«Жизнь и письма Чарльза Дарвина — Том 2»

Дорогой сэр,

Надеюсь, вы извините свободу, которую я беру, написав вам. Я только что прочел, хотя и несовершенно, ваш «Entstehung und Begriff» и был настолько сильно заинтересован им, что отправил его на перевод, так как я плохой знаток немецкого языка. Я только что закончил новое [4-е] издание моего «Происхождения», которое будет переведено на немецкий язык, и моя цель в написании вам — сказать, что если вы увидите это издание, вы подумаете, что я позаимствовал у вас без ссылки два обсуждения о красоте цветов и плодов; но уверяю вас, каждое слово было напечатано до того, как я открыл вашу брошюру. Если вы хотите иметь экземпляр немецкого или английского нового издания, я был бы горд прислать его. Могу добавить, относительно красоты цветов, что я уже намекал на те же взгляды, что и вы, в своей статье о Lythrum.

Многие из ваших критических замечаний по поводу моих взглядов — лучшие, которые я встречал, но я мог бы ответить на некоторые, по крайней мере, к собственному удовлетворению; и я чрезвычайно сожалею, что не прочел вашу брошюру до печати моего нового издания. По одному или двум пунктам, я думаю, вы немного неправильно поняли меня, хотя, смею сказать, я был недостаточно осторожен в выражении своих мыслей. Замечание, которое поразило меня больше всего, — это то, что положение листьев не было приобретено путем естественного отбора, так как оно не имеет особого значения для растения. Я хорошо помню, как меня раньше беспокоила аналогичная трудность, а именно положение семяпочек, их анатропное состояние и т. д. Именно из-за забывчивости я не заметил эту трудность в «Происхождении». (Эссе Нагели замечено в 5-м издании.) Хотя я не могу предложить никакого объяснения таких фактов и только надеюсь увидеть, что они могут быть объяснены, я едва ли вижу, как они поддерживают доктрину некоторого закона необходимого развития, ибо мне не ясно, что растение с листьями, расположенными под каким-то определенным углом, или с семяпочками в каком-то определенном положении, стоит выше другого растения. Но я должен извиниться за то, что беспокою вас этими замечаниями.

Поскольку я очень хочу обладать вашей фотографией, я беру на себя смелость приложить свою собственную, и с искренним уважением остаюсь, дорогой сэр,

Искренне ваш, Ч. ДАРВИН.

[Я привожу несколько выдержек из писем разных дат, показывающих интерес моего отца, упомянутый в последнем письме, к проблеме расположения листьев на стеблях растений. Можно добавить, что профессор Швенденер из Берлина успешно атаковал этот вопрос в своей работе «Механическая теория листорасположения», 1878 г.

Д-РУ ФАЛЬКОНЕРУ. 26 августа [1863].

«Помните ли вы, как говорили мне, что я должен изучать филлотаксис? Что ж, я часто желал, чтобы вы были на дне морском; ибо я не мог устоять и затуманил свои мозги диаграммами и т. д., и образцами, и, как и следовало ожидать, ничего не понял. Эти углы — самая удивительная проблема, и я хотел бы видеть, как кто-нибудь даст им рациональное объяснение».

Д-РУ АСЕ ГРЕЮ. 11 мая [1861].

«Если вы хотите спасти меня от жалкой смерти, скажите мне, почему встречаются углы 1/2, 1/3, 2/5, 3/8 и т. д., и никакие другие углы. Этого достаточно, чтобы свести с ума самого спокойного человека. Вы и какой-то математик (Вероятно, мой отец думал о работе Чонси Райта по филлотаксису в «Астрономическом журнале» Гулда, № 99, 1856 г., и в «Математическом ежемесячнике», 1859 г. Эти статьи упомянуты в «Письмах Чонси Райта». Г-н Райт переписывался с моим отцом по этому вопросу.) опубликовали какую-то статью по этому предмету? Гукер говорит, что вы это сделали; где она?

Д-РУ АСЕ ГРЕЮ. [31 мая, 1863?].

«Я просматривал работу Нагели по этому предмету и поражен, увидев, что угол не всегда одинаков у молодых побегов, когда листовые почки только различимы, как у взрослых ветвей. Это показывает, я думаю, что должна быть какая-то мощная причина для тех углов, которые действительно встречаются: смею сказать, есть какое-то объяснение, столь же простое, как для углов пчелиных ячеек».

Мой отец также переписывался с д-ром Хьюбертом Эйри и интересовался его взглядами на этот предмет, опубликованными в «Трудах Королевского общества», 1873 г., стр. 176.

Теперь мы возвращаемся к 1866 году.

В ноябре, когда судебное преследование губернатора Эйра раскололо Англию на две ожесточенно противоборствующие партии, он писал сэру Дж. Гукеру:—

«Вы закричите на меня, когда услышите, что я только что подписался на Ямайский комитет». (Он внес 10 фунтов.)

По этому вопросу я цитирую письмо моего брата:—

«Что касается поведения губернатора Эйра на Ямайке, он был твердо убежден, что Дж. С. Милль был прав, преследуя его. Помню, однажды вечером у моего дяди мы говорили на эту тему, и, поскольку я случайно подумал, что преследовать губернатора Эйра за убийство — это слишком суровая мера, я сделал какое-то глупое замечание о том, что обвинители потратят излишки фонда на обед. Мой отец повернулся ко мне почти в ярости и сказал, что если таковы мои чувства, то мне лучше вернуться в Саутгемптон; жители которого дали обед губернатору Эйру по его прибытии, но к чему я не имел никакого отношения». Конец инцидента, как его рассказал мой брат, настолько характерен для моего отца, что я не могу удержаться от того, чтобы не привести его, хотя он не имеет отношения к обсуждаемому вопросу. «На следующее утро, около 7 часов, он вошел в мою спальню, сел на мою кровать и сказал, что не мог спать от мысли, что был так зол на меня, и после нескольких добрых слов он оставил меня».

То же беспокойное желание исправить неприятное или неверное впечатление хорошо проиллюстрировано в отрывке, который я цитирую из заметок преподобного Дж. Броди Иннеса:—

«Наряду с крайней тщательностью наблюдения была его самая замечательная правдивость во всех делах. Однажды, когда состоялось приходское собрание по какому-то спорному вопросу не очень большого значения, я был удивлен ночным визитом г-на Дарвина. Он пришел сказать, что, обдумывая дебаты, хотя то, что он сказал, было совершенно точным, он подумал, что я мог сделать ошибочный вывод, и он не уснет, пока не объяснит это. Я верю, что если бы в какой-либо день до его сведения дошел какой-то определенный факт, который противоречил бы его самым заветным теориям, он зафиксировал бы этот факт для публикации, прежде чем уснуть».

Это совпадает с привычками моего отца, как он сам их описывал. Когда у него возникала трудность или возражение, он считал первостепенно важным немедленно сделать заметку об этом, потому что находил враждебные факты особенно мимолетными.

Тот же момент иллюстрируется следующим инцидентом, за который я обязан г-ну Роменсу:—

«Я всегда помнил следующий маленький инцидент как хороший пример крайней заботы г-на Дарвина о точности. Однажды вечером в Дауне велся общий разговор о трудности объяснения эволюции некоторых специфически человеческих эмоций, особенно тех, что относятся к распознаванию красоты в природных пейзажах. Я предложил свой собственный взгляд на этот предмет, который, завися от принципа ассоциации, требовал предположения, что длинная линия предков должна была населять регионы, пейзажи которых теперь считаются красивыми. Как раз когда я собирался заметить, что главная трудность, связанная с моей гипотезой, возникает из чувств возвышенного (видя, что они связаны с трепетом и, следовательно, можно было бы ожидать, что они не будут приятными), г-н Дарвин предвосхитил замечание, спросив, как гипотеза должна соответствовать случаю этих чувств. В последовавшем разговоре он сказал, что случай в его собственной жизни, когда он был наиболее тронут эмоциями возвышенного, был, когда он стоял на одной из вершин Кордильер и обозревал великолепный вид вокруг. Казалось, как он причудливо заметил, будто его нервы стали струнами скрипки и все начали быстро вибрировать. Это замечание было сделано лишь случайно, и разговор перешел на другую ветвь. Примерно через час г-н Дарвин удалился на покой, а я остался в курительной комнате с одним из его сыновей. Мы продолжали курить и разговаривать несколько часов, когда около часа ночи дверь тихо открылась и появился г-н Дарвин в своих туфлях и халате. Насколько я помню, вот слова, которые он использовал:—

«С тех пор как я лег в постель, я обдумывал наш разговор в гостиной, и мне только что пришло в голову, что я был неправ, сказав вам, что чувствовал возвышенное больше всего, когда был на вершине Кордильер; я совершенно уверен, что чувствовал это еще больше, когда был в лесах Бразилии. Я подумал, что лучше прийти и сказать вам это сразу, на случай, если я введу вас в заблуждение. Теперь я уверен, что чувствовал возвышенное больше всего в лесах».

«Это было все, что он пришел сказать, и было очевидно, что он пришел сделать это, потому что думал, что факт его ощущения «возвышенного в лесах» больше соответствует гипотезе, которую мы обсуждали, чем факт, который он заявил ранее. Теперь, поскольку никто не знал лучше г-на Дарвина разницу между спекуляцией и фактом, я счел это маленькое проявление научной добросовестности очень примечательным, где единственный вопрос касался столь высоко спекулятивного характера. Я не был бы так впечатлен, если бы он думал, что из-за своей временной потери памяти он сбил меня с толку в каком-либо вопросе факта, хотя даже в таком случае он единственный человек, которого я когда-либо знал, кто захотел бы встать с постели в такое время ночью, чтобы немедленно сделать исправление, вместо того чтобы ждать до следующего утра. Но поскольку исправление касалось только хлипкой гипотезы, я, конечно, был очень впечатлен этим проявлением характера».

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Дж. Д. ГУКЕРУ. Даун, 10 декабря [1866].

...Я теперь прочел последний номер Г. Спенсера. («Основы биологии».) Не знаю, считать ли его лучше предыдущего номера, но он удивительно умен, и, смею сказать, по большей части верен. Я чувствую себя довольно подло, когда читаю его: я мог бы вынести и даже наслаждаться чувством, что он вдвое изобретательнее и умнее меня, но когда я чувствую, что он примерно в дюжину раз превосходит меня, даже в мастерском искусстве изворотливости, я чувствую себя обиженным. Если бы он приучил себя больше наблюдать, даже если бы ценой, по закону равновесия, некоторой потери мыслительной силы, он был бы удивительным человеком.

...Я СЕРДЕЧНО рад, что вы беретесь за распределение растений в Новой Зеландии, и полагаю, это составит часть вашей новой книги. Ваш взгляд, как я его понимаю, что Новая Зеландия опустилась и образовала два или более маленьких острова, а затем снова поднялась, кажется мне чрезвычайно вероятным... Когда я ломал голову над Новой Зеландией, я помню, что пришел к выводу, как, собственно, я и заявляю в «Происхождении», что ее флора, как и флора других южных земель, была окрашена антарктической флорой, которая должна была существовать до ледникового периода. Я пришел к выводу, что Новая Зеландия никогда не могла быть тесно связана с Австралией, хотя я предполагал, что она получила некоторые немногие австралийские формы случайными средствами переноса. Есть ли причина полагать, что Новая Зеландия могла быть более тесно связана с Южной Австралией во время ледникового периода, когда эвкалипты и т. д. могли быть оттеснены дальше на север? По-видимому, остается только линия, которую, я думаю, вы предложили, затонувших островов от Новой Каледонии. Пожалуйста, помните, что Эдвардсия была определенно занесена туда морем.

Я помню, как в старые времена размышлял о количестве жизни, т. е. органических химических изменений, в разные периоды. Мне кажется, есть один очень трудный элемент в проблеме, а именно состояние развития органических существ в каждый период, ибо я полагаю, что флора и фауна клеточных криптогамных растений, простейших и лучистых привели бы к гораздо меньшим химическим изменениям, чем те, что происходят сейчас. Но я начертал достаточно.

Искренне ваш, Ч. ДАРВИН.

[Следующее письмо является подтверждением ответа г-на Риверса на более раннее письмо, в котором мой отец просил информацию о почковой изменчивости:

Оно может найти здесь место в иллюстрации манеры общения моего отца с теми, «чьи занятия в жизни были связаны с выращиванием или использованием живых существ» («Г-н Дайер в «Чарльз Дарвин», «Серия Природа», 1882, стр. 39.) — общение, которое принесло такие хорошие плоды в «Изменчивости животных и растений». У г-на Дайера есть несколько отличных замечаний о неожиданной ценности, придаваемой таким образом, казалось бы, тривиальным фактам, выкопанным из еженедельных журналов или накопленным путем переписки. Он добавляет: «Садоводы, которые... формировали растения почти по своей воле под влиянием вкуса или выгоды, были одновременно поражены и очарованы, обнаружив, что они занимались научной работой и помогали утвердить великую теорию».

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Т. РИВЕРСУ. (Покойный г-н Риверс был выдающимся садоводом и писателем по садоводству.) Даун, 28 декабря [1866?].

Дорогой сэр,

Позвольте мне сердечно поблагодарить вас за ваше самое любезное письмо. Годами я с интересом читал каждую строчку, которую вы писали в периодических изданиях, и делал выписки в рукописи из вашей книги о розах, и несколько раз думал, что напишу вам, но не знал, не сочтете ли вы меня слишком навязчивым. Я буду, действительно, искренне благодарен за любую информацию, которую вы можете предоставить мне о почковой изменчивости или спортивных формах. Когда у меня возникнут особо трудные моменты по моему нынешнему предмету (который представляет собой массу трудностей), я обращусь к вам, но я не буду неразумным. Совершенно верно то, что вы говорите: любой, кто хочет хорошо изучить физиологию жизни растений, должен иметь перед глазами множество растений. Я старался делать то, что могу, сравнивая утверждения многих авторов и наблюдая то, что мог сам. К сожалению, немногие наблюдали так, как вы. Поскольку вы так любезны, я упомяну еще один момент, по которому я собираю факты; а именно, эффект, производимый на подвой привоем; так, ГОВОРЯТ, что пурпурнолистный фундук влияет на листья обыкновенной лещины, на которую он привит (я только что приобрел растение, чтобы попробовать), так, ГОВОРЯТ, пестрый жасмин влияет на свой подвой. Мне нужны эти факты отчасти для того, чтобы пролить свет на удивительный Laburnum Adami, трехликие апельсины и т. д. Этот случай с лабурнумом кажется одним из самых странных в физиологии. У меня сейчас растут великолепные, ПЛОДОВИТЫЕ, желтые лабурнумы (с длинной кистью, как у так называемого лабурнума Уотерера) из семян желтых цветов на C. Adami. Для такого человека, как я, который вынужден жить уединенной жизнью и видит немногих людей, немалое удовлетворение слышать, что я смог хоть [как-то] заинтересовать своими книгами таких наблюдателей, как вы.

Поскольку я опубликуюсь по своему нынешнему предмету, полагаю, в течение года, вам не будет пользы присылать мне побеги персиков и нектаринов, которые вы так любезно предлагаете; я записал ваши факты.

Позвольте мне снова сердечно поблагодарить вас; я не часто в своей жизни получал более доброе письмо.

Дорогой сэр, искренне ваш, Ч. ДАРВИН.

ГЛАВА 2.V. — ПУБЛИКАЦИЯ «ИЗМЕНЧИВОСТИ ЖИВОТНЫХ И РАСТЕНИЙ В УСЛОВИЯХ ОДОМАШНИВАНИЯ».

ЯНВАРЬ 1867, ПО ИЮНЬ 1868.

[В начале 1867 года он работал над заключительной главой — «Заключительные замечания» — «Изменчивости животных и растений в условиях одомашнивания», которая была начата после того, как остальная часть рукописи была отправлена в печать в предыдущем декабре. Относительно публикации книги он писал г-ну Мюррею 3 января:—

«Не могу передать, как мне жаль слышать об огромном размере моей книги. (9 января он писал сэру Дж. Д. Гукеру: «Я был эти последние несколько дней огорчен и раздражен до глупости, услышав, что моя рукопись о дом. жив. и культ. растениях составит 2 тома, оба больше, чем «Происхождение». Тома должны быть полноразмерными в восьмую долю листа, поэтому я написал Мюррею, чтобы предложить детали печатать мелким шрифтом. Но я чувствую, что размер совершенно нелеп по отношению к предмету. Я готов ругать себя и каждого дурака, который пишет книгу».) Боюсь, она никогда не окупится. Но я не могу сократить ее сейчас; да и если бы я предвидел ее длину, я не вижу, какие части следовало бы опустить.

«Если вы боитесь публиковать ее, скажите об этом сразу, умоляю вас, и я буду считать вашу записку аннулированной. Если сочтете нужным, попросите кого-нибудь, чьему суждению вы доверяете, просмотреть некоторые из наиболее разборчивых глав, а именно Введение, а также о собаках и растениях, последние главы, на мой взгляд, самые скучные в книге... Список глав и осмотр нескольких здесь и там дали бы хорошему судье справедливое представление о всей книге. Прошу вас, не публикуйте вслепую, так как меня всю жизнь будет мучить, если я приведу вас к тяжелым убыткам».

Г-н Мюррей передал рукопись литературному другу и, несмотря на несколько неблагоприятное мнение, охотно согласился опубликовать книгу. Мой отец писал:—

«Ваша записка стала для меня большим облегчением. Я несколько встревожен вердиктом вашего друга, так как он не человек науки. Думаю, если бы вы послали «Происхождение» человеку, далекому от науки, он бы полностью осудил ее. Я, однако, ОЧЕНЬ РАД, что вы посоветовались с кем-то, на кого можете положиться.

«Должен добавить, что мой «Дневник исследований» был просмотрен в рукописи выдающимся полунаучным человеком и был признан непригодным для публикации».

Корректура началась в марте, а последняя правка была закончена 15 ноября; в течение этого периода единственными перерывами на отдых были два визита по одной неделе каждый в дом его брата Эразма на Куин-Энн-стрит. В своем дневнике он отмечает:

«Я начал эту книгу [в] начале 1860 года (и тогда уже имел некоторые рукописи), но из-за перерывов, вызванных моей болезнью и болезнями детей, а также из-за работы над различными изданиями «Происхождения видов» и статьями, особенно книгой об орхидных и о усиках, я потратил на нее четыре года и два месяца».

Тираж издания «Изменения животных и растений» составил 1500 экземпляров, из которых 1260 были проданы на осенней распродаже мистера Мюррея, однако книга была опубликована лишь 30 января 1868 года. Новое издание в 1250 экземпляров было напечатано в феврале того же года.

В 1867 году он был удостоен чести стать кавалером прусского ордена «Pour le Merite». (Орден «Pour le Merite» был основан в 1740 году Фридрихом II путем переименования «Ордена щедрости», основанного в 1665 году. Одно время он был строго военным, хотя ранее был как гражданским, так и военным, а в 1840 году орден был вновь открыт для гражданских лиц. Орден состоит из тридцати членов немецкого происхождения, но выдающиеся иностранцы принимаются в качестве своего рода чрезвычайных членов. Фарадей, Гершель и Томас Мур принадлежали к нему таким образом. Из тридцати членов королем избирается канцлер (первым должностным лицом такого рода был Александр фон Гумбольдт); в обязанности канцлера входит уведомление остальных тридцати членов о вакансии в ордене, после чего они избирают голосованием нового члена — хотя технически назначение остается в руках короля.) По-видимому, он не осознавал, насколько велика эта награда, поскольку в июне 1868 года писал сэру Дж. Д. Гукеру:

«Какой же вы человек, полный сочувствия. Несколько месяцев назад меня сделали «Eques», но я не придал этому особого значения. Теперь же, клянусь Юпитером, мы все придаем; но, по сути, это вы произвели меня в рыцари».

[Теперь письма могут продолжить рассказ.]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — ДЖ. Д. ГУКЕРУ. Даун, 8 февраля [1867].

Мой дорогой Гукер,

Я искренне рад, что вам предложили пост президента Британской ассоциации, ибо это большая честь, и, поскольку у вас так много работы, я в равной степени рад, что вы отказались. Я, однако, убежден, что вы справились бы очень хорошо; но если я представляю себя на таком месте, у меня буквально стынет кровь. Я с изумлением вспоминаю мастерство и вкус, с которыми герцог Аргайл произнес множество небольших речей в Глазго. Кстати, я не видел книги герцога («Царство закона», 1867), но раньше я думал, что некоторые статьи, появившиеся в периодических изданиях, были очень умными, но не очень глубокими. Одна из них была отрецензирована в «Saturday Review» («Saturday Review», 15 ноября 1862 г., «Edinburgh Review» о сверхъестественном». Написана моим кузеном, мистером Генри Паркером) несколько лет назад, и ошибочность некоторых основных аргументов была превосходно разоблачена, и я послал вам эту статью, и вы решительно с ней согласились... На днях в «Spectator» была довольно хорошая рецензия на книгу герцога, с новым объяснением, либо самим герцогом, либо рецензентом (я не смог разобрать, кем именно), рудиментарных органов, а именно: что экономия труда и материала была великим руководящим принципом Бога (игнорируя растрату семян и молодых уродов и т. д.), и что создание нового плана строения животных было мыслью, а мысль — это труд, и поэтому Бог придерживался единообразного плана и оставил рудименты. Это не преувеличение. Короче говоря, Бог — это человек, несколько умнее нас... Я очень благодарен за «Nation» (возвращаю с этой почтой); она УДИВИТЕЛЬНО хороша. Вы говорите, что я всегда угадываю неправильно, но я не верю, что кто-либо, кроме Асы Грея, мог сделать это так хорошо. Я бы поспорил один к одному или три к двум, что это Аса Грей, хотя один или два отрывка меня озадачили.

Я заканчиваю свою книгу о «Домашних животных» и т. д. одним параграфом, отвечая или, скорее, выражая сомнение, насколько позволяет столь малое пространство, на доктрину Асы Грея о том, что каждая изменчивость была специально упорядочена или направлена по полезному пути. Глупо касаться таких тем, но было так много намеков на то, что я думаю о роли, которую Бог сыграл в формировании органических существ (профессор Джадд позволяет мне процитировать некоторые заметки, которые он любезно мне предоставил: — «Лайель однажды сказал мне, что его часто спрашивали, не является ли Дарвин одним из самых несчастных людей, предполагая, что его оскорбление общественного мнения должно было наполнить его раскаянием»). Сэр Чарльз Лайель, я думаю, должен был быть в состоянии дать удовлетворительный ответ на этот вопрос. Профессор Джадд продолжает:

«Я сделал заметку об этом и других разговорах с Лайелем в то время. В настоящее время такие утверждения должны казаться странными любому, кто не помнит революцию во мнениях, которая произошла за последние 23 года [1882]»), что я счел некрасивым уклоняться от вопроса... Я даже получил несколько писем на эту тему... Я пропустил ваше предложение о Провидении и полагаю, что отнесся к нему так же, как Бакленд к своей собственной теологии, когда его Бриджуотерский трактат читали ему вслух для исправления...

[Следующее письмо от миссис Буль — одно из тех, на которые ссылается последнее письмо сэру Дж. Д. Гукеру:]

Дорогой сэр,

Извините, что осмеливаюсь задать вам вопрос, на который ответ никого, кроме вас, не был бы вполне удовлетворительным?

Считаете ли вы, что приверженность вашей теории естественного отбора в ее самом полном и безоговорочном смысле несовместима — я не говорю с какой-либо конкретной схемой теологического учения — но со следующей верой, а именно:

Что знание дается человеку прямым вдохновением Духа Божьего.

Что Бог есть Личное и Бесконечно благое Существо.

Что воздействие действия Духа Божьего на мозг человека является прежде всего моральным воздействием.

И что каждый отдельный человек имеет в определенных пределах право выбора относительно того, насколько он уступит своим наследственным животным импульсам и насколько он предпочтет следовать руководству Духа, который воспитывает в нем способность сопротивляться этим импульсам в послушании моральным мотивам?

Причина, по которой я спрашиваю вас, заключается в следующем: мое собственное впечатление всегда заключалось не только в том, что ваша теория была совершенно СОВМЕСТИМА с верой, которой я только что попыталась дать выражение, но и в том, что ваши книги дали мне ключ, который направлял бы меня в применении этой веры к решению определенных сложных психологических проблем, которые мне, как матери, было практически важно решить. Я чувствовала, что вы предоставили одно из недостающих звеньев — если не ТО САМОЕ недостающее звено — между фактами науки и обещаниями религии. Опыт каждого года лишь углубляет во мне это впечатление.

Но недавно я прочитала замечания о вероятном влиянии вашей теории на религиозные и моральные вопросы, которые глубоко озадачили и огорчили меня. Я знаю, что люди, делающие такие замечания, должны быть умнее и мудрее меня. Я не могу быть уверена, что они ошибаются, если только вы не скажете мне об этом. И я думаю — я не могу знать наверняка, — но я ДУМАЮ, что если бы я была автором, я бы предпочла, чтобы самый скромный студент моих работ обращался ко мне напрямую в случае затруднения, чем чтобы она слишком долго ломала голову над неблагоприятными и, вероятно, ошибочными или необдуманными критическими замечаниями.

В то же время я чувствую, что вы имеете полное право отказаться отвечать на такие вопросы, какие я вам задала. Наука должна идти своим путем, а теология — своим, и они встретятся тогда, там и так, как угодно Богу, и вы ни в коем случае не несете ответственности, если точка их встречи окажется еще очень далекой. Если я не получу ответа на это письмо, я не сделаю никаких выводов из вашего молчания, кроме того, что вы сочли, что я не имела права задавать такие вопросы незнакомому человеку.

[Мой отец ответил следующим образом:]

Даун, 14 декабря [1866].

Дорогая мадам,

Меня бы очень порадовало, если бы я мог дать удовлетворительные ответы на ваши вопросы или, по правде говоря, ответы любого рода. Но я не вижу, как вера в то, что все органические существа, включая человека, генетически произошли от какого-то простого существа, вместо того чтобы быть созданными отдельно, относится к вашим трудностям. На них, как мне кажется, можно ответить только с помощью совершенно иных доказательств, нежели научные, или с помощью так называемого «внутреннего сознания». Мое мнение стоит не больше, чем мнение любого другого человека, который размышлял над такими предметами, и было бы глупостью с моей стороны высказывать его. Я могу, однако, заметить, что мне всегда казалось более удовлетворительным рассматривать огромное количество боли и страданий в этом мире как неизбежный результат естественной последовательности событий, т. е. общих законов, а не как результат прямого вмешательства Бога, хотя я осознаю, что это нелогично по отношению к всеведущему Божеству. Ваш последний вопрос, по-видимому, сводится к проблеме свободы воли и необходимости, которую большинство людей находит неразрешимой. Я искренне сожалею, что эта записка оказалась столь совершенно бесполезной. Я бы отправил полные ответы, хотя у меня мало времени и сил, если бы это было в моих силах. Имею честь оставаться, дорогая мадам,

Ваш покорный слуга, ЧАРЛЬЗ ДАРВИН.

P.S. — Я огорчен тем, что мои взгляды могли косвенно причинить беспокойство вашему уму, но я благодарю вас за ваше суждение и уважаю вас за него, что теология и наука должны идти каждая своим путем, и что в данном случае я не несу ответственности, если точка их встречи окажется еще далекой.

[В следующем письме обсуждается «Царство закона», о котором упоминалось несколько страниц назад:]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Ч. ЛАЙЕЛЮ. Даун, 1 июня [1867].

...Я в настоящее время читаю герцога и ОЧЕНЬ им заинтересован; однако я не могу не думать, как бы ни была умна вся книга, что некоторые части слабы, как, например, когда он сомневается, полезна ли каждая кривизна клюва колибри для каждого вида. Он признает, возможно, слишком полно, что я показал пользу каждого маленького гребня и формы каждого лепестка у орхидей, и как странно, что он не распространяет этот взгляд на колибри. Еще более странным мне кажется все, что он говорит о красоте, которую я счел бы ничтожной, если бы не ум какого-либо чувствующего существа. Он мог бы с таким же успехом сказать, что любовь существовала в течение вторичного или палеозойского периодов. Надеюсь, вы продвигаетесь со своей книгой лучше, чем я со своей, которая убивает меня трудом по исправлению и невыносимо скучна, хотя я так не думал, когда писал ее. Жизнь натуралиста была бы счастливой, если бы ему приходилось только наблюдать и никогда не писать.

Мы будем в Лондоне на неделю примерно через две недели, и я с удовольствием побеседую с вами за завтраком.

С любовью ваш, Ч. ДАРВИН.

[Следующее письмо относится к новому и улучшенному переводу «Происхождения», предпринятому профессором Карусом:]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Дж. ВИКТОРУ КАРУСУ. Даун, 17 февраля [1867].

Мой дорогой сэр,

Я внимательно прочитал ваше предисловие. Мне кажется, что вы отнеслись к Бронну с полным уважением и большой деликатностью, и что вы упомянули о своем собственном труде с большой скромностью. Я не думаю, что кто-либо из друзей Бронна может жаловаться на то, что вы говорите и что вы сделали. Ради себя я скорблю, что вы не добавили примечаний, так как уверен, что извлек бы из них большую пользу; но поскольку вы опустили возражения Бронна, я считаю, что вы поступили с превосходным суждением и справедливостью, оставив текст без комментариев на независимый суд читателя. Я сердечно поздравляю вас с тем, что основная часть вашего труда позади; для большинства людей это была бы очень хлопотная задача, но вы, судя по тем двум замечательным и весьма полезным томам по зоологической литературе («Bibliotheca Zoologica», 1861), отредактированным вами, которые я никогда не открываю без удивления их точности и благодарности за их полезность, обладаете неукротимой работоспособностью. Я не могу выразить, как я радуюсь тому, что вас убедили руководить переводом настоящего издания моей книги, ибо теперь я испытываю огромное удовлетворение от осознания того, что немецкая публика может справедливо судить о ее достоинствах и недостатках...

С моей сердечной и искренней благодарностью, поверьте мне,

Мой дорогой сэр, ваш покорный слуга, Ч. ДАРВИН.

[Самое раннее письмо, которое я видел от моего отца профессору Геккелю, было написано в 1865 году, и с того времени они переписывались (хотя, я думаю, не с какой-либо регулярностью) до конца жизни моего отца. Его дружба с Геккелем не была просто результатом переписки, как это было с некоторыми другими, например, Фрицем Мюллером. Геккель нанес более одного визита в Даун, и они были полностью по душе моему отцу. Следующее письмо послужит доказательством сильного чувства уважения, которое он питал к своему корреспонденту — чувства, которое я часто слышал, как он подчеркнуто выражал, и которое было тепло встречено. Книга, о которой идет речь, — это «Generelle Morphologie» Геккеля, опубликованная в 1866 году, экземпляр которой мой отец получил от автора в январе 1867 года.

Д-р Э. Краузе («Charles Darwin und sein Verhaltniss zu Deutschland», 1885) дал хороший отчет о заслугах профессора Геккеля в деле эволюции. После упоминания о прохладном приеме, который «Происхождение» встретило в Германии при первой публикации, он переходит к описанию первых приверженцев новой веры как более или менее популярных писателей, не особенно склонных способствовать ее принятию в профессорском или чисто научном мире. И он утверждает, что именно пропаганда эволюции Геккелем в его «Radiolaria» (1862) и на «Versammlung» натуралистов в Штеттине в 1863 году впервые публично поставила дарвиновский вопрос перед форумом немецкой науки, и что именно его восторженный прозелитизм главным образом способствовал его успеху.

Мистер Гексли, написавший в 1869 году, отдал дань уважения профессору Геккелю как корифею дарвиновского движения в Германии. О его «Generelle Morphologie», «попытке разработать практическое применение» доктрины эволюции до их окончательных результатов, он говорит, что она обладает «силой и наводящей на размышления способностью, и... систематизирующей мощью Окена без его экстравагантности». Профессор Гексли также свидетельствует о ценности «Schopfungs-Geschichte» Геккеля как изложения «Generelle Morphologie» «для образованной публики».

Снова, в своей работе «Эволюция в биологии» (статья в «Британской энциклопедии», 9-е издание, перепечатанная в «Science and Culture», 1881, стр. 298), мистер Гексли писал: «Какое бы колебание ни испытывали не так уж редко менее смелые умы, следуя за Геккелем во многих его предположениях, его попытка систематизировать доктрину эволюции и показать ее влияние как центральной мысли современной биологии не может не оказать далеко идущего влияния на прогресс науки».

В следующем письме мой отец намекает на несколько яростную манеру, в которой профессор Геккель вел битву за «Darwinismus», и по этому поводу у д-ра Краузе есть несколько хороших замечаний (стр. 162). Он спрашивает, не могло ли многое из того, что произошло в пылу конфликта, быть иначе, и добавляет, что Геккель сам — последний человек, который стал бы это отрицать. Тем не менее он считает, что даже эти вещи могли пойти на пользу делу эволюции, поскольку Геккель «сконцентрировал на себе своими «Ursprung des Menschen-Geschlechts», «Generelle Morphologie» и «Schopfungs-Geschichte» всю ненависть и горечь, которые эволюция вызывала в определенных кругах», так что «за удивительно короткое время в Германии стало модным ругать одного лишь Геккеля, в то время как Дарвина превозносили как идеал предусмотрительности и умеренности».]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Э. ГЕККЕЛЮ. Даун, 21 мая 1867 г.

Дорогой Геккель,

Ваше письмо от 18-го доставило мне огромное удовольствие, ибо вы восприняли то, что я сказал, самым добрым и сердечным образом. Вы отчасти восприняли мои слова гораздо сильнее, чем я намеревался. Мне ни на мгновение не приходило в голову сомневаться, что ваша работа, в которой весь предмет так восхитительно и ясно изложен, а также подкреплен столь многими новыми фактами и аргументами, не продвинет нашу общую цель в высшей степени. Все, что я думаю, — это то, что вы вызовете гнев, а гнев настолько полностью ослепляет каждого, что ваши аргументы не будут иметь шансов повлиять на тех, кто уже настроен против наших взглядов. Более того, мне совсем не нравится, что вы, к кому я питаю столько дружбы, без необходимости наживаете врагов, и в мире достаточно боли и досады, чтобы не причинять еще больше. Но я повторяю, что не могу сомневаться в том, что ваша работа значительно продвинет наш предмет, и я искренне желаю, чтобы она была переведена на английский язык, ради меня самого и других. Что касается того, что вы говорите о том, что я слишком сильно выдвигаю возражения против своих собственных взглядов, некоторые из моих английских друзей думают, что я ошибся в эту сторону; но истина заставила меня написать то, что я написал, и я склонен думать, что это была хорошая политика. Вера в теорию происхождения медленно распространяется в Англии (в октябре 1867 года он писал мистеру Уоллесу: — «Мистер Уоррингтон недавно прочитал превосходный и живой реферат «Происхождения» перед Викторианским институтом, и, поскольку это весьма ортодоксальный орган, он получил имя Адвоката дьявола. Дискуссия, которая последовала в течение трех последовательных заседаний, очень богата из-за высказанной чепухи. Если бы вы хотели увидеть этот номер, я мог бы прислать его вам»), даже среди тех, кто не может привести никаких причин для своей веры. Ни одна группа людей поначалу не была так сильно настроена против моих взглядов, как члены Лондонского энтомологического общества, но теперь меня уверяют, что, за исключением двух-трех стариков, все члены согласны со мной до некоторой степени. Для меня было большим разочарованием, что я никогда не получал ваше длинное письмо, написанное мне с Канарских островов. Я рад слышать, что ваша поездка, которая, кажется, была очень интересной, пошла на пользу вашему здоровью. Я работаю над своей новой книгой, но продвигаюсь очень медленно, и работа испытывает мое здоровье, которое примерно такое же, как когда вы были здесь.

Виктор Карус собирается перевести ее, но стоит ли она перевода, я довольно сомневаюсь. Я очень рад слышать, что есть некоторый шанс, что вы посетите Англию этой осенью, и все в этом доме будут рады видеть вас здесь.

Поверьте мне, мой дорогой Геккель, искренне ваш, ЧАРЛЬЗ ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Ф. МЮЛЛЕРУ. Даун, 31 июля [1867].

Мой дорогой сэр,

Неделю назад я получил ваше письмо от 2 июня, полное, как обычно, ценного материала и образцов. Оно прибыло в самый подходящий момент, ибо я смог дать довольно полный реферат ваших наблюдений о том, что собственная пыльца растения ядовита. Я вставил этот реферат в корректурные листы в свою главу о стерильности, и он составляет самую поразительную часть всей моей главы. (В «Изменении животных и растений».) Я искренне благодарю вас за интереснейшие наблюдения, которые, однако, я сожалею, что вы не опубликовали независимо. Я был вынужден сократить одну или две части больше, чем хотел... Ваши письма всегда удивляют меня количеством пунктов, на которые вы обращаете внимание. Хотел бы я сделать свои письма хоть сколько-нибудь интересными для вас, ибо я почти никогда не вижу натуралиста и живу такой же уединенной жизнью, как вы в Бразилии. Что касается миметических растений, я помню, как Гукер много лет назад говорил, что верит, что их много, но я согласен с вами, что было бы очень трудно различить миметическое сходство и эффекты особых условий. Кто может сказать, к какой из этих причин отнести несколько растений с верескоподобной листвой на мысе Доброй Надежды? Не является ли также трудностью то, что четвероногие, по-видимому, распознают растения больше по их [запаху], чем по их внешнему виду? То, что я только что сказал, напоминает мне задать вам вопрос. Сэр Дж. Лаббок принес мне на днях то, что кажется наземной планарией (первая, когда-либо найденная в северном полушарии) и которая была окрашена точно так же, как наши темноокрашенные слизни. Теперь слизни не пожираются птицами, как виды, имеющие раковину, и это заставило меня вспомнить, что я находил бразильских планарий фактически вместе с полосатыми Vaginuli, которые, как я полагаю, были окрашены аналогично. Можете ли вы пролить на это свет? Я хочу знать, потому что несколько месяцев назад я был озадачен тем, как можно было бы объяснить яркие цвета планарий в отношении полового отбора. Кстати, я полагаю, они гермафродиты.

Не забудьте помочь мне, если в ваших силах, ответами на ЛЮБЫЕ мои вопросы о выражении, ибо этот предмет меня очень интересует. С сердечной благодарностью за вашу неизменную доброту, поверьте мне,

Искренне ваш, ЧАРЛЬЗ ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Ч. ЛАЙЕЛЮ. Даун, 18 июля [1867].

Мой дорогой Лайель,

Большое спасибо за ваше длинное письмо. Мне жаль слышать, что вы в отчаянии по поводу своей книги (2-й том 10-го издания «Принципов»); я хорошо знаю это чувство, но сейчас выбираюсь из самых глубин. Я буду очень рад, если вы сможете хоть немного использовать мою нынешнюю книгу, и мне совершенно все равно, будет ли она опубликована до вашей. Моя появится ближе к концу ноября этого года; вы говорите о своей как о выходящей не раньше ноября 1868 года, что, надеюсь, является ошибкой. В моей книге нет ничего о человеке, что могло бы помешать вам, поэтому я прикажу отправить вам все готовые чистые листы (и другие, как только они будут готовы), но, пожалуйста, заметьте, что вас не заинтересует первый том, который является лишь записью степени изменчивости; но я надеюсь, что второй будет несколько более интересным. Хотя я боюсь, что вся книга должна быть скучной.

Я от всего сердца радуюсь, что вы собираетесь прямо высказаться о видах. Моя книга о человеке, если будет опубликована, будет короткой, и большая часть будет посвящена половому отбору, на который я намекал в «Происхождении» как имеющий отношение к человеку...

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Ч. ЛАЙЕЛЮ. Даун, 22 августа [1867].

Мой дорогой Лайель,

Я сердечно благодарю вас за ваши последние два письма. Первое из них принесло мне НАСТОЯЩУЮ пользу, ибо я так устал от этой темы, что едва мог выносить исправление корректур (корректуры «Животных и растений», которые Лайель тогда читал), и вы придали мне новые силы. Я помню, как думал, что, когда вы дойдете до главы о голубях, вы пропустите ее как совершенно нечитаемую. Ваше последнее письмо заинтересовало меня во многих отношениях, и я был рад услышать об этих ужасных неверующих французах. Я был особенно доволен тем, что вы заметили пангенезис. Я не знаю, испытывали ли вы когда-нибудь чувство, что так много думали над предметом, что потеряли всякую способность судить о нем. Это мой случай с пангенезисом (которому 26 или 27 лет), но я склонен думать, что если он будет принят как вероятная гипотеза, это будет несколько важным шагом в биологии.

Я не могу не сожалеть, что вы когда-либо смотрели на эти листы, ибо я надеюсь значительно улучшить все в целом. Для меня удивительно и восхитительно, что вы хоть сколько-нибудь интересуетесь растениями. В целом вы дали мне один из лучших кордиалов, которые я когда-либо получал в своей жизни, и я сердечно благодарю вас. Сегодня утром я отправил французское издание. (О «Происхождении». По-видимому, мой отец посылал экземпляр французского издания сэру Чарльзу. Предисловие было написано мадемуазель Руайе, которая перевела книгу.) Предисловие стало для меня полным сюрпризом, и я смею сказать, что оно повредило книге во Франции; тем не менее... оно показывает, я думаю, что эта женщина необычайно умна. Еще раз большое спасибо за возобновленное мужество, с которым я нападу на ужасные корректурные листы.

С любовью ваш, ЧАРЛЬЗ ДАРВИН.

P.S. — Русский, который переводит мою новую книгу на русский язык, был здесь и говорит, что вас чрезвычайно много читают в России, и много изданий — сколько, я забыл. Шесть изданий Бакля и четыре издания «Происхождения».

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — АСЕ ГРЕЮ. Даун, 16 октября [1867].

Мой дорогой Грей,

Я посылаю с этой почтой чистые листы I тома до страницы 336, а в этом томе всего 411 страниц. Я ОЧЕНЬ рад слышать, что вы собираетесь рецензировать мою книгу; но если «Nation» (книга была отрецензирована д-ром Греем в «Nation», 19 марта 1868 г.) — это газета, я хотел бы, чтобы она была на дне морском, ибо боюсь, что вы таким образом не сможете рецензировать меня в научном журнале. Первый том — это сплошные детали, и вы не сможете его прочитать; и вы должны помнить, что главы о растениях написаны для натуралистов, которые не являются ботаниками. Последняя глава в I томе, однако, я думаю, любопытная компиляция фактов; она о бу-изменчивости. Во II томе некоторые главы более интересны; и мне будет очень любопытно услышать ваш вердикт о главе о близкородственном скрещивании. Главу о том, что я называю пангенезисом, назовут безумным сном, и я буду вполне удовлетворен, если вы сочтете его сном, стоящим публикации; но в глубине души я думаю, что он содержит великую истину. Я заканчиваю свою книгу полутеологическим параграфом, в котором я цитирую вас и не соглашаюсь с вами; что вы об этом подумаете, я не знаю...

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Дж. Д. ГУКЕРУ. Даун, 17 ноября [1867].

Мой дорогой Гукер,

Поздравьте меня, ибо я закончил последнюю правку последнего листа моей книги. Это была ужасная работа: семь с половиной месяцев корректуры: книга из-за большого количества мелкого шрифта не выглядит большой, но на самом деле очень большая. Мне пришлось много работать, чтобы держаться на уровне, но в течение последней недели приходило лишь несколько правок, так что я отдохнул и чувствую себя больше самим собой. Поэтому, после нашего долгого взаимного молчания, я наслаждаюсь тем, что пишу вам записку, ради того чтобы выговориться и услышать вас. Из-за указателя (указатель был составлен мистером У. С. Далласом; я часто слышал, как мой отец выражал свое восхищение этой превосходной работой), я не думаю, что вы получите свой экземпляр до середины следующего месяца. Я буду крайне тревожиться, чтобы услышать, что вы думаете о пангенезисе; хотя я вижу, насколько он ужасно несовершенен, даже в простых предположительных выводах; все же для меня было бесконечным удовлетворением каким-то образом соединить различные большие группы фактов, которые я долго рассматривал, понятной нитью. Я совсем не удивлюсь, если вы нападете на него и на меня с беспрецедентной свирепостью. Я буду стараться делать как можно меньше в течение некоторого времени, но [я] скоро подготовлю статью или две для Линнеевского общества. Вскоре мы поедем в Лондон на десять дней, но время еще не определено. Теперь я рассказал вам много о себе, и, пожалуйста, дайте мне услышать много о ваших собственных прошлых и будущих делах. Можете ли вы нанести нам визит в начале декабря?... Я никого не видел целую вечность и не слышал никаких новостей.

...О моей книге я дам вам совет. Пропустите ВСЕ в I томе, кроме последней главы (и ее нужно только просмотреть), и пропустите многое во 2-м томе; и тогда вы скажете, что это очень хорошая книга.

1868.

['Изменение животных и растений', как уже упоминалось, было опубликовано 30 января 1868 года, и в тот день он послал экземпляр Фрицу Мюллеру и написал ему:—

«Я посылаю с этой почтой, французским пакетом, мою новую книгу, публикация которой была сильно задержана. Большая часть, как вы увидите, не предназначена для чтения; но я очень хотел бы услышать, что вы думаете о «Пангенезисе», хотя боюсь, что он покажется ВСЕМУ МИРУ слишком спекулятивным».

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Дж. Д. ГУКЕРУ. 3 февраля [1868].

...Я очень доволен тем, что вы говорите о моем введении; после того как оно было набрано, я был близок к тому, чтобы отменить все. Я некоторое время был в отчаянии по поводу своей книги, и если я пытаюсь прочитать несколько страниц, меня начинает тошнить, но пусть это не заставляет вас хвалить ее; ибо я решил, что она не стоит и пятой части того огромного труда, который она мне стоила. Уверяю вас, что все, что стоит вашего внимания (если у вас есть время на так много), — это взглянуть на главу VI и прочитать части поздних глав. Факты о самобесплодных растениях кажутся мне любопытными, и я разработал к своему удовлетворению пользу от скрещивания и вред от инбридинга. Я читал пангенезис на днях вечером, но даже это, мое любимое дитя, как я воображал, вызвало у меня отвращение. К черту всю книгу; и все же теперь я снова работаю так усердно, как могу. Это действительно большое зло, что по привычке я не получаю удовольствия почти ни от чего, кроме естественной истории, ибо ничто другое не заставляет меня забыть мои постоянно повторяющиеся неприятные ощущения. Но я не должен больше выть, и критики могут говорить что хотят; я сделал все, что мог, и человек не может сделать больше. Каким великолепным занятием была бы естественная история, если бы все заключалось в наблюдении, а не в писательстве!...

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Дж. Д. ГУКЕРУ. Даун, 10 февраля [1868].

Мой дорогой Гукер,

Какая польза от друга, если нельзя перед ним похвастаться? Вчера я услышал, что Мюррей продал за неделю весь тираж в 1500 экземпляров моей книги, и продажа идет так бойко, что он договорился с Клоузом получить еще один тираж через четырнадцать дней! Это принесло мне огромную пользу, ибо у меня развилась своего рода упорная ненависть к моей книге. И вот появилась рецензия в «Pall Mall», которая доставила мне чрезмерное удовольствие, возможно, больше, чем разумно. Я вполне доволен и не забочусь о том, как сильно меня могут критиковать. Если вы случайно услышите, кто написал статью в «Pall Mall», пожалуйста, скажите мне; это кто-то, кто пишет превосходно и кто знает предмет. Я ходил на обед в воскресенье к Лаббоку, отчасти в надежде увидеть вас, и, будь ты проклят, тебя там не было.

Ваш ликующий друг, Ч. Д.

[Независимо от благоприятного тона способной серии заметок в «Pall Mall Gazette» (10, 15, 17 февраля 1868 г.), мой отец вполне мог быть удовлетворен следующими отрывками:—

«Мы должны обратить внимание на редкое и благородное спокойствие, с которым он излагает свои собственные взгляды, невозмутимый жаром полемической агитации, которую эти взгляды вызвали, и упорно отказываясь отвечать своим антагонистам насмешкой, негодованием или презрением. Учитывая количество оскорблений и инсинуаций, которые исходили с другой стороны, это терпение является в высшей степени достойным».

И снова в третьей заметке, 17 февраля:—

«Нигде у автора нет слова, которое могло бы ранить самое чувствительное самолюбие антагониста; нигде он, в тексте или примечании, не разоблачает заблуждения и ошибки коллег-исследователей... но, воздерживаясь от неуместной цензуры, он щедр в признании малейших долгов, которые он может иметь; и его книга сделает многих людей счастливыми».

Я обязан фирме Smith & Elder информацией о том, что эти статьи были написаны мистером Г. Х. Льюисом.]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Дж. Д. ГУКЕРУ. Даун, 23 февраля [1868].

Мой дорогой Гукер,

В последнее время мне пришлось написать почти столько же писем, сколько вам, а именно от 8 до 10 в день, главным образом собирая факты о половом отборе, поэтому я не чувствовал желания писать вам, а теперь я намерен писать исключительно о своей книге для собственного удовлетворения, а вовсе не для вашего. Первый тираж составил 1500 экземпляров, а теперь напечатан второй; быстрая работа. Вы смотрели рецензию в «Athenaeum» («Athenaeum», 15 февраля 1868 г. Мой отец процитировал утверждение Пуше, что «изменчивость при одомашнивании не проливает света на естественную модификацию видов». Рецензент цитирует конец отрывка, в котором мой отец заявляет, что не видит силы в аргументах или, скорее, утверждениях Пуше, а затем продолжает: «Мы глубоко ошибаемся, если в страницах книги перед нами нет ясных доказательств того, что, напротив, мистер Дарвин воспринял, почувствовал и уступил силе аргументов или утверждений своего французского антагониста». Следующее может служить образцами остальной части рецензии:—

«Отныне у риторов будет лучшая иллюстрация антиклимакса, чем гора, родившая мышь... в лице первооткрывателя происхождения видов, который пытался объяснить изменчивость голубей!

«Несколько резюмирующих слов. О «Происхождении видов» мистеру Дарвину нечего сказать, и вряд ли когда-нибудь будет что сказать; но по чрезвычайно важному предмету наследственности, передаче особенностей, однажды приобретенных через последовательные поколения, эта работа является ценным хранилищем фактов для любознательных студентов и практических селекционеров»), демонстрирующую глубокое презрение ко мне?... Это позор, что он сказал, что я многое взял у Пуше без указания авторства; ибо я не взял буквально ничего, так как нечего было брать. В «Gardeners' Chronicle» есть отличная рецензия, которая продаст книгу, если что-нибудь вообще сможет. Я не совсем понимаю, в путанице ли я или автор относительно того, что человек ВЫЗЫВАЕТ изменчивость. Если человек бросает кусочек железа в серную кислоту, он не заставляет аффинитеты вступать в игру, однако можно сказать, что он делает сульфат железа. Я не знаю, как избежать двусмысленности.

После того, что сказали «Pall Mall Gazette» и «Chronicle», мне наплевать.

Боюсь, пангенезис мертворожденный; Бейтс говорит, что прочитал его дважды и не уверен, что понимает его. Г. Спенсер говорит, что взгляд совершенно отличается от его (и это большое облегчение для меня, так как я боялся быть обвиненным в плагиате, но совершенно не смог понять, что он имел в виду, поэтому подумал, что безопаснее всего представить свой взгляд как почти такой же, как его), и он говорит, что не уверен, что понимает его... Разве я не бедный дьявол? И все же я приложил столько усилий, я должен думать, что выразил себя ясно. Старый сэр Г. Холланд говорит, что прочитал его дважды и считает его очень трудным; но верит, что рано или поздно «некоторый взгляд, близкий к нему», будет принят.

Вы сочтете меня очень самонадеянным, когда я заявлю, что чувствую УВЕРЕННОСТЬ: если пангенезис сейчас мертворожденный, он, слава Богу, в какое-то будущее время возродится, порожденный другим отцом и крещенный другим именем.

Встречали ли вы когда-нибудь какой-либо осязаемый и ясный взгляд на то, что происходит при размножении, будь то семенами или почками, или как давно утраченный признак может возможно появиться вновь; или как мужской элемент может возможно повлиять на материнское растение или материнское животное, так что ее будущее потомство будет затронуто? Теперь все эти пункты и многие другие связаны вместе, истинно или ложно — это другой вопрос, пангенезисом. Видите, я умираю, но не сдаюсь и стою за свое бедное дитя.

Это письмо написано для моего собственного удовлетворения, а не для вашего. Так что терпите.

С любовью ваш, Ч. ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — А. НЬЮТОНУ. (Профессор зоологии в Кембридже.) Даун, 9 февраля [1870].

Дорогой Ньютон,

Я полагаю, повсеместно считалось бы крайне неправильным для ответчика писать судье, чтобы выразить свое удовлетворение решением в его пользу; и все же я собираюсь так поступить. Я только что прочитал то, что вы сказали в «Record» («Zoological Record». Том за 1868 год, опубликованный в декабре 1869 г.) о моих главах о голубях, и это доставило мне безмерное удовольствие. Я иногда чувствовал небольшое разочарование, что труд стольких лет казался почти выброшенным, ибо вы — первый человек, способный составить суждение (за исключением отчасти Катрфажа), который, кажется, подумал что-то об этой части моей работы. Количество труда, переписки и заботы, которые стоил мне этот предмет, больше, чем вы могли бы предположить. Я думал, что статья в «Athenaeum» была очень несправедливой; но теперь я чувствую себя полностью вознагражденным и сердечно благодарю вас за ваше сочувствие и слишком теплую похвалу. Какой труд вы вложили в свою часть «Record»! Мне должно быть стыдно говорить о своем объеме работы. Я полностью наслаждался воскресеньем, которое вы и другие провели здесь, и

Остаюсь, дорогой Ньютон, искренне ваш, Ч. ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — А. Р. УОЛЛЕСУ. Даун, 27 февраля [1868].

Мой дорогой Уоллес,

Вы не можете себе представить, как я был доволен тем, что вы говорите о «Пангенезисе». Никто из моих друзей не высказывается... Гукер, насколько я понимаю его, что я едва ли делаю в настоящее время, кажется, думает, что гипотеза — это не более чем утверждение, что организмы имеют такие-то и такие-то потенциальные возможности. То, что вы говорите, точно и полностью выражает мое чувство, а именно: что это облегчение — иметь хоть какое-то осуществимое объяснение различных фактов, от которого можно отказаться, как только будет найдена любая лучшая гипотеза. Это, безусловно, было огромным облегчением для моего ума; ибо я спотыкался об этот предмет годами, смутно видя, что существует некоторая связь между различными классами фактов. Теперь я слышу от Г. Спенсера, что его взгляды, процитированные в моей сноске, относятся к чему-то совершенно отличному, как вы, кажется, поняли.

Я буду очень рад услышать в будущем ваши критические замечания по поводу «причин изменчивости». Действительно, я уверен, что я прав насчет стерильности и естественного отбора... Я не совсем понимаю ваш случай, и мы думаем, что слово или два стоят не на своем месте. Я хотел бы, чтобы вы когда-нибудь рассмотрели этот случай с такой точки зрения: — Если стерильность вызывается или накапливается посредством естественного отбора, то, поскольку существует каждая степень вплоть до абсолютного бесплодия, естественный отбор должен обладать силой увеличивать ее. Теперь возьмите два вида, А и Б, и предположите, что они (каким-либо образом) полустерильны, т. е. производят половину полного числа потомства. Теперь попытайтесь сделать (посредством естественного отбора) А и Б абсолютно стерильными при скрещивании, и вы обнаружите, как это трудно. Я признаю, действительно, это несомненно, что степень стерильности особей А и Б будет варьироваться, но любые такие экстра-стерильные особи, скажем, А, если они в дальнейшем будут размножаться с другими особями А, не передадут никакого преимущества своему потомству, благодаря которому эти семьи будут стремиться увеличиться в числе по сравнению с другими семьями А, которые не являются более стерильными при скрещивании с Б. Но я не знаю, сделал ли я это более ясным, чем в главе моей книги. Это наиболее трудная часть рассуждения, которую я снова и снова проходил на бумаге с диаграммами.

...Сердечно благодарю за ваше письмо. Вы действительно порадовали меня, ибо я уже было решил, что великий бог Пан — божество мертворожденное. Мне бы хотелось, чтобы вы, обладая своим замечательным даром разъяснения, взялись изложить это ясно в одном из научных журналов...

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — ДЖ. Д. ГУКЕРУ. Даун, 28 февраля [1868 г.].

Мой дорогой Гукер,