным, что вы не смогли его припомнить. Я не совсем улавливаю ход ваших мыслей, ибо на последней странице вы признаете все, что я хотел, хотя, по-видимому, отрицали все или считали все лишь словами на предыдущих страницах вашей записки; но, возможно, это я что-то напутал. Я ясно вижу, что любое удовлетворение, которое может дать Пан, будет зависеть от склада ума каждого человека. Если вы уже пришли к какому-либо подобному выводу, то все это, конечно, покажется вам избитым. Вчера я получил письмо от Уоллеса, который пишет (простите за ужасное тщеславие): «Не могу передать, как сильно я восхищаюсь главой о "Пангенезисе". Для меня ПОЛОЖИТЕЛЬНОЕ ОБЛЕГЧЕНИЕ иметь хоть какое-то правдоподобное объяснение трудности, которая всегда преследовала меня, и я никогда не смогу отказаться от него, пока его не заменит лучшее, а это, я думаю, вряд ли возможно и т. д.». Теперь его вышеприведенные [выделенные курсивом] слова выражают мои чувства точно и полностью: хотя, возможно, я ощущаю облегчение особенно сильно, поскольку в течение многих лет тщетно пытался сформулировать хоть какую-то гипотезу. Когда вы или Гексли говорите, что отдельная клетка растения или культя ампутированной конечности обладают «потенциальностью» к воспроизведению целого — или «распространяют влияние», эти слова не дают мне никакого определенного представления; — но когда говорится, что клетки растения или культи содержат атомы, происходящие от каждой другой клетки всего организма и способные к развитию, я получаю отчетливое представление. Но эта идея не стоила бы и ломаного гроша, если бы она относилась только к одному случаю; однако мне кажется, что она применима ко всем формам воспроизведения — наследственности — метаморфозу — к аномальному перемещению органов — к прямому действию мужского элемента на материнское растение и т. д. Поэтому я полностью верю, что каждая клетка ДЕЙСТВИТЕЛЬНО отбрасывает атом или геммулу своего содержимого; — но так это или нет, эта гипотеза служит полезным связующим звеном для различных обширных классов физиологических фактов, которые в настоящее время стоят совершенно изолированно.

Я коснулся сомнительного момента (на который намекал Гексли), до какой степени атомы, происходящие из одной и той же клетки, могут развиваться в различные структуры в зависимости от того, как они питаются; в качестве иллюстраций я привел галлы и полипоидные наросты...

Для меня истинное удовольствие писать вам на эту тему, и я был бы рад, если бы мы смогли понять друг друга; но вы не должны позволять своей доброте вести вас дальше. Помните, мы всегда сражаемся не на жизнь, а на смерть. Мы едем в Лондон во вторник, сначала на неделю на Куин-Энн-стрит, а затем к мисс Веджвуд в Риджентс-парк, и останемся на весь месяц, что, как справедливо говорит мой садовник, является «ужасной вещью» для моих экспериментов.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — У. ОГЛУ. (Д-р Уильям Огл, ныне суперинтендант статистики при Главном регистраторе.) Даун, 6 марта [1868 г.].

Дорогой сэр,

Я искренне благодарю вас за ваше письмо, которое очень интересно для меня. Жаль, что я не знал об этих взглядах Гиппократа до того, как опубликовал свою работу, ибо они кажутся почти идентичными моим — просто смена терминов — и применение их к классам фактов, неизбежно неизвестных древнему философу. Весь этот случай — хорошая иллюстрация того, как редко встречается что-то новое.

Гиппократ выбил ветер из моих парусов, но меня мало заботит, что меня опередили. Я выдвигаю эти взгляды лишь как предварительную гипотезу, но с тайным ожиданием, что рано или поздно какой-то подобный взгляд придется признать.

...Я не ожидаю, что рецензенты будут столь же учеными, как вы: в противном случае, без сомнения, меня обвинят в умышленном воровстве Пангенезиса у Гиппократа, — ибо таков дух, который некоторые рецензенты любят демонстрировать.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — ВИКТОРУ КАРУСУ. Даун, 21 марта [1868 г.].

...Я очень обязан вам за то, что вы так откровенно прислали мне свое мнение о Пангенезисе, и мне жаль, что оно неблагоприятное, но я не совсем понимаю ваше замечание о том, что пангенезис, отбор и борьба за существование недостаточно методичны. Я совсем не удивлен вашим неблагоприятным вердиктом; я знаю, что многие, вероятно, большинство, придут к такому же выводу. Один английский журнал пишет, что это слишком сложно... Некоторые из моих друзей в восторге от этой гипотезы... Сэр Ч. Лайель говорит каждому: «Вы можете не верить в "Пангенезис", но если вы однажды поймете его, вы никогда не выбросите его из головы». И этой критикой я вполне доволен. Все случаи наследственности, реверсии и развития теперь предстают передо мной в новом свете...

[Здесь можно привести отрывок из письма Фрицу Мюллеру, хотя и более поздней даты (июнь):—

«Ваше письмо от 22 апреля очень заинтересовало меня. Я рад, что вы одобряете мою книгу, ибо я ценю ваше мнение больше, чем мнение почти кого-либо другого. У меня еще есть надежда, что вы хорошо подумаете о Пангенезисе. Я уверен, что наши умы в чем-то схожи, и для меня большое облегчение иметь какой-то определенный, пусть и гипотетический взгляд, когда я размышляю о чудесных превращениях животных, — о регенерации частей, — и особенно о прямом действии пыльцы на материнскую форму и т. д. Мне часто кажется почти несомненным, что признаки родителей "фотографируются" на ребенке только посредством материальных атомов, происходящих от каждой клетки обоих родителей и развивающихся в ребенке».

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — АСЕ ГРЕЮ. Даун, 8 мая [1868 г.].

Мой дорогой Грей,

Я был самым неблагодарным и нелюбезным человеком, не написав вам давным-давно, чтобы сердечно поблагодарить за «Nation» и за всю вашу любезную помощь в отношении американского издания [«Животных и растений»]. Но в последнее время я был завален письмами, на которые был вынужден отвечать, и поэтому откладывал письмо вам. Сегодня утром я получил американское издание (которое выглядит отлично) с вашим прекрасным предисловием, за что сердечно благодарю. Надеюсь, ради всего святого, что книга будет иметь достаточный успех, чтобы вы не пожалели о своей помощи. Это прибытие нанесло последний удар по моей совести, которая больше не будет терпеть своих обид.

...Ваша статья в «Nation» [19 марта] кажется мне очень хорошей, и вы даете отличное представление о Пангенезисе — младенце, которого пока лелеет лишь его нежный родитель, но который проживет долгую жизнь. Вот вам и родительское самомнение! Вы хорошо прошлись по моей заключительной метафоре (Краткое изложение метафоры о пропасти приведено в Том I. Критика д-ра Грея по этому пункту такова: «Но в параллели г-на Дарвина, чтобы соответствовать случаю природы согласно его собственному взгляду на него, должны падать не только обломки скалы (отвечающие изменчивости), но и воздвигаться здание (отвечающее естественному отбору), независимо от воли или выбора!» Но параллель моего отца требует, чтобы естественный отбор был архитектором, а не зданием — вопрос о замысле возникает только в отношении формы строительных материалов.): несомненно, мне следовало ввести и противопоставить естественный и искусственный отбор; но мне кажется столь очевидным, что естественный отбор зависел от обстоятельств, даже более сложных, чем те, которые должны были определить форму каждого фрагмента у основания моей пропасти. Я хотел показать, что в отношении предопределения все, что справедливо для формирования дутыша, справедливо и для формирования естественного вида голубей. Я не вижу, чтобы это было ложью. Если бы происходили правильные вариации, и никакие другие, естественный отбор был бы излишним. Рецензент в эдинбургской газете, который относится ко мне с глубоким презрением, говорит по этому поводу, что профессор Аса Грей мог бы с величайшей легкостью разбить меня вдребезги. («Daily Review», 27 апреля 1868 г. Мой отец дал довольно приукрашенную версию замечаний рецензента: «Мы не сомневаемся, что профессор Аса Грей... мог бы показать, что естественный отбор... является просто инструментом в руках всемогущего и всеведущего творца». Рецензент продолжает, что рассматриваемый отрывок — «очень печальный», а теория — «апофеоз материализма».)

Поверьте мне, мой дорогой Грей, ваш неблагодарный, но искренний друг, ЧАРЛЬЗ ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Г. БЕНТАМУ. Даун, 23 июня 1868 г.

Мой дорогой мистер Бентам,

Поскольку ваше обращение (Президентское обращение к Линнеевскому обществу.) носит в некотором роде характер вердикта судьи, я не знаю, уместно ли мне это делать, но я должен и хочу поблагодарить вас за то удовольствие, которое вы мне доставили. Я в восторге от того, что вы говорите о моей книге. Я так устал от нее, что месяцами думал, что я полный дурак, потратив столько времени на сбор и наблюдение за мелкими фактами, но теперь мне все равно, если два десятка обычных критиков будут отзываться о книге так же презрительно, как «Athenaeum». Я чувствую себя оправданным в этом, ибо у меня такое полное доверие к вашему суждению, что я уверен, что склонился бы перед ним, будь оно столь же неблагоприятным, сколь оно противоположно этому. То, что вы говорите о Пангенезисе, вполне удовлетворяет меня и, возможно, является всем, что кто-либо вправе сказать. Я прочитал все ваше Обращение с величайшим интересом. Оно, должно быть, стоило вам огромного труда. С сердечной благодарностью, прошу вас верить мне,

Искренне ваш, Ч. ДАРВИН.

P.S. — Боюсь, что вряд ли у вас есть лишний экземпляр вашего Обращения; если есть, я бы очень хотел отправить один Фрицу Мюллеру во внутренние районы Бразилии. Кстати, позвольте добавить, что я обсуждал почковую изменчивость главным образом из убеждения, общего для нескольких лиц, что всякая изменчивость связана с половым размножением; я хотел ясно показать, что это ошибка.

[Вышеприведенная серия писем может служить в некоторой степени иллюстрацией того, как была принята новая книга. Прежде чем перейти (в следующей главе) к «Происхождению человека», я привожу письмо, касающееся перевода книги Фрица Мюллера «Fur Darwin»; она была первоначально опубликована в 1864 году, но английский перевод г-на Далласа, носивший предложенное сэром Ч. Лайелем название «Факты и аргументы в пользу Дарвина», появился только в 1869 году:]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Ф. МЮЛЛЕРУ. Даун, 16 марта [1868 г.].

Мой дорогой сэр,

Ваш брат, как вы, должно быть, слышали от него, был настолько убежден, что вы не будете возражать против перевода «Fur Darwin» (В письме Фрицу Мюллеру мой отец писал: — «Я расстроен, видя, что на титульном листе мое имя более заметно, чем ваше, против чего я особенно возражал, и я предостерег печатников после того, как увидел одну корректуру.»), что я рискнул договориться о переводе. Энгельманн очень любезно предложил мне клише гравюр на дереве за 22 талера; г-н Мюррей согласился выпустить перевод (а он наш лучший издатель) на комиссионных началах, ибо он не хотел брать на себя работу на свой страх и риск; и я договорился с г-ном У. С. Далласом (который перевел «Партеногенез» фон Зибольда и многие немецкие работы, и который пишет на очень хорошем английском языке) перевести книгу. Он считает (а он хороший судья), что важно внести несколько исправлений или дополнений, чтобы объяснить появление перевода так поздно [т. е. через такой большой промежуток времени] после оригинала; так что я надеюсь, что вы сможете прислать некоторые...

[Здесь можно поместить два письма, поскольку они касаются распространения эволюционных идей во Франции и Германии:]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — А. ГОДРИ. Даун, 21 января [1868 г.].

Дорогой сэр,

Благодарю вас за ваше интересное эссе о влиянии геологических особенностей страны на ум и привычки древних афинян (По-видимому, это относится к статье М. Годри, переведенной в «Geol. Mag.», 1868 г., стр. 372.), и за ваше очень любезное письмо. Я в восторге от того, что вы намерены рассмотреть отношения ископаемых животных в связи с их генеалогией; это предоставит вам прекрасное поле для применения ваших обширных знаний и способностей к рассуждению. Ваше убеждение, полагаю, в настоящее время понизит вас в глазах ваших соотечественников; но, судя по быстрому распространению во всех частях Европы, за исключением Франции, веры в общее происхождение родственных видов, я должен думать, что эта вера вскоре станет всеобщей. Как странно, что страна, породившая Бюффона, старшего Жоффруа и особенно Ламарка, теперь так упорно цепляется за веру в то, что виды являются неизменными творениями.

Моя работа об изменчивости и т. д. в условиях одомашнивания выйдет во французском переводе через несколько месяцев, и я доставлю себе удовольствие и честь поручить издателю отправить вам экземпляр по тому же адресу, что и это письмо.

С искренним уважением, остаюсь, дорогой сэр, ваш покорный слуга, ЧАРЛЬЗ ДАРВИН.

[Следующее письмо представляет особый интерес, поскольку показывает, сколь высоко мой отец ценил поддержку молодых немецких натуралистов:]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — В. ПРЕЙЕРУ. (Ныне профессор физиологии в Йене.) 31 марта 1868 г.

...Я в восторге от того, что вы поддерживаете доктрину модификации видов и защищаете мои взгляды. Поддержка, которую я получаю из Германии, — мое главное основание надеяться, что наши взгляды в конечном итоге возобладают. По сей день меня постоянно оскорбляют или относятся с презрением писатели моей собственной страны; но молодые натуралисты почти все на моей стороне, и рано или поздно публика должна последовать за теми, кто делает этот предмет своим специальным изучением. Оскорбления и презрение невежественных писателей почти не задевают меня...

ГЛАВА 2.VI. — РАБОТА НАД «ЧЕЛОВЕКОМ».

1864-1870 гг.

[В автобиографической главе в Том I мой отец приводит обстоятельства, которые привели его к написанию «Происхождения человека». Он утверждает, что его коллекция фактов, начатая в 1837 или 1838 году, пополнялась в течение многих лет без какой-либо определенной идеи публикации на эту тему. Следующее письмо г-ну Уоллесу показывает, что в период плохого здоровья и депрессии около 1864 года он отчаялся когда-либо сделать это:]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — А. Р. УОЛЛЕСУ. Даун, [май?] 28 [1864 г.].

Дорогой Уоллес,

Мне стало намного лучше, и я только что закончил статью для Линнеевского общества (О трех формах и т. д. Lythrum.); но я еще совсем не окреп, я чувствовал большое нежелание писать, и поэтому вы должны простить меня за то, что я не поблагодарил вас раньше за вашу статью о «Человеке» («Anthropological Review», март 1864 г.), полученную 11-го числа. Но сначала позвольте сказать, что я едва ли когда-либо в жизни был более поражен какой-либо статьей, чем той, что о «Изменчивости» и т. д. в «Reader». («Reader», 16 апреля 1864 г. «О явлениях изменчивости» и т. д. Реферат статьи, прочитанной перед Линнеевским обществом 17 марта 1864 г.) Я уверен, что такие статьи сделают больше для распространения наших взглядов на модификацию видов, чем любые отдельные трактаты по самому предмету. Это действительно восхитительно; но вы не должны в статье о Человеке говорить о теории как о моей; она в такой же мере ваша, как и моя. Один корреспондент уже отметил мне ваше «высокое» поведение в этом отношении. Но теперь о вашей статье о Человеке, о которой я хотел бы написать больше, чем могу. Главная ведущая идея для меня совершенно нова, а именно: что в последние века ум модифицировался больше, чем тело; однако я дошел до того, что увидел вместе с вами, что борьба между расами человека зависела исключительно от интеллектуальных и МОРАЛЬНЫХ качеств. Последнюю часть статьи я могу назвать только грандиозной и написанной весьма красноречиво. Я показал вашу статью двум-трем людям, которые были здесь, и они были одинаково поражены ею. Я не уверен, что согласен с вами по всем второстепенным пунктам: читая отчет сэра Г. Грея о постоянных битвах австралийских дикарей, я помню, как подумал, что здесь вступит в силу естественный отбор, так же как и у эскимосов, у которых искусство рыбной ловли и управления каноэ, как говорят, наследственно. Я несколько расхожусь во взглядах на ранг, с классификационной точки зрения, который вы приписываете человеку; я не думаю, что какой-либо признак просто в избытке должен когда-либо использоваться для высших делений. Муравьи не были бы отделены от других перепончатокрылых насекомых, каков бы ни был инстинкт одних и каковы бы ни были инстинкты других. Что касается различий рас, мне пришла в голову догадка, что многое может быть связано с корреляцией цвета лица (и, следовательно, волос) с конституцией. Предположим, что смуглый индивид лучше избегал миазмов, и вы легко поймете, что я имею в виду. Я убедил генерального директора медицинского департамента армии разослать печатные формы хирургам всех полков в тропических странах, чтобы выяснить этот момент, но осмелюсь сказать, что я никогда не получу никаких ответов. Во-вторых, я подозреваю, что своего рода половой отбор был самым мощным средством изменения рас человека. Я могу показать, что разные расы имеют совершенно разные стандарты красоты. Среди дикарей самые сильные мужчины будут иметь выбор женщин, и они, как правило, оставят больше всего потомков. Я собрал несколько заметок о человеке, но не думаю, что когда-либо воспользуюсь ими. Намерены ли вы развивать свои взгляды, и если да, хотели бы вы в будущем получить мои немногочисленные ссылки и заметки? Я уверен, что едва ли знаю, имеют ли они какую-либо ценность, и в настоящее время они находятся в состоянии хаоса.

Есть еще много того, что я хотел бы написать, но у меня нет сил.

Поверьте мне, дорогой Уоллес, искренне ваш, Ч. ДАРВИН.

P.S. — Наша аристократия красивее (более отвратительна по мнению китайца или негра), чем средние классы, из-за (имеющегося у них) выбора женщин; но о, какая это схема — первородство для уничтожения естественного отбора! Боюсь, мое письмо будет едва ли понятно вам.

[В феврале 1867 года, когда рукопись «Животных и растений» была отправлена г-нам Клоуз для печати, и до того, как начали поступать корректуры, у него был промежуток свободного времени, и он начал «главу о Человеке», но вскоре обнаружил, что она растет под его руками, и решил опубликовать ее отдельно как «очень маленький том».

Работа была прервана необходимостью исправления корректур «Животных и растений» и некоторой ботанической работой, но была возобновлена в следующем, 1868 году, как только он смог посвятить себя ей.

Он с сожалением признавал постепенное изменение в своем уме, которое делало непрерывную работу все более и более необходимой для него по мере того, как он становился старше. Это выражено в письме сэру Дж. Д. Гукеру от 17 июня 1868 года, которое в некоторой степени повторяет то, что выражено в Автобиографии:—

«Я рад, что вы были на "Мессии", это единственная вещь, которую я хотел бы услышать снова, но осмелюсь сказать, что я нашел бы свою душу слишком иссохшей, чтобы оценить ее, как в старые добрые времена; и тогда я чувствовал бы себя очень подавленным, ибо это ужасная скука — чувствовать, как я постоянно чувствую, что я — засохший лист для всего, кроме Науки. Это иногда заставляет меня ненавидеть Науку, хотя Бог знает, я должен быть благодарен за такой многолетний интерес, который заставляет меня забывать на несколько часов каждый день о моем проклятом желудке».

Работа над Человеком была прервана болезнью в начале лета 1868 года, и он уехал из дома 16 июля во Фрешвотер, на остров Уайт, где оставался с семьей до 21 августа. Здесь он познакомился с миссис Кэмерон. Она приняла всю семью с чистосердечной добротой и гостеприимством, и мой отец всегда сохранял теплое чувство дружбы к ней. Она сделала его отличную фотографию, которая была опубликована с написанной им надписью: «Мне эта фотография нравится гораздо больше, чем любая другая, которая была сделана с меня». Дальнейшие перерывы произошли осенью, так что непрерывная работа над «Происхождением человека» началась только в 1869 году. Следующие письма дают некоторое представление о более ранней работе в 1867 году:]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — А. Р. УОЛЛЕСУ. Даун, 22 февраля [1867 г.?].

Мой дорогой Уоллес,

Я усердно работаю над половым отбором и схожу с ума от количества сопутствующих моментов, требующих исследования, таких как относительное число двух полов, и особенно полигамия. Можете ли вы помочь мне в отношении птиц, которые имеют сильно выраженные вторичные половые признаки, таких как райские птицы, колибри, Rupicola или любые другие подобные случаи? Многие куриные птицы, безусловно, полигамны. Я полагаю, что о птицах можно знать, что они не полигамны, если их видят в течение всего сезона размножения парами, или если самец насиживает или помогает в кормлении птенцов. Будьте добры, обдумайте это? Но стыдно беспокоить вас сейчас, когда, как я СЕРДЕЧНО рад слышать, вы работаете над своими малайскими путешествиями. Я ужасно озадачен, насколько расширить ваши защитные взгляды в отношении самок в различных классах. Чем больше я работаю, тем более важным, по-видимому, оказывается половой отбор.

Могут ли бабочки быть полигамными! т. е. оплодотворит ли один самец более одной самки? Простите, что беспокою вас, и осмелюсь сказать, что мне придется просить прощения снова...

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — А. Р. УОЛЛЕСУ. Даун, 23 февраля [1867 г.].

Дорогой Уоллес,

Я очень сожалел, что не смог зайти к вам, но после понедельника я не мог даже выйти из дома. В понедельник вечером я зашел к Бейтсу и поставил перед ним трудность, на которую он не смог ответить, и, как в некоторых прежних подобных случаях, его первым предложением было: «Вам лучше спросить Уоллеса». Моя трудность в том, почему гусеницы иногда так красиво и художественно окрашены? Видя, что многие окрашены, чтобы избежать опасности, я едва ли могу приписать их яркий цвет в других случаях простым физическим условиям. Бейтс говорит, что самая яркая гусеница, которую он когда-либо видел в Амазонии (сфинкса), была заметна на расстоянии ярдов из-за своих черных и красных цветов, питаясь большими зелеными листьями. Если бы кто-то возразил против того, что самцы бабочек были сделаны красивыми половым отбором, и спросил, почему бы им не быть сделанными красивыми, как и их гусеницы, что бы вы ответили? Я не мог ответить, но должен был стоять на своем. Обдумайте это и когда-нибудь, письмом или при встрече, скажите мне, что вы думаете? Также я хочу знать, является ли ваша САМКА миметической бабочки красивее и ярче самца. Когда буду в следующий раз в Лондоне, я должен попросить вас показать мне ваших зимородков. Мое здоровье — ужасное зло; я провалил половину своих встреч во время этого последнего визита в Лондон.

Поверьте мне, искренне ваш, Ч. ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — А. Р. УОЛЛЕСУ. Даун, 26 февраля [1867 г.].

Мой дорогой Уоллес,

Бейтс был совершенно прав; вы — тот человек, к которому нужно обращаться в трудную минуту. Я никогда не слышал ничего более изобретательного, чем ваше предположение (Предположение, что заметные гусеницы или совершенные насекомые (например, белые бабочки), которые неприятны птицам, защищены тем, что их легко узнать и избежать. См. «Естественный отбор» г-на Уоллеса, 2-е издание, стр. 117.), и я надеюсь, что вы сможете доказать его истинность. Это великолепный факт о белых мотыльках; кровь закипает, когда видишь, что теория почти доказана. (Наблюдения г-на Дженнера Вейра, опубликованные в Трудах Энтомологического общества (1869 и 1870 гг.), дают сильную поддержку рассматриваемой теории.) Что касается красоты самцов бабочек, я должен пока думать, что это связано с половым отбором. Есть некоторые доказательства того, что стрекозы привлекаются яркими цветами; но что приводит меня к вышеуказанному убеждению, так это то, что у многих самцов прямокрылых и цикад есть музыкальные инструменты. Раз это так, аналогия с птицами заставляет меня верить в половой отбор в отношении цвета у насекомых. Жаль, что у меня нет сил и времени провести некоторые эксперименты, предложенные вами, но я думал, что бабочки не будут спариваться в неволе. Я уверен, что слышал о такой трудности. Много лет назад у меня была стрекоза, раскрашенная в великолепные цвета, но у меня никогда не было возможности честно попробовать это.

Причина, по которой я так сильно заинтересован в данный момент половым отбором, заключается в том, что я почти решил опубликовать небольшое эссе о происхождении Человечества, и я все еще твердо думаю (хотя мне не удалось убедить вас, и это для меня самый тяжелый удар из возможных), что половой отбор был главным агентом в формировании рас человека.

Кстати, есть еще одна тема, которую я введу в свое эссе, а именно: выражение лица. Теперь, не знаете ли вы случайно очень добродушного и проницательного наблюдателя на Малайском архипелаге, который, по вашему мнению, мог бы сделать для меня несколько простых наблюдений о выражении лиц малайцев, когда они возбуждены различными эмоциями? Ибо в этом случае я бы отправил такому человеку список вопросов. Благодарю вас за ваше интереснейшее письмо и остаюсь,

Искренне ваш, Ч. ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — А. Р. УОЛЛЕСУ. Даун, март [1867 г.].

Мой дорогой Уоллес,

Я очень благодарен вам за ваши две записки. Случай с Хулией Пастраной (Бородатая женщина, имеющая нерегулярный двойной набор зубов. «Животные и растения», том ii, стр. 328.) — великолепное дополнение к моим другим случаям коррелированных зубов и волос, и я добавлю его при исправлении корректуры моего нынешнего тома. Пожалуйста, дайте мне знать в течение лета, если вы получите какие-либо доказательства о ярких гусеницах. Я бы очень хотел привести (или процитировать, если опубликовано) эту вашу идею, если она хоть как-то подтвердится, как предложенную вами. Однако это будет еще не скоро, ибо я вижу, что половой отбор перерастает в довольно большую тему, которую я введу в свое эссе о Человеке, если я когда-либо опубликую его. Я намеревался дать главу о человеке, поскольку многие называют его (не СОВСЕМ верно) выдающимся домашним животным, но я нашел эту тему слишком большой для главы. Также я не буду способен хорошо трактовать этот предмет, и моя единственная причина взяться за него заключается в том, что я довольно хорошо убежден, что половой отбор сыграл важную роль в формировании рас, и половой отбор всегда был темой, которая меня очень интересовала. Я был очень рад увидеть ваше впечатление по памяти о выражении лиц малайцев. Я полностью согласен с вами, что эта тема отнюдь не является важной; это просто «хобби» у меня, которому около двадцати семи лет; и ПОСЛЕ того, как я подумал, что напишу эссе о человеке, мне пришло в голову, что я мог бы включить некоторые «дополнительные замечания о выражении». После ужасной, утомительной, скучной работы над моей нынешней огромной и, боюсь, нечитаемой книгой [«Изменчивость животных и растений»], я подумал, что развлекусь своим хобби. Эта тема, я думаю, более любопытна и более поддается научному рассмотрению, чем вы, кажется, готовы допустить. Я хочу, во всяком случае, опровергнуть взгляд сэра Ч. Белла, приведенный в его интереснейшей работе «Анатомия выражения», о том, что определенные мышцы были даны человеку исключительно для того, чтобы он мог раскрывать другим людям свои чувства. Я хочу попытаться показать, как возникли выражения. Это хорошее предложение насчет газет, но мой опыт говорит мне, что частные обращения обычно наиболее плодотворны. Я, однако, посмотрю, смогу ли я вставить вопросы в какую-нибудь индийскую газету. Я не знаю названий или адресов других газет.

...Мои две женщины-амануэнсисы заняты друзьями, и я боюсь, что этот каракули доставят вам много хлопот при чтении. С большой благодарностью,

Искренне ваш, Ч. ДАРВИН.

[Следующее письмо может быть стоит привести как пример его источников информации и как показывающее, какие мысли занимали его в это время:]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Ф. МЮЛЛЕРУ. Даун, 22 февраля [1867 г.].

...Большое спасибо за все любопытные факты о неравном числе полов у ракообразных, но чем больше я исследую этот предмет, тем глубже погружаюсь в сомнения и трудности. Спасибо также за подтверждение соперничества цикад. Я часто размышлял с удивлением о разнообразии средств для производства музыки у насекомых, и еще больше у птиц. Мы таким образом получаем высокое представление о важности песни в животном мире. Пожалуйста, скажите мне, где я могу найти какой-либо отчет об органах слуха у прямокрылых. Ваши факты для меня совершенно новы. Скаддер описал насекомое в девонских пластах, снабженное стридуляционным аппаратом. Я верю, что ему можно доверять, и, если так, то аппарат обладает поразительной древностью. Прочитав статью Ландуа, я работал над стридуляционным органом у пластинчатоусых жуков в ожидании обнаружить его половым; но я нашел его пока только в двух случаях, и в них он был одинаково развит у обоих полов. Я хотел бы, чтобы вы посмотрели на любого из ваших обычных пластинчатоусых, взяли бы и самцов, и самок и понаблюдали, издают ли они пищащий или скрежещущий звук одинаково. Если нет, вы могли бы, возможно, прислать мне самца и самку в легкой маленькой коробочке. Как любопытно, что должен существовать специальный орган для цели, по-видимому, столь неважной, как писк. Вот еще один момент; есть ли у вас туканы? если да, спросите любого заслуживающего доверия охотника, окрашены ли клювы самцов или обоих полов ярче в сезон размножения, чем в другое время года... Бог знает, доживу ли я до того, чтобы использовать половину ценных фактов, которые вы мне сообщили! Ваша статья о Balanus armatus, переведенная г-ном Далласом, только что появилась в наших «Анналах и журнале естественной истории», и я прочитал ее с величайшим интересом. Я никогда не думал, что доживу до того, чтобы услышать о гибридном Balanus! Я очень рад, что вы видели цементные трубки; они кажутся мне чрезвычайно любопытными, и, насколько я знаю, вы первый человек, который подтвердил мои наблюдения по этому пункту.

С самой сердечной благодарностью за всю вашу доброту, мой дорогой сэр,

Искренне ваш, Ч. ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — А. ДЕКАНДОЛЮ. Даун, 6 июля 1868 г.

Мой дорогой сэр,

Я приношу вам свою ИСКРЕННЮЮ благодарность за ваше длинное письмо, которое я считаю большим комплиментом и которое совершенно полно интереснейших фактов и взглядов. Ваши ссылки и замечания будут очень полезны, если потребуется новое издание моей книги («Изменчивость животных и растений»), но это вряд ли вероятно, ибо весь тираж был продан в течение первой недели, и другое большое издание было немедленно перепечатано, что, я думаю, удовлетворит спрос навсегда. Вы спрашиваете меня, когда я опубликую работу об «Изменчивости видов в естественном состоянии». У меня была рукопись для другого тома почти готова в течение нескольких лет, но я был так утомлен своей последней книгой, что решил развлечься, опубликовав короткое эссе о «Происхождении человека». Я был отчасти побужден к этому тем, что меня упрекали в том, что я скрываю свои взгляды, но главным образом интересом, который я давно питал к этому предмету. Теперь это эссе разветвилось на некоторые сопутствующие темы, и я полагаю, что мне потребуется больше года, чтобы завершить его. Затем я начну работу над «Видами», но мое здоровье делает меня очень медленным работником. Надеюсь, вы извините эти подробности, которые я привел, чтобы показать, что у вас будет много времени, чтобы опубликовать свои взгляды первыми, что будет большим преимуществом для меня. Из всех любопытных фактов, которые вы упоминаете в своем письме, я думаю, что факт сильной наследственности мышц скальпа заинтересовал меня больше всего. Полагаю, вы не будете возражать, если я приведу этот очень любопытный случай, ссылаясь на вас. Поскольку я полагаю, что все анатомы рассматривают мышцы скальпа как остаток Panniculus carnosus, который является общим для всех низших четвероногих, я бы рассматривал необычное развитие и наследственность этих мышц, вероятно, как случай реверсии. Ваше наблюдение о том, что так много замечательных людей в знатных семьях были незаконнорожденными, чрезвычайно любопытно; и если я когда-нибудь встречу кого-то, способного написать эссе на эту тему, я упомяну ваши замечания как хорошее предложение. Д-р Гукер несколько раз замечал мне, что мораль и политика были бы очень интересны, если бы обсуждались как любая отрасль естественной истории, и это почти то же самое, что и ваши замечания...

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Л. АГАССИСУ. Даун, 19 августа 1868 г.

Дорогой сэр,

Я сердечно благодарю вас за ваше очень любезное письмо. Я, конечно, думал, что вы составили столь низкое мнение о моей научной работе, что мне могло бы показаться бестактным просить у вас информацию, но мне и в голову не приходило, что мое письмо будет показано вам. Я ни на минуту не сомневался в вашей доброте и великодушии, и надеюсь, вы не сочтете за дерзость с моей стороны сказать, что когда мы встретились много лет назад на Британской ассоциации в Саутгемптоне, я питал к вам самое теплое восхищение.

Ваша информация об амазонских рыбах заинтересовала меня ЧРЕЗВЫЧАЙНО и говорит мне именно то, что я хотел знать. Я знал через заметки, данные мне д-ром Гюнтером, что многие рыбы различаются половым путем в цвете и других признаках, но я был особенно обеспокоен тем, чтобы узнать, насколько это справедливо для тех рыб, у которых самец, в отличие от того, что происходит у большинства птиц, берет на себя большую часть заботы об икре и молоди. Ваше письмо не только очень заинтересовало меня, но и доставило мне большое удовольствие в других отношениях, и я приношу вам свою искреннюю благодарность за вашу доброту. Прошу верить мне, мой дорогой сэр,

Искренне ваш, ЧАРЛЬЗ ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Дж. Д. ГУКЕРУ. Даун, воскресенье, 23 августа [1868 г.].

Мой дорогой старый друг,

Я получил вашу записку. Едва ли могу сказать, как я был доволен успехом вашего обращения (Сэр Джозеф Гукер был президентом Британской ассоциации на встрече в Норидже в 1868 г.) и всей встречи. Я видел «Times», «Telegraph», «Spectator» и «Athenaeum», слышал о других благоприятных газетах и заказал пачку. Там «хор хвалы». «Times» отчиталась ужасно, т. е. что касается опечаток; но я был очень рад передовице, ибо я подумал, что то, как вы ввели мегалитические памятники, было очень удачно. (Британская ассоциация стремилась заинтересовать правительство некоторыми современными строителями кромлехов, расой хаси в Восточной Бенгалии, чтобы их мегалитические памятники могли быть эффективно описаны.) Я особенно восхищался маленькой речью Тиндаля (Профессор Тиндаль был президентом Секции А.)... «Spectator» немного нападает на вас по поводу Теологии, в соответствии со своим обычным духом...

Ваш огромный успех порадовал мое сердце. Я только что внимательно прочитал все обращение в «Athenaeum»; и хотя, как вы знаете, мне оно очень понравилось, когда вы читали его мне, все же, поскольку я все время пытался найти недостатки, я в некоторой степени упустил эффект в целом; и теперь это кажется мне наиболее поразительным и превосходным. Как вы должны радоваться тому, что весь ваш докучливый труд и беспокойство имели столь грандиозный конец. Я должен сказать слово о себе; никогда еще мне не было высказано такого панегирика, и это делает меня очень гордым. Я не могу прийти в себя от ИЗУМЛЕНИЯ по поводу того, что вы говорите о моей ботанической работе. Черт возьми, насколько хватает моей памяти, вы усилили, а не ослабили некоторые выражения. Что гораздо важнее всего личного, так это убеждение, которое я чувствую, что вы в огромной степени продвинете веру в эволюцию видов. Это последует из публичности случая, вашего положения, столь ответственного, как президента, и вашей собственной высокой репутации. Это сделает большой шаг в общественном мнении, я уверен, и я не думал об этом раньше. «Athenaeum» принимает вашу отповедь (Сэр Джозеф Гукер сделал некоторое упоминание о рецензии на «Животных и растения» в «Athenaeum» от 15 февраля 1868 г.) с величайшей кротостью. Я, конечно, радуюсь отповеди и надеюсь, [рецензент] почувствует ее немного. Всякий раз, когда у вас будет СВОБОДНОЕ время написать снова, скажите мне, приняли ли какие-либо астрономы (Обсуждая возражение астронома против Эволюции, а именно, что наш земной шар не существовал достаточно долго, чтобы дать время для предполагаемой трансмутации живых существ, Гукер бросил вызов диктату Уэвелла о том, что астрономия — королева наук — единственная совершенная наука.) ваши замечания в штыки; в том виде, в каком они сейчас, они не кажутся совсем уж резкими и самонадеянными. Многие из ваших предложений кажутся мне чрезвычайно удачными и красноречивыми. То, что у Лайеля «подпирание» (После панегирика героическому отречению сэра Чарльза Лайеля от своих старых взглядов при принятии Эволюции, сэр Дж. Д. Гукер продолжил: «Хорошо ему гордиться надстройкой, воздвигнутой на фундаменте ненадежной доктрины, когда он обнаруживает, что может подпереть ее и заменить новым фундаментом; и после того, как все закончено, осмотреть свое здание, не только более надежное, но и более гармоничное в своих пропорциях, чем оно было раньше.»), — это капитал. Скажите мне, был ли Лайель доволен? Я так рад, что вы помнили мое старое посвящение. (Путешествие натуралиста было посвящено Лайелю.) Был ли Уоллес доволен?

Как насчет фотографий? Можете ли вы найти время для строчки нашей дорогой миссис Кэмерон? Она пришла проводить нас и одарила подарками в виде фотографий, а Эразм крикнул ей вслед: «Миссис Кэмерон, в этом доме шесть человек, все влюблены в вас». Когда я заплатил ей, она воскликнула: «О, какая куча денег!» и побежала хвастаться мужу.

Я не должен больше писать, хотя я в потрясающем настроении от вашего блестящего успеха.

Всегда любящий вас, Ч. ДАРВИН.

[В «Athenaeum» от 29 ноября 1868 года появилась статья, которая была, по сути, ответом на замечания сэра Джозефа Гукера в Норидже. Он, по-видимому, советовался с моим отцом относительно мудрости ответа на статью. Мой отец написал 1 сентября:

«По моему мнению, д-ру Джозефу Долтону Гукеру не нужно обращать никакого внимания на нападки в «Athenaeum» в отношении г-на Чарльза Дарвина. Каким ослом надо быть, чтобы думать, что ранишь кого-то в самое сердце, называя его полное христианское имя. Как прозрачно ложно утверждение, что моя единственная основа — голуби, потому что я заявляю, что проработал их более полно, чем другие существа! Он смешивает в кучу две книги Флуранса».

Следующее письмо относится к статье («Труды Оттавской академии естественных наук», 1868 г., Джона Д. Кейтона, бывшего главного судьи Иллинойса.) судьи Кейтона, о которой мой отец часто отзывался с восхищением:]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — ДЖОНУ Д. КЕЙТОНУ. Даун, 18 сентября 1868 г.

Дорогой сэр,

Позвольте поблагодарить вас искренне за вашу доброту, проявленную в присылке мне через г-на Уолша вашей замечательной статьи об американских оленях.

Она совершенно полна интереснейших наблюдений, изложенных с величайшей ясностью. Я редко читал статью с большим интересом, ибо она изобилует фактами, имеющими прямое применение для моей работы. Многие из них состоят из мелких моментов, которые почти никто, кроме вас, не наблюдал или не осознал важность записи. Я бы привел в пример возраст, в котором развиваются рога (пункт, по которому я в последнее время тщетно искал информацию), рудимент рогов у самки лося и особенно различную природу растений, поедаемых оленями и лосями, и несколько других моментов. С сердечной благодарностью за удовольствие и наставление, которые вы мне доставили, и с высоким уважением к вашей способности к наблюдению, позвольте мне оставаться, дорогой сэр,

Искренне ваш и преданный вам, ЧАРЛЬЗ ДАРВИН.

[Следующий отрывок из письма (от 24 сентября 1868 г.) маркизу де Сапорта, выдающемуся палеоботанику, касается распространения эволюционных взглядов во Франции (в 1868 г. он был рад получить просьбу разрешить французский перевод своего «Путешествия натуралиста»): —

«Поскольку я ранее с большим интересом читал многие ваши работы об ископаемых растениях, вы можете поверить, с каким огромным удовлетворением я узнал, что вы являетесь сторонником постепенной эволюции видов. Я полагал, что моя книга «Происхождение видов» произвела во Франции очень слабое впечатление, и поэтому мне приятно услышать от вас иное утверждение. Все великие авторитеты Института, по-видимому, твердо решили верить в неизменность видов, и это всегда меня поражало... почти единственным исключением, насколько мне известно, является г-н Годри, и я думаю, что вскоре он станет одним из главных лидеров в области зоологической палеонтологии в Европе; и теперь я с восторгом узнаю, что в родственной области ботаники вы придерживаетесь почти таких же взглядов».

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Э. ГЕККЕЛЮ. Даун, 19 ноября [1868 г.].

Мой дорогой Геккель,

Я должен написать вам снова по двум причинам. Во-первых, чтобы поблагодарить вас за письмо о вашем ребенке, которое совершенно очаровало и меня, и мою жену; я сердечно поздравляю вас с его рождением. Помню, как я сам был удивлен тем, как быстро развились отцовские инстинкты, а у вас они, по-видимому, необычайно сильны... Надеюсь, что большие голубые глаза и принципы наследственности сделают вашего ребенка таким же хорошим натуралистом, как вы; но, судя по моему собственному опыту, вы будете поражены тем, как сильно меняется весь душевный склад ваших детей с годами. Маленький ребенок и тот же ребенок, когда он почти вырос, иногда различаются почти так же, как гусеница и бабочка.

Второй момент — поздравить вас с планируемым переводом вашего великого труда («Generelle Morphologie», 1866 г. Перевода этой книги на английский язык не выходило), о котором я услышал от Гексли в прошлое воскресенье. Я искренне рад этому, но как это осуществилось, я не знаю, ибо один друг, который поддерживал предполагаемый перевод в Норидже, сказал мне, что, по его мнению, шансов на это нет. Гексли говорит мне, что вы согласны опустить и сократить некоторые части, и я уверен, что это очень мудро. Поскольку я знаю, что ваша цель — просвещать публику, вы, безусловно, получите таким образом гораздо больше читателей в Англии. Действительно, я считаю, что почти любая книга стала бы лучше от сокращения. Я прочитал довольно много из вашей последней книги («Die Naturliche Schopfungs-Geschichte», 1868 г. Она была переведена и опубликована в 1876 г. под названием «История творения»), и стиль ее для меня удивительно ясен и легок; но почему она в этом отношении так сильно отличается от вашего великого труда, я не могу себе представить. Я еще не читал первую часть, а начал с главы о Лайеле и обо мне, которая, как вы легко поверите, ОЧЕНЬ МЕНЯ порадовала. Я думаю, что Лайель, который, по-видимому, был очень доволен тем, что вы прислали ему экземпляр, также очень доволен этой главой. (См. интересное письмо Лайеля Геккелю. «Life of Sir C. Lyell», т. II, стр. 435.) Ваши главы о родстве и генеалогии животного мира кажутся мне восхитительными и полными оригинальных мыслей. Ваша смелость, однако, иногда заставляет меня дрожать, но, как заметил Гексли, кто-то должен быть достаточно смелым, чтобы сделать первый шаг в составлении таблиц происхождения. Хотя вы полностью признаете несовершенство геологической летописи, Гексли согласился со мной в том, что вы иногда довольно опрометчивы, берясь утверждать, в какие периоды впервые появились различные группы. У меня есть преимущество перед вами в том, что я помню, насколько удивительно отличалось бы любое утверждение на эту тему, сделанное 20 лет назад, от того, что было бы сейчас, и я ожидаю, что следующие 20 лет принесут не меньшие изменения. Подумайте об однодольном растении, только что обнаруженном в ПРИМОРДИАЛЬНОЙ формации в Швеции.

Повторяю, как я рад перспективе перевода, ибо я полностью верю, что этот труд и все ваши труды окажут огромное влияние на развитие науки.

Поверьте мне, мой дорогой Геккель, ваш искренний друг, ЧАРЛЬЗ ДАРВИН.

[В ноябре этого года он позировал для бюста г-ну Вулнеру: он писал: —

«Я должен был написать давным-давно, но меня замучили глупыми письмами, и я прохожу через чистилище, часами позируя Вулнеру, который, впрочем, удивительно приятен и облегчает это наказание, насколько это в силах человека; насколько я могу судить, получится прекрасный бюст».

Если я могу критиковать работу столь выдающегося скульптора, как г-н Вулнер, я бы сказал, что момент, в котором бюст несколько проигрывает как портрет, заключается в том, что он имеет некий вид, почти напыщенности, который кажется мне чуждым выражению лица моего отца.]

1869.

[В начале года он работал над подготовкой пятого издания «Происхождения». Эта работа была начата на следующий день после Рождества 1868 г. и продолжалась «сорок шесть дней», как он отмечает в своем дневнике, т.е. до 10 февраля 1869 г. Затем, 11 февраля, он вернулся к половому отбору и продолжал заниматься этой темой (за исключением десяти дней, отданных орхидеям, и недели в Лондоне) до 10 июня, когда он отправился с семьей в Северный Уэльс, где оставался около семи недель, вернувшись в Даун 31 июля.

Кердеон, дом, где он остановился, построен на северном берегу красивого эстуария Бармут и приятно расположен: рядом с ним находится дикая холмистая местность, а также живописные лесистые «холмики» между более крутыми холмами и рекой. Мой отец был болен и несколько подавлен во время этого визита, и, я думаю, чувствовал себя опечаленным тем, что был ограничен в силах и не мог даже добраться до холмов, по которым когда-то бродил днями напролет.

Из Кердеона он писал сэру Дж. Д. Гукеру (22 июня): —

«Мы здесь уже десять дней, как бы я хотел, чтобы вы могли навестить нас здесь; у нас прекрасный дом с террасным садом и поистине великолепный вид на Кадер, прямо напротив. Старый Кадер — величественный малый, и он превосходно показывает себя при каждом изменении света. Мы остаемся здесь до конца июля, когда дом займут Г. Веджвуды. Я пока в очень плохом состоянии; кажется, как только стимул умственной работы прекращается, все мои силы иссякают. Пока я едва прополз полмили от дома, и после этого был ужасно утомлен. Этого достаточно, чтобы пожелать себе покоя в удобной гробнице».

Что касается пятого издания «Происхождения», он писал г-ну Уоллесу (22 января 1869 г.): —

«Я был прерван в своей регулярной работе по подготовке нового издания «Происхождения», которое стоило мне большого труда и которое, я надеюсь, я значительно улучшил в двух или трех важных пунктах. Я всегда считал индивидуальные различия более важными, чем единичные вариации, но теперь я пришел к выводу, что они имеют первостепенное значение, и в этом, я полагаю, я согласен с вами. Аргументы Флеминга Дженкина убедили меня».

Это несколько неясное предложение было разъяснено 2 февраля в другом письме г-ну Уоллесу: —

«Должно быть, я выразился ужасно; я хотел сказать прямо противоположное тому, что вы поняли. Ф. Дженкин в «North British Review» приводил доводы против того, что единичные вариации когда-либо закрепляются, и убедил меня, хотя и не в столь широком смысле, как здесь изложено. Я всегда считал индивидуальные различия более важными; но я был слеп и думал, что единичные вариации могут сохраняться гораздо чаще, чем я теперь вижу возможным или вероятным. Я упомянул об этом в своей предыдущей записке только потому, что полагал, что вы пришли к аналогичному выводу, а мне очень нравится быть в согласии с вами. Я полагаю, что был главным образом введен в заблуждение тем, что единичные вариации предлагают такие простые иллюстрации, как в случае, когда человек занимается отбором».

Рецензия покойного г-на Флеминга Дженкина на «Происхождение видов» была опубликована в «North British Review» за июнь 1867 г. Немаловажно, что критика, которую мой отец, как я полагаю, считал самой ценной из всех когда-либо сделанных в адрес его взглядов, исходила не от профессионального натуралиста, а от профессора инженерного дела.

Невозможно вкратце изложить аргументацию Флеминга Дженкина. Экземпляр статьи, принадлежавший моему отцу (как обычно, вырванный из тома и перевязанный кусочком бечевки), во многих местах аннотирован карандашом. Я могу процитировать один отрывок, напротив которого мой отец написал «хорошие насмешки» — но следует помнить, что он использовал слово «насмешка» в довольно особом смысле, не обязательно подразумевая чувство горечи у критика, а скорее в смысле «подшучивания». Говоря об «истинно верующем», Флеминг Дженкин пишет на стр. 293: —

«Он может изобретать цепи предков, о существовании которых нет никаких свидетельств; он может выстраивать полчища столь же воображаемых врагов; он может вызывать континенты, потопы и особые атмосферы; он может осушать океаны, раскалывать острова и по своему желанию распределять вечность; конечно, с такими преимуществами он должен быть тупым малым, если не может придумать какую-нибудь серию животных и обстоятельств, объясняющих нашу предполагаемую трудность вполне естественно. Чувствуя трудность борьбы с противниками, которые владеют столь огромной областью фантазии, мы оставим эти аргументы и доверимся тем, которые, по крайней мере, не могут быть атакованы простыми усилиями воображения».

В пятом издании «Происхождения» мой отец изменил отрывок в «Историческом очерке» (четвертое издание, стр. xviii). Таким образом, он практически отказался от сложной задачи понять, претендует ли сэр Р. Оуэн на открытие принципа естественного отбора. Добавив: «Что касается простого провозглашения принципа естественного отбора, то совершенно неважно, опередил ли меня профессор Оуэн или нет, ибо нас обоих... давным-давно опередили д-р Уэллс и г-н Мэтью».

Несколько суровая критика пятого издания, написанная г-ном Джоном Робертсоном, появилась в «Athenaeum» 14 августа 1869 г. Автор с некоторой горечью комментирует успех «Происхождения»: «Внимание — это не признание. Множество изданий не означают реального успеха. Книга продавалась; догадка обсуждалась; а тираж и дискуссии суммируют значимость изданий». Г-н Робертсон делает верное, но вводящее в заблуждение утверждение: «Г-н Дарвин предваряет свое пятое английское издание эссе, которое он называет «Историческим очерком» и т. д.». На самом деле Очерк появился в третьем издании в 1861 г.

Г-н Робертсон продолжает говорить, что Очерк следовало бы назвать сборником отрывков, предвосхищающих или подтверждающих гипотезу естественного отбора. «Ибо не приводится никаких враждебных мнений. Этот факт весьма показателен. Таким образом, этот исторический очерк напоминает истории правления Людовика XVIII, опубликованные после Реставрации, из которых были исключены Республика и Империя, Робеспьер и Бонапарт».

Следующее письмо профессору Виктору Карусу дает представление о характере нового издания «Происхождения»:]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — ВИКТОРУ КАРУСУ. Даун, 4 мая 1869 г.

...Я очень внимательно проработал все целиком, пытаясь сделать некоторые части яснее и добавив несколько дискуссий и фактов, имеющих некоторое значение. Новое издание всего на две страницы длиннее старого в конце; хотя в одной части оно на девять страниц впереди, ибо я сократил несколько частей и опустил некоторые отрывки. Боюсь, перевод доставит вам много хлопот; исправления заняли у меня шесть недель, не считая корректуры; вам следует заключить особое соглашение с г-ном Кохом [издателем]. Многие исправления — это всего лишь несколько слов, но они были сделаны исходя из того, что доказательства по различным пунктам, по-видимому, стали немного сильнее или слабее.

Таким образом, я пришел к тому, чтобы придавать несколько большее значение определенному и прямому действию внешних условий; считать течение времени, измеряемое годами, не столь значительным, как полагало большинство геологов; и сделать вывод, что единичные вариации имеют еще меньшее значение по сравнению с индивидуальными различиями, чем я думал ранее. Я упоминаю об этих пунктах, потому что был вынужден изменить во многих местах НЕСКОЛЬКО СЛОВ; и если вы не проработаете все новое издание целиком, одна часть не будет согласовываться с другой, что было бы большим изъяном...

[Желание, чтобы его взгляды распространялись во Франции, всегда было сильным у моего отца, и поэтому он был справедливо раздосадован, обнаружив, что в 1869 г. редактор первого французского издания выпустил третье издание, не посоветовавшись с автором. Соответственно, он был рад договориться о французском переводе пятого издания; это взял на себя г-н Рейнвальд, с которым у него сохранялись приятные отношения как с издателем многих его книг на французском языке.

Он писал сэру Дж. Д. Гукеру: —

«Я должен развлечься и рассказать вам о мадемуазель К. Руайе, которая перевела «Происхождение» на французский язык и для второго издания которой я приложил бесконечные усилия. Она только что выпустила третье издание, не уведомив меня, так что все исправления и т. д. в четвертом и пятом английских изданиях пропали. Помимо своего невероятно длинного предисловия к первому изданию, она добавила второе предисловие, ругая меня как карманника за Пангенезис, который, конечно, не имеет отношения к «Происхождению». Поэтому я написал в Париж; и Рейнвальд согласился немедленно выпустить новый перевод с пятого английского издания в конкуренцию с ее третьим изданием... Этот факт показывает, что «эволюция видов» наконец-то должна распространяться во Франции».

Что касается распространения эволюции среди ортодоксов, то следующее письмо представляет некоторый интерес. В марте он получил от автора экземпляр лекции преподобного Т. Р. Р. Стеббинга, прочитанной перед Обществом естественной истории Торки 1 февраля 1869 г. под названием «Дарвинизм». Мой отец написал г-ну Стеббингу:]

Дорогой сэр,

Я очень обязан вам за вашу любезность, проявленную в том, что вы прислали мне вашу яркую и интересную лекцию; если бы мирянин выступил с той же речью, он оказал бы добрую услугу, распространяя то, что, как я надеюсь и верю, в значительной степени является истиной; но священнослужитель, выступая с такой речью, делает, как мне кажется, гораздо больше добра своей способностью поколебать невежественные предрассудки и, если позволите так выразиться, подавая восхитительный пример либеральности.

С искренним уважением, остаюсь, дорогой сэр, ваш покорный и обязанный вам, ЧАРЛЬЗ ДАРВИН.

[Упоминания о теме выражения в следующем письме объясняются тем фактом, что первоначальным намерением моего отца было дать свое эссе на эту тему в качестве главы в «Происхождении человека», которая, в свою очередь, выросла, как мы видели, из предложенной главы в «Животных и растениях»:]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Ф. МЮЛЛЕРУ. Даун, 22 февраля [1869 г.?].

...Хотя вы в такой огромной степени помогли мне во многих отношениях, я собираюсь попросить информацию по двум другим темам. Я готовлю дискуссию о «Половом отборе» и очень хочу знать, как низко в шкале животных распространяется половой отбор особого рода. Знаете ли вы каких-либо низкоорганизованных животных, у которых полы разделены и у которых самец отличается от самки оружием нападения, подобно рогам и бивням самцов млекопитающих, или ярким оперением и украшениями, как у птиц и бабочек? Я не имею в виду вторичные половые признаки, с помощью которых самец способен обнаружить самку, как перистые усики мотыльков, или с помощью которых самец способен схватить самку, как любопытные клешни, описанные вами у некоторых низших ракообразных. Но что я хочу знать, так это то, как низко в шкале встречаются половые различия, требующие некоторой степени самосознания у самцов, как оружие, которым они сражаются за самку, или украшения, которые привлекают противоположный пол. Любые различия между самцами и самками, которые следуют из разных привычек жизни, должны быть исключены. Думаю, вы легко поймете, что я хочу узнать. Априори никогда нельзя было предвидеть, что насекомых будут привлекать красивая окраска противоположного пола или звуки, издаваемые различными музыкальными инструментами самцов прямокрылых. Я не знаю никого, кто мог бы ответить на этот вопрос лучше вас, и был бы благодарен за любую информацию, какой бы малой она ни была.