«Жизнь и письма Чарльза Дарвина — Том 2»

«Я должен просто вернуться к маркам; мой маленький человек подсчитал, что у него теперь будет 6 марок, которых нет ни у одного другого мальчика в школе. Вот триумф. Ваше последнее письмо было залеплено разноцветными марками, и он долго рассматривал конверт в постели с большим тихим удовлетворением».

Большая часть писем 1862 года посвящена работе над орхидеями, но волна обращения в эволюцию все еще распространялась, и рецензии и письма, касающиеся этого предмета, все еще приходили в большом количестве. В качестве примера странных писем, которые он получал, можно упомянуть одно, пришедшее в январе этого года «от немецкого гомеопатического врача, горячего поклонника «Происхождения видов». Сам опубликовал почти такую же книгу, но идет гораздо глубже. Объясняет происхождение растений и животных на принципах гомеопатии или по закону спиральности. Книга в Германии провалилась. Поэтому не перевел бы я ее и не опубликовал в Англии».

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Т. Г. ГЕКСЛИ. Даун, [январь?] 14 [1862 г.].

Мой дорогой Гексли,

Я сердечно рад вашему успеху на Севере (Это относится к двум лекциям г-на Гексли, прочитанным перед Философским институтом Эдинбурга в 1862 г. Суть их изложена в «Месте человека в природе».) и благодарю вас за вашу записку и листок. Черт возьми, вы атаковали фанатизм в его оплоте. Я думал, вас закидают камнями. Я так рад, что вы опубликуете свои лекции. Вы, кажется, сохранили должную середину между крайней смелостью и осторожностью. Я сердечно рад, что все прошло так хорошо. Надеюсь, миссис Гексли чувствует себя довольно хорошо... Я должен сказать одно слово по вопросу о гибридах. Несомненно, вы правы, что здесь есть большой пробел в аргументации; однако я думаю, что вы его переоцениваете — вы никогда не упоминаете об отличных доказательствах того, что РАЗНОВИДНОСТИ Verbascum и Nicotiana частично стерильны друг с другом. Мне любопытно читать (как я сделал сегодня), как величайший садовод-селекционер совершенно отмахивается от различия, которое БОТАНИКИ делают в этом отношении, и настаивает на том, как часто скрещенные РАЗНОВИДНОСТИ производят стерильное потомство. Окажите мне любезность, прочитайте вторую половину моей статьи о примуле в «Linn. Journal», ибо она заставляет меня подозревать, что стерильность в будущем придется в значительной степени рассматривать как приобретенный или ОТОБРАННЫЙ признак — взгляд, который я хотел бы иметь факты поддерживать в «Происхождении видов». (Взгляд, изложенный здесь, будет обсуждаться в главе о гетеростильных растениях.)

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Дж. Д. ГУКЕРУ. Даун, 25 января [1862 г.].

Мой дорогой Гукер,

Большое спасибо за ваше письмо в прошлое воскресенье, которое было одним из самых приятных, что я когда-либо получал в своей жизни. Мы все довольно здоровы, redivivus (возродились), и я снова за работой. Я посчитал лучшим выложить все начистоту Асе Грею; и сказал ему, что бостонский обед и т.д. совершенно перевернули мой желудок, и что я почти подумал, что было бы хорошо для мира во всем мире, если бы Соединенные Штаты разделились; с другой стороны, я сказал, что стонал при мысли о торжестве рабовладельцев, и что трудности проведения линии разделения были ужасны. Интересно, что он скажет... Ваше понятие об аристократе как о приметном, и о том, что лучшие люди из хорошей группы таким образом легко отбираются, ново для меня и поразительно. То, что «Происхождение видов» сделало вас на самом деле веселым старым тори, заставило нас всех от души посмеяться. Я иногда размышлял на эту тему; первородство (Мой отец сильно чувствовал несправедливость первородства и в том же духе часто возмущался несправедливыми завещаниями, которые время от времени появляются. Он энергично заявлял, что если бы он был законодателем, ни одно завещание не было бы действительным, если бы оно не было опубликовано при жизни завещателя; и это, утверждал он, предотвратило бы большую часть чудовищной несправедливости и подлости, проявляющейся в столь многих завещаниях.) ужасно противостоит отбору; представьте, если бы перворожденный бык обязательно делался каждым фермером производителем своего стада! С другой стороны, как вы говорите, способнейшие люди постоянно возводятся в пэры и скрещиваются с более старыми лордскими породами, а лорды постоянно выбирают самых красивых и очаровательных женщин из низших слоев; так что немалая доля косвенного отбора улучшает лордов. Конечно, я согласен с вами, что нынешний американский скандал оказывает очень торийское влияние на всех нас. Я очень рад слышать, что вы начинаете печатать «Роды»; это удивительное удовлетворение — быть таким образом разрешенным от бремени, на самом деле это главное удовлетворение, я думаю, хотя знаешь, что скоро будет развиваться другой младенец...

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — МАКСУЕЛЛУ МАСТЕРСУ. (Д-р Мастерс — известный растительный тератолог и в течение многих лет был редактором «Gardeners' Chronicle».) Даун, 26 февраля [1862 г.].

Мой дорогой сэр,

Я очень обязан вам за то, что вы прислали мне свою статью (Относится к статье о «Растительной морфологии» д-ра Мастерса в «British and Foreign Medic-Chirurgical Review» за 1862 г.), которую я только что прочел с большим интересом. История, и многое другое, были для меня совершенно новыми. Мне кажется, она сделана капитально и так ясно написана. Вы действительно должны написать свою большую работу. Вы слишком щедро отзываетесь о моей книге; но я должен признаться, что вы доставили мне немалое удовольствие; ибо никто, насколько я знаю, никогда не замечал того, что я говорю о классификации — часть, которая, когда я ее писал, доставила мне удовольствие. С большой благодарностью к вам за то, что прислали мне свою статью, прошу верить мне,

Мой дорогой сэр, искренне ваш, Ч. ДАРВИН.

[Весной этого года (1862) мой отец прочитал второй том «Истории цивилизации» Бакля. Следующее решительно выраженное мнение о нем стоит процитировать:—

«Вы читали второй том Бакля? Он заинтересовал меня чрезвычайно; мне все равно, правильны его взгляды или нет, но я бы подумал, что они содержат много истины. Повсюду чувствуется благородная любовь к прогрессу и истине; и на мой вкус он самый лучший писатель английского языка, который когда-либо жил, пусть другой будет кем угодно».

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — АСЕ ГРЕЮ. Даун, 15 марта [1862 г.].

Мой дорогой Грей,

Спасибо за газеты (хотя они и содержали выпады против Англии) и за вашу записку от 18 февраля. Это действительно почти удовольствие — получать удары от такого гладкого, отполированного и острого кинжала, как ваше перо. Я сердечно желаю, чтобы я мог сочувствовать вам более полно, вместо того чтобы просто ненавидеть Юг. Мы не можем проникнуться вашими чувствами; если бы Шотландия взбунтовалась, я полагаю, мы были бы очень разгневаны, но я не думаю, что нас волновало бы хоть на пенни, что думают другие нации. Тысячелетие должно наступить прежде, чем нации полюбят друг друга; но постарайтесь не ненавидеть меня. Думайте обо мне, если хотите, как о бедном ослепленном дураке. Боюсь, ужасное положение дел должно притупить ваш интерес к науке...

Я верю, что ваша брошюра принесла моей книге БОЛЬШУЮ пользу; и я благодарю вас от всего сердца за себя; и, веря, что эти взгляды в значительной части верны, я должен думать, что вы оказали естественной науке добрую услугу. Естественный отбор, кажется, делает небольшие успехи в Англии и на континенте; требуется новое немецкое издание, и французское (В июне 1862 г. мой отец писал д-ру Грею: «Я получил 2 или 3 дня назад французский перевод «Происхождения видов» мадемуазель Руае, которая должна быть одной из самых умных и странных женщин в Европе: она горячий деист, ненавидит христианство и заявляет, что естественный отбор и борьба за жизнь объяснят всю мораль, природу человека, политику и т.д.! Она делает несколько очень любопытных и хороших замечаний и говорит, что опубликует книгу на эти темы».) только что появилось. Один из лучших людей, хотя в настоящее время неизвестный, который принял эти взгляды, — это г-н Бейтс; умоляю, прочтите его «Путешествия по Амазонии», когда они появятся; они будут очень хорошими, судя по рукописи первых двух глав.

...Еще раз говорю, не ненавидьте меня.

Всегда ваш искренне, Ч. ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Ч. ЛАЙЕЛЮ. Карлтон-Террас, 1, Саутгемптон (Дом его сына Уильяма.), 22 августа [1862 г.].

...Я сердечно надеюсь, что вы («Древность человека».) выйдете в октябре... вы говорите, что епископ и Оуэн набросятся на вас; последний вряд ли может, ибо меня уверяли, что Оуэн в своих лекциях этой весной выдвинул как новую идею, что бескрылые птицы потеряли свои крылья из-за неиспользования, также что сороки крали ложки и т.д. из ОСТАТКА какого-то инстинкта, подобного инстинкту птицы-шалашника, которая украшает свой игровой проход красивыми перьями. Действительно, мне говорят, что он прямо намекал, что все птицы произошли от одной...

Ваш P.S. затрагивает, как мне кажется, очень трудные моменты. Я рад видеть, [что] в «Происхождении видов» я лишь говорю, что натуралисты в целом считают, что низшие организмы варьируют больше, чем высшие; и это, я думаю, безусловно, общее мнение. Я изложил утверждение таким образом, чтобы показать, что считал его лишь мнением, вероятно, верным. Должен признаться, что я совсем не доверяю даже противоположному мнению Гукера, так как чувствую себя довольно уверенно, что он не табулировал никаких результатов. У меня дома есть некоторые материалы, я думаю, я пытался выяснить этот момент, но не могу вспомнить результат.

Простая изменчивость, хотя и является необходимым фундаментом всех модификаций, я верю, почти всегда присутствует в достаточном количестве, чтобы позволить любое количество отобранных изменений; так что мне совсем не кажется несовместимым, что группа, которая в любой период (или в течение всех последовательных периодов) варьирует меньше, должна в долгом течении времени претерпеть больше модификаций, чем группа, которая в целом более изменчива.

Плацентарные животные, например, могли бы в каждый период быть менее изменчивыми, чем сумчатые, и тем не менее претерпеть больше ДИФФЕРЕНЦИАЦИИ и развития, чем сумчатые, благодаря какому-то преимуществу, вероятно, развитию мозга.

Я удивлен, но не претендую на то, чтобы сформировать мнение по поводу утверждения Гукера, что высшие виды, роды и т.д. лучше ограничены. Это кажется мне смелым утверждением.

Глядя на «Происхождение видов», я вижу, что утверждаю, что продукты суши, кажется, меняются быстрее, чем продукты моря (Глава X, стр. 339, 3-е издание), и я добавляю, что есть некоторые основания полагать, что организмы, считающиеся высокими в шкале, меняются быстрее, чем те, что низки. Я помню, как писал эти предложения после долгих раздумий... Я хорошо помню, как чувствовал большое колебание, вставляя даже те осторожные предложения, которые я сделал. Мои сомнения, я помню, касались скорости изменения Radiata во вторичной формации и Foraminifera в самых старых третичных пластах...

Спокойной ночи, Ч. ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Ч. ЛАЙЕЛЮ. Даун, 1 октября [1862 г.].

...Я нашел здесь (По возвращении из Борнмута.) короткую и очень добрую записку Фальконера с несколькими страницами его «Мемуаров о слонах», которые будут опубликованы, в которых он замечательно трактует долгую устойчивость типа. Я думал, он собирается нанести мне хорошую и сокрушительную атаку, но к моему великому удовлетворению он заканчивает тем, что указывает на лазейку, и добавляет (Фальконер, «Об американском ископаемом слоне» в «Nat. Hist. Review», 1863 г., стр. 81. Слова, предшествующие тем, что цитирует мой отец, делают смысл его цитаты более ясным. Отрывок начинается следующим образом: «Выводы, которые я делаю из этих фактов, не противоречат одному из ведущих положений теории Дарвина. С ним», и т.д.) «с ним я не разделяю веру, что мамонт и другие вымершие слоны появились внезапно... Самым рациональным взглядом кажется то, что они являются модифицированными потомками более ранних предков и т.д.» Это капитально. Скоро не останется ни одного хорошего палеонтолога, который верит в неизменность. Фальконер не учитывает, что группа хоботных является вымирающей, и поэтому вряд ли способна давать новые расы.

Он добавляет, что не думает, что естественного отбора достаточно. Я не совсем вижу силу его аргумента, и он, по-видимому, упускает из виду, что я снова и снова говорю, что естественный отбор не может ничего сделать без изменчивости, и что изменчивость подчиняется самым сложным фиксированным законам...

[В его письмах сэру Дж. Д. Гукеру, примерно в конце этого года, есть случайные заметки о прогрессе «Изменчивости животных и растений». Так, 24 ноября он писал: «Я едва ли знаю, почему я немного сожалею, но моя нынешняя работа заставляет меня верить скорее больше в прямое действие физических условий. Я полагаю, я сожалею об этом, потому что это уменьшает славу естественного отбора и так чертовски сомнительно. Возможно, я изменюсь снова, когда соберу все свои факты под одной точкой зрения, а это будет довольно тяжелая работа».

Снова, 22 декабря: «Сегодня я начал думать об организации моих заключительных глав о наследственности, реверсии, отборе и подобных вещах, и я совершенно парализован тем, как начать и как закончить, и что делать с моими огромными грудами материалов».

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — АСЕ ГРЕЮ. Даун, 6 ноября [1862 г.].

Мой дорогой Грей,

Когда ваша записка от 4 и 13 октября (главным образом о Максе Мюллере) прибыла, я был почти в конце той же книги («Лекции по науке о языке», 1-е издание 1861 г.) и намеревался порекомендовать вам прочитать ее. Я вполне согласен, что она чрезвычайно интересна, но последняя часть о ПЕРВОНАЧАЛЬНОМ происхождении языка наименее удовлетворительна. Это удивительная проблема... [Там есть] скрытые насмешки надо мной, которые он, кажется, преодолевает к концу книги. Я не совсем вижу, как это продвинет «мое дело», как вы его называете; но я вижу, как любой человек с литературным талантом (я не чувствую себя способным на это) мог бы сделать большое использование предмета в иллюстрации. (Язык рассматривался в манере, указанной здесь, сэром Ч. Лайелем в «Древности человека». Также профессором Шлейхером, чья брошюра была полностью отмечена в «Reader» 27 февраля 1864 г. (как я узнал из одной из «Светских проповедей» профессора Гексли).) Какие красивые метафоры вы бы сделали из этого! Я хотел бы, чтобы кто-нибудь держал кучу самых шумных обезьян, полусвободных, и изучал их средства общения!

Здесь только что появилась книга, которая, я полагаю, наделает шума, епископа Коленсо («Пятикнижие и Книга Иисуса Навина критически исследованы», шесть частей, 1862-71 гг.), который, судя по отрывкам, разбивает большую часть Ветхого Завета. Говоря о книгах, я в середине одной, которая мне нравится, хотя это очень невинная пища, а именно: «Дневник натуралиста» мисс Купер. Кто она? Она кажется очень умной женщиной и дает капитальный отчет о битве между НАШИМИ и ВАШИМИ сорняками. Разве не задевает вашу янки-гордость, что мы так чертовски вас побиваем? Я уверен, миссис Грей будет стоять за ваши собственные сорняки. Спросите ее, не являются ли они более честными, прямолинейными хорошими сортами сорняков. Книга дает чрезвычайно красивую картину одной из ваших деревень; но я вижу, что ваша осень, хотя и гораздо более великолепная, чем наша, наступает раньше, и это одно утешение...

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Г. У. БЕЙТСУ. Даун, 20 ноября [1862 г.].

Дорогой Бейтс,

Я только что закончил, после нескольких прочтений, вашу статью. (Это относится к статье г-на Бейтса «Материалы к фауне насекомых долины Амазонки» (Труды Линнеевского общества, т. XXIII, 1862 г.), в которой была заложена ныне хорошо известная тема мимикрии. Мой отец написал краткий отзыв о ней в «Natural History Review» за 1863 год, стр. 219; фрагменты этого отзыва почти дословно вошли в поздние издания «Происхождения видов». Там приводится поразительный отрывок, демонстрирующий трудности этого случая с точки зрения креациониста:—

«Каким образом, можно спросить, так много бабочек Амазонского региона приобрели свой обманчивый наряд? Большинство натуралистов ответят, что они были так облачены с часа своего сотворения — ответ, который обычно настолько торжествует, что ему можно противопоставить лишь длинные аргументы; но он дается ценой создания эффективного препятствия для всех дальнейших исследований. Более того, в данном конкретном случае креационист столкнется с особыми трудностями; ибо многие мимикрирующие формы Leptalis могут быть показаны с помощью градуированного ряда как просто разновидности одного вида; другие мимикрирующие формы, несомненно, являются отдельными видами или даже отдельными родами. Так же и некоторые из имитируемых форм могут быть показаны как просто разновидности; но большинство должно быть отнесено к отдельным видам. Следовательно, креационисту придется признать, что некоторые из этих форм стали имитаторами благодаря законам изменчивости, в то время как другие он должен рассматривать как отдельно сотворенные в их нынешнем обличье; ему далее придется признать, что некоторые были сотворены в подражание формам, которые сами по себе не были сотворены такими, какими мы видим их сейчас, а обязаны своим существованием законам изменчивости? Проф. Агассис, действительно, не придал бы значения этой трудности; ибо он верит, что не только каждый вид и каждая разновидность, но и группы особей, хотя и идентичные, обитая в разных странах, были все отдельно сотворены в пропорциональных количествах, соответствующих потребностям каждой земли. Немногие натуралисты будут довольны, веря таким образом, что разновидности и особи были выпущены уже готовыми, почти как производитель выпускает игрушки в соответствии с временным спросом рынка».) По моему мнению, это одна из самых замечательных и достойных восхищения статей, которые я когда-либо читал в своей жизни. Случаи мимикрии поистине удивительны, и вы превосходно связываете множество аналогичных фактов. Иллюстрации прекрасны и, кажется, очень хорошо подобраны; но это избавило бы читателя от немалых хлопот, если бы название каждой было выгравировано под каждым отдельным рисунком. Несомненно, это привело бы гравера в бешенство, так как разрушило бы красоту таблицы. Я нисколько не удивлен, что такая статья отняла много времени. Я рад, что обошел весь этот предмет в «Происхождении», ибо я бы наделал там кучу ошибок. Вы очень ясно изложили и решили удивительную проблему. Несомненно, для большинства людей это будет сливками статьи; но я не уверен, что все ваши факты и рассуждения об изменчивости, а также о сегрегации полных и полуполных видов не являются на самом деле более ценной, или, по крайней мере, столь же ценной частью. Я никогда раньше не представлял себе этот процесс так ясно; чувствуешь себя присутствующим при сотворении новых форм. Я хотел бы, однако, чтобы вы немного больше распространились о спаривании сходных разновидностей; здесь, кажется, требуется более многочисленный корпус фактов. Затем, опять же, какое множество любопытных разнообразных наблюдений — например, о связанной половой и индивидуальной изменчивости: они когда-нибудь, если я буду жив, станут для меня сокровищем.

Что касается того, что миметическое сходство так распространено у насекомых, не думаете ли вы, что это может быть связано с их малым размером; они не могут защитить себя; они не могут спастись бегством, по крайней мере от птиц, поэтому они спасаются хитростью и обманом?

У меня есть одна серьезная критика, и она касается названия статьи; я не могу не думать, что вам следовало бы привлечь к нему особое внимание к миметическим сходствам. Ваша статья слишком хороша, чтобы быть широко оцененной толпой натуралистов без души; но, поверьте, она будет иметь ПРОДОЛЖИТЕЛЬНУЮ ценность, и я сердечно поздравляю вас с вашей первой великой работой. Вы обнаружите, я полагаю, что Уоллес полностью оценит ее. Как продвигается ваша книга? Не падайте духом. Книга — это нелегкий труд. Мне в последнее время стало лучше, и я много работаю, но здоровье мое очень посредственное. Как ваше здоровье? Поверьте мне, дорогой Бейтс,

Искренне ваш, Ч. ДАРВИН.

ГЛАВА 2.IV. — РАСПРОСТРАНЕНИЕ ЭВОЛЮЦИИ.

«ИЗМЕНЧИВОСТЬ ЖИВОТНЫХ И РАСТЕНИЙ»

1863-1866 гг.

[Его книга о животных и растениях в домашнем состоянии была главным занятием моего отца в 1863 году. Его дневник фиксирует продолжительность времени, затраченного на написание ее глав, и показывает темп, с которым он систематизировал и записывал для печати наблюдения и выводы нескольких лет.

Три главы во втором томе о наследственности, которые занимают 84 печатные страницы, были начаты в январе и закончены 1 апреля; пять глав о скрещивании, составляющие 106 страниц, были написаны за восемь недель, в то время как две главы об отборе, охватывающие 57 страниц, были начаты 16 июня и закончены 20 июля.

Работа не раз прерывалась из-за плохого здоровья, и в сентябре то, что оказалось началом шестимесячной болезни, вынудило его оставить дом ради водолечения в Малверне. Он вернулся в октябре и оставался больным и подавленным, несмотря на обнадеживающее мнение одного из самых жизнерадостных и искусных врачей того времени. Так он писал сэру Дж. Д. Гукеру в ноябре:—

«Д-р Бринтон был здесь (рекомендован Баском); он не верит, что мой мозг или сердце поражены первично, но я так неуклонно качусь вниз, что не могу не сомневаться, смогу ли я когда-нибудь снова хоть немного выбраться вверх. Если не смогу, достаточно, чтобы немного поработать, надеюсь, моя жизнь будет очень короткой, ибо лежать на диване весь день и ничего не делать, кроме как доставлять беспокойство лучшей и добрейшей из жен и хорошим дорогим детям, — это ужасно».

Незначительными работами в этом году были краткая статья в «Natural History Review» (N.S. vol. iii. page 115) под названием «О так называемом "слуховом мешке" у усоногих раков» и статья в «Журнале Геологического общества» (vol. xix) о «Толщине пампаской формации близ Буэнос-Айреса». Статья об усоногих раках была вызвана критикой немецкого натуралиста Крона (Крон заявил, что структуры, описанные моим отцом как яичники, на самом деле являются слюнными железами, а также что яйцевод идет вниз к отверстию, описанному в «Монографии об усоногих раках» как слуховой проход), и представляет некоторый интерес как иллюстрация готовности моего отца признать ошибку.

Что касается распространения веры в эволюцию, нельзя было еще сказать, что битва выиграна, но рост веры был, несомненно, быстрым. Так что, например, Чарльз Кингсли мог написать Ф. Д. Морису (Кингсли, «Жизнь», ii, стр. 171):

«Состояние научного ума самое любопытное; Дарвин побеждает повсюду и врывается, как поток, одной лишь силой истины и факта».

Г-н Гексли, как обычно, был активен в направлении и стимулировании растущей тенденции терпеть или принимать взгляды, изложенные в «Происхождении видов». Он прочитал серию лекций для рабочих в Горной школе в ноябре 1862 года. Они были напечатаны в 1863 году со стенографических записей г-на Мэя в виде шести маленьких синих книжек по цене 4 пенса каждая под названием «Наше знание причин органической природы». После публикации они были прочитаны с интересом моим отцом, который так отзывается о них в письме к сэру Дж. Д. Гукеру:—

«Я очень рад, что вам нравятся лекции Гексли. Я был очень поражен ими, особенно "Философией индукции". Я поссорился с ним за то, что он переоценивает стерильность и игнорирует случаи от Гертнера и Кельрейтера о стерильных разновидностях. Его геология неясна; и я несколько сомневаюсь насчет человеческого разума и языка. Но мне кажется, что это сделано ПРЕВОСХОДНО, и, как вы говорите, "О боже", по поводу похвалы "Происхождению". Я не могу не любить это, что заставляет меня немного стыдиться самого себя».

Мой отец восхищался ясностью изложения, проявленной в лекциях, и в следующем письме призывает их автора использовать свои способности на пользу студентов:]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Т. Г. ГЕКСЛИ. 5 ноября [1864 г.].

Я хочу сделать вам предложение, которое, вероятно, уже приходило вам в голову. — читала ваши лекции и закончила словами: «Я хочу, чтобы он написал книгу». Я ответил: «Он только что написал великую книгу о черепе». «Я не называю это книгой», — ответила она и добавила: «Я хочу что-то, что люди могут читать; он ведь так хорошо пишет». Теперь, с вашей легкостью письма и знаниями у вас под рукой, не думаете ли вы, что могли бы написать популярный трактат по зоологии? Конечно, это была бы некоторая трата времени, но меня более дюжины раз просили порекомендовать что-нибудь для начинающего, и я мог вспомнить только зоологию Карпентера. Я уверен, что яркий трактат принес бы реальную пользу науке, обучая натуралистов. Если бы вы держали портфель открытым пару лет и бросали туда листки бумаги, когда темы приходили вам в голову, у вас вскоре был бы скелет (а это, мне кажется, самое трудное), на который можно было бы наложить плоть и краски в вашей неподражаемой манере. Я верю, что такая книга могла бы иметь блестящий успех, но я не собирался так много писать об этом.

Передайте мой самый добрый привет миссис Гексли и скажите ей, что я просматривал «Еноха Ардена», и, зная, как она восхищается Теннисоном, я должен обратить ее внимание на две сладко-прелестные строки (стр. 105)...

... и он имел в виду, он сказал, что имел в виду, возможно, он имел в виду, или отчасти имел в виду, вам добра.

Такая жемчужина, как эта, достаточна, чтобы сделать меня снова молодым и полюбить поэзию с первозданным пылом.

Мой дорогой Гексли, с любовью ваш, Ч. ДАРВИН.

[В другом письме (январь 1865 г.) он возвращается к вышеупомянутому предложению, хотя в целом был решительно против того, чтобы люди науки отдавали написанию учебников или преподаванию время, которое иначе могло бы быть посвящено оригинальным исследованиям.

«Я знал, что у вас очень мало шансов найти время написать популярный трактат по зоологии, но вы едва ли не единственный человек, который мог бы это сделать. В то время я чувствовал, что для вас было бы почти грехом делать это, так как это, конечно, уничтожило бы некоторую оригинальную работу. С другой стороны, я иногда думаю, что общие и популярные трактаты почти так же важны для прогресса науки, как и оригинальная работа».

Серия писем продолжит историю 1863 года.]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Дж. Д. ГУКЕРУ. Даун, 3 января [1863 г.].

Мой дорогой Гукер,

Я горю от негодования и должен выплеснуть его... Я не мог уснуть до 3 часов прошлой ночью от негодования (Не принесло бы никакой пользы, если бы я стал вдаваться в дело, которое так сильно вызвало гнев моего отца. Это был вопрос литературной нечестности, в котором пострадал друг, но который никоим образом не затронул его самого.)...

Теперь о более приятных предметах; мы все были позабавлены вашей защитой коллекционирования марок и коллекционирования вообще... Но, клянусь Юпитером, я с трудом могу переварить взрослого мужчину, собирающего марки. Кто бы мог подумать, что вы будете собирать веджвудский фарфор! Но это совсем другое, как гравюры или картины. Мы выродившиеся потомки старого Джозайи У., ибо у нас в доме нет ни кусочка красивой посуды.

... Несмотря на очень приятную причину, которую вы приводите для того, чтобы мы не наслаждались отдыхом, а именно, что у нас нет пороков, это ужасная скука. Я пытался ради здоровья бездельничать, без успеха. Что мне теперь придется сделать, так это установить табличку в церкви Дауна, «Священной памяти и т. д.», и официально умереть, а затем публиковать книги «покойного Чарльза Дарвина», ибо я не могу понять, что со мной стало в последнее время; я всегда страдал от возбуждения при разговоре, но теперь это стало смехотворным. Я недавно говорил 1,5 часа (с перерывом на чай в одиночестве) с моим племянником, и мне было [плохо] пол ночи. Это страшное зло для себя и семьи.

Спокойной ночи. Всегда ваш. Ч. ДАРВИН.

[Следующее письмо сэру Юлиусу фон Хаасту (сэр Юлиус фон Хааст был немцем по рождению, но долгое время жил в Новой Зеландии. В 1862 году он был правительственным геологом провинции Кентербери) является примером сочувствия, которое он испытывал к распространению и росту науки в колониях. Это чувство выражалось не однажды, а часто присутствовало в его уме и часто находило выражение. Когда мы в Кембридже имели удовольствие принять сэра Ю. фон Хааста в наши ряды как доктора наук (июль 1886 г.), у меня была возможность услышать от него о живом удовольствии, которое это и другие письма моего отца доставили ему. Было приятно видеть, как сильно было впечатление, произведенное сердечным сочувствием моего отца — впечатление, которое, казалось, спустя более чем двадцать лет было таким же свежим, как и тогда, когда оно было впервые получено:]

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — ЮЛИУСУ ФОН ХААСТУ. Даун, 22 января [1863 г.].

Дорогой сэр,

Я искренне благодарю вас за то, что прислали мне ваш адрес и геологический отчет. (Адрес «Философскому институту Кентербери (Н.З.)». «Отчет» приведен в «Правительственном вестнике Новой Зеландии, провинция Кентербери», октябрь 1862 г.) Я редко в своей жизни читал что-либо более воодушевляющее и интересное, чем ваш адрес. Прогресс вашей колонии заставляет гордиться, и поистине восхитительно видеть научное учреждение, основанное в такой молодой нации. Благодарю вас за очень почетное упоминание моего «Происхождения видов». Вы легко поверите, как сильно я был заинтересован вашими поразительными фактами о древнем ледниковом периоде, и я полагаю, что мир можно было бы обыскать напрасно в поисках столь грандиозного проявления террас. У вас, действительно, благородное поле для научных исследований и открытий. Я был чрезвычайно заинтересован тем, что вы говорите о следах предполагаемых [живых] млекопитающих. Могу ли я попросить, если вам удастся обнаружить, что это за существа, оказать мне огромную любезность и сообщить? Возможно, они окажутся чем-то вроде зольнхофенского существа-птицы с длинным хвостом и пальцами, с когтями на крыльях! Могу упомянуть, что в Южной Америке, в совершенно необитаемых регионах, я обнаружил, что пружинные крысоловки, наживленные СЫРОМ, были очень успешны в ловле мелких млекопитающих. Я рискнул бы предложить вам побудить некоторых способных членов вашего учреждения ежегодно наблюдать за скоростью и способом распространения европейских сорняков и насекомых, и особенно наблюдать, КАКИЕ МЕСТНЫЕ РАСТЕНИЯ БОЛЬШЕ ВСЕГО ИСЧЕЗАЮТ; на этот последний пункт никогда не обращали внимания. Заменяют ли завезенные медоносные пчелы каких-либо других насекомых? и т. д. Все такие пункты, по моему мнению, являются большими desiderata в науке. Какое интересное открытие — останки доисторического человека!

Поверьте мне, дорогой сэр, с самым сердечным уважением и благодарностью, искренне ваш, ЧАРЛЬЗ ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — КАМИЛЛЮ ДАРЕСТУ. (Профессор Дарест — известный исследователь в области тератологии животных. В 1863 году он жил в Лилле, но с тех пор был призван в Париж. Мой отец проявлял особый интерес к работе Дареста по производству монстров, как имеющей отношение к причинам изменчивости.) Даун, 16 февраля [1863 г.].

Дорогой и уважаемый сэр,

Я искренне благодарю вас за ваше письмо и брошюру. Я слышал (кажется, в одной из книг М. Катрфажа) о вашей работе и очень хотел прочитать ее, но не знал, где ее найти. Вы не могли бы сделать мне более ценный подарок. Я только что вернулся домой и еще не читал вашу работу; когда прочитаю, если захочу задать какие-либо вопросы, я рискну побеспокоить вас. Ваше одобрение моей книги о видах чрезвычайно порадовало меня. Несколько натуралистов в Англии, Северной Америке и Германии заявили, что их мнения по этому вопросу в некоторой степени изменились, но, насколько мне известно, моя книга не произвела никакого эффекта во Франции, и это делает меня еще более благодарным за ваше очень любезное выражение одобрения. Пожалуйста, поверьте мне, дорогой сэр, с большим уважением,

Искренне ваш и обязанный, Ч. ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Дж. Д. ГУКЕРУ. Даун, 24 февраля [1863 г.].

Мой дорогой Гукер,

Я поражен вашей запиской, я не видел «Athenaeum» (В «Древности человека», первое издание, стр. 480, Лайель довольно сурово критиковал отчет Оуэна о различиях между человеческим и обезьяньим мозгом. Номер «Athenaeum», упомянутый здесь (1863, стр. 262), содержит ответ профессора Оуэна на критику Лайеля. Удивление, выраженное моим отцом, было вызвано возобновлением спора, который все считали закрытым. Проф. Гексли («Medical Times», 25 октября 1862 г., цитируется в «Месте человека в природе», стр. 117) говорил о «двух годах, в течение которых этот нелепый спор тянул свою утомительную длину». И это, несомненно, выражало очень общее чувство), но я послал за ним и, возможно, получу его завтра; и тогда скажу, что думаю.

Я прочитал книгу Лайеля. [«Древность человека»]. Вся определенность поразила меня как компиляция, но высшего класса, ибо по возможности факты были проверены на месте, что делает ее почти оригинальной работой. Главы о ледниковом периоде кажутся мне лучшими, а местами великолепными. Я едва ли мог судить о человеке, так как весь блеск новизны был полностью стерт. Но, безусловно, совокупность доказательств произвела очень поразительный эффект на мой ум. Глава, сравнивающая язык и изменения видов, кажется наиболее остроумной и интересной. Он проявил большое мастерство в выборе выдающихся моментов в аргументации за изменение видов; но я глубоко разочарован (я не имею в виду лично), обнаружив, что его робость мешает ему вынести какое-либо суждение... Из всех моих общений с ним я всегда должен думать, что он действительно полностью потерял веру в неизменность видов; и все же одно из его самых сильных предложений почти таково: «Если когда-либо (Курсив не Лайеля) будет сделано весьма вероятным, что виды изменяются путем изменчивости и естественного отбора» и т. д., и т. д. Я надеялся, что он направит публику настолько, насколько заходило его собственное убеждение... Одно меня радует в этом предмете, что он, кажется, ценит вашу работу. Несомненно, публика или ее часть может быть склонена думать, что, поскольку он уделяет нам больше места, чем Ламарку, он должен думать, что в наших взглядах что-то есть. Когда я читал главу о мозге, меня поразило, что если бы он открыто сказал, что верит в изменение видов и, как следствие, что человек произошел от какого-то обезьяноподобного животного, было бы очень уместно обсудить путем компиляции различия в самом важном органе, а именно в мозге. Как есть, глава кажется мне вставленной скорее через голову и плечи. Я не думаю (но тогда я так же предубежден, как Фальконер и Гексли, или даже больше), что это слишком сурово; мне показалось, что это сказано с судебной силой. Можно было бы, пожалуй, с правдой сказать, что он не имел права судить о предмете, о котором ничего не знает; но компиляторы должны делать это до определенной степени. (Вы знаете, что я ценю и высоко ставлю компиляторов, будучи сам одним из них!) Я принял ваши слова на веру и исписал очень много. Если я получу «Athenaeum» завтра, я добавлю свое впечатление о письме Оуэна.

... Лайели приедут сюда в воскресенье вечером и останутся до среды. Я боюсь этого, но должен сказать, как сильно я разочарован тем, что он не высказался о видах, и еще меньше о человеке. И самое смешное в том, что он думает, что действовал с мужеством мученика древности. Надеюсь, я преувеличил его робость, и буду ОСОБЕННО рад вашему мнению на этот счет. (По этому предмету мой отец писал сэру Джозефу Гукеру: «Сердечная благодарность за ваши глубоко интересные письма о Лайеле, Оуэне и Ко. Не могу сказать, как я рад слышать, что я не был несправедлив по вопросу о видах по отношению к Лайелю. Я боялся, что был неразумен».) Когда я получил его книгу, я пролистал страницы и увидел, что он обсудил предмет видов, и сказал, что я думал, что он сделает больше для обращения публики, чем все мы вместе взятые, и теперь (что делает дело хуже для меня) я должен, по честности, взять свои слова назад. Я хотел бы, чтобы он не сказал ни слова по этому предмету.

СРЕДА УТРО:

Я прочитал «Athenaeum». Я не думаю, что Лайель будет так сильно раздражен, как вы ожидаете. Заключительное предложение, несомненно, очень жалящее. Никто, кроме хорошего анатома, не мог бы распутать письмо Оуэна; по крайней мере, это совершенно выше моего понимания.

... Память Лайеля подводит его, когда он говорит, что все анатомы были поражены статьей Оуэна («О характеристиках и т. д. класса млекопитающих». «Журнал Линнеевского общества», ii, 1858 г.); ее часто цитировали с одобрением. Я ХОРОШО помню восхищение Лайеля этой новой классификацией! (Не повторяйте этого.) Я помню это, потому что, хотя я ничего не знал о мозге, я чувствовал убеждение, что классификация, основанная таким образом на одном признаке, развалится, и мне казалось большой ошибкой не отделить более полно сумчатых...

Какое проклятое зло, что должны быть все эти ссоры внутри того, что должно быть мирными царствами науки. Я перейду к своему нынешнему предмету наследственности и забуду обо всем этом на время. Прощайте, мой дорогой старый друг,

Ч. ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — АСЕ ГРЕЮ. Даун, 23 февраля [1863 г.].

... Если у вас будет время почитать, вас заинтересуют части книги Лайеля о человеке; но я боюсь, что лучшая часть, о ледниковом периоде, может быть слишком геологической для кого-либо, кроме профессионального геолога. Он цитирует вас в конце с удовольствием. Кстати, он сказал мне на днях, как некоторые были довольны, услышав, что могут приобрести вашу брошюру. «Parthenon» также говорит о ней как о самом способном вкладе в литературу по этому предмету. Меня радует, когда я вижу, что вашу работу ценят.

Лайели приедут сюда через неделю, и я буду ворчать на его чрезмерную осторожность... Публика может вполне сказать: если такой человек не смеет или не хочет высказать свое мнение, как можем мы, невежественные, составить хоть догадку по этому предмету? Лайель был доволен, когда я сказал ему недавно, что вы думали, что язык может быть использован как отличная иллюстрация происхождения видов; вы увидите, что у него есть ПРЕВОСХОДНАЯ глава об этом...

Я прочитал отличную лекцию Кэрнса (проф. Дж. Э. Кэрнс, «Рабовладельческая власть и т. д.: попытка объяснить реальные проблемы, вовлеченные в американский конфликт», 1862 г.), которая так хорошо показывает, как ваш спор возник из рабства. Это заставило меня на время искренне желать победы Северу; но я никогда не мог, хотя и пытался, все время не думать о том, как нас будут запугивать и втягивать в войну вы, когда вы будете торжествовать. Но я действительно считаю ужасным, что Юг с его проклятым рабством должен торжествовать и распространять зло. Я думаю, если бы у меня была власть, которой, слава Богу, у меня нет, я позволил бы вам завоевать пограничные штаты и все к западу от Миссисипи, а затем заставил бы вас признать хлопковые штаты. Ибо не начинаете ли вы теперь сомневаться, сможете ли вы завоевать и удержать их? Я обрушил на вас длинную тираду.

«Таймс» становится более отвратительной (но это слишком слабое слово), чем когда-либо. Моя добрая жена хочет отказаться от нее, но я говорю ей, что это такая степень героизма, на которую способна только женщина. Отказаться от «Кровавой старой "Таймс"», как называл ее Коббет, значило бы отказаться от еды, питья и воздуха. Прощайте, мой дорогой Грей,

Искренне ваш, Ч. ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Ч. ЛАЙЕЛЮ. Даун, 6 марта [1863 г.].

... Я был, конечно, глубоко заинтересован вашей книгой. [«Древность человека»]. У меня почти нет замечаний, стоящих того, чтобы их посылать, но я немного попишу о том, что меня больше всего заинтересовало. Но я сначала выскажу то, что ненавижу говорить, а именно, что я был сильно разочарован тем, что вы не вынесли суждения и не высказались прямо о том, что вы думаете о происхождении видов. Я был бы доволен, если бы вы смело сказали, что виды не были отдельно сотворены, и посеяли столько сомнений, сколько хотите, о том, насколько достаточны изменчивость и естественный отбор. Я надеюсь, что ошибаюсь (и из того, что вы говорите о Уэвелле, кажется, что так оно и есть), но я не вижу, как ваши главы могут принести больше пользы, чем необычайно способный обзор. Я думаю, «Parthenon» прав, что вы оставите публику в тумане. Несомненно, они могут сделать вывод, что, поскольку вы уделяете больше места мне, Уоллесу и Гукеру, чем Ламарку, вы думаете о нас больше. Но я всегда думал, что ваше суждение стало бы эпохой в этом предмете. Все это для меня позади, и я буду думать только о том восхитительном мастерстве, с которым вы выбрали поразительные моменты и объяснили их. Никакая похвала не может быть слишком сильной, по моему мнению, для неподражаемой главы о языке в сравнении с видами.

(После размышлений о внезапном появлении особей, значительно превосходящих средний уровень человеческого рода, Лайель спрашивает, не могли ли такие скачки вверх по шкале интеллекта «преодолеть одним прыжком пространство, которое отделяло высшую стадию непрогрессивного интеллекта низших животных от первой и низшей формы совершенствующегося разума, проявляемого человеком».) стр. 505 — Предложение вверху страницы заставляет меня стонать...

Я знаю, вы простите меня за то, что я пишу с полной свободой, ибо вы должны знать, как глубоко я уважаю вас как моего старого почтенного наставника и учителя. Я сердечно надеюсь и ожидаю, что ваша книга будет иметь гигантский тираж и может принести во многих отношениях столько пользы, сколько должна. Я устал, так что больше не буду. Я написал так кратко, что вам придется угадывать мой смысл. Боюсь, мои замечания едва ли стоят того, чтобы их посылать. Прощайте, с самым добрым приветом леди Лайель.

Всегда ваш, Ч. ДАРВИН.

[Г-н Гексли процитировал (т. i, стр. 546) некоторые отрывки из писем Лайеля, которые показывают его состояние ума в это время. Следующий отрывок из письма от 11 марта моему отцу также представляет большой интерес:—

«Мои чувства, однако, больше, чем какие-либо мысли о политике или целесообразности, мешают мне догматизировать относительно происхождения человека от животных, что, хотя я готов принять это, отнимает много очарования у моих размышлений о прошлом, относящихся к таким вопросам... Но вы должны быть довольны, так как я приведу к вам сотни тех, кто, если бы я рассматривал этот вопрос более догматично, восстали бы».

CHARLES DARWIN TO C. LYELL. Down, 12 [March, 1863].

Мой дорогой Лайель,

Я благодарю вас за ваше очень интересное и доброе, я могу сказать, очаровательное письмо. Я боялся, что вы могли немного обидеться на меня. Я знаю, некоторые люди обиделись бы. У меня почти нет больше критики, во всяком случае, стоящей того, чтобы писать. Но я могу упомянуть, что я почувствовал небольшое удивление, что старый Б. де Перт (1788-1868. См. сноску ниже.) не был упомянут более почетно. Я предложил бы, не могли бы вы опустить некоторые ссылки на «Принципы»; одна для настоящего студента так же хороша, как сотня, и это довольно раздражает, и дает ощущение неполноты обычному читателю, когда его часто отсылают к другим книгам. Поскольку вы говорите, что зашли так далеко, как верите, в вопросе о видах, мне нечего сказать; но я должен быть убежден, что временами, судя по разговорам, выражениям, письмам и т. д., вы так же полностью отказались от веры в неизменность специфических форм, как и я. Я все еще должен думать, что ясное выражение от вас, ЕСЛИ БЫ ВЫ МОГЛИ ДАТЬ ЕГО, было бы мощным для публики, и тем более, что вы ранее придерживались противоположных мнений. Чем больше я работаю, тем больше удовлетворяюсь изменчивостью и естественным отбором, но эту часть дела я рассматриваю как менее важную, хотя и более интересную для меня лично. Поскольку вы просите критики на этот счет (и поверьте мне, что я не сделал бы их, если бы меня не просили), я могу уточнить (стр. 412, 413), что такие слова, как «г-н Д. трудится, чтобы показать», «считается автором проливающим свет», заставили бы обычного читателя подумать, что вы сами вовсе не согласны, а просто считаете справедливым высказать мое мнение. Наконец, вы неоднократно ссылаетесь на мой взгляд как на модификацию доктрины Ламарка о развитии и прогрессии. Если это ваше обдуманное мнение, то нечего сказать, но мне это не кажется так. Платон, Бюффон, мой дед до Ламарка и другие выдвигали ОЧЕВИДНЫЕ взгляды, что если виды не были сотворены отдельно, они должны были произойти от других видов, и я не вижу ничего общего между «Происхождением» и Ламарком. Я верю, что такой способ постановки вопроса очень вреден для его принятия, так как он подразумевает необходимую прогрессию и тесно связывает взгляды Уоллеса и мои с тем, что я считаю, после двух внимательных прочтений, жалкой книгой, и той, из которой (я хорошо помню свое удивление) я ничего не извлек. Но я знаю, что вы ставите ее выше, что любопытно, так как она нисколько не поколебала вашу веру. Но довольно, и более чем довольно. Пожалуйста, помните, что вы сами на себя все это навлекли!!!

Мне очень жаль слышать о «рекламации» Фальконера. («Фальконер, на которого я ссылался чаще, чем на любого другого автора, говорит, что я не воздал должное той роли, которую он сыграл в реанимации пещерного вопроса, и говорит, что он выступит с отдельной статьей, чтобы доказать это. Я предложил изменить что-либо в новом издании, но он отказался. — Ч. Лайель — Ч. Дарвину, 11 марта 1863 г.; «Жизнь» Лайеля, т. ii, стр. 364.) Я ненавижу само это слово и искренне привязан к нему.

Вы когда-нибудь читали что-нибудь более жалкое, чем обзоры «Athenaeum» на вас и особенно на Гексли («Место человека в природе», 1863 г.). Ваша ЦЕЛЬ — сделать человека древним, а ЦЕЛЬ Гексли — унизить его. Жалкий писатель не имеет ни малейшего представления о том, что означает открытие научной истины. Как великолепны некоторые страницы у Гексли, но я боюсь, что книга не будет популярной...

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Дж. Д. ГУКЕРУ. Даун [13 марта 1863 г.].

Я должен был поблагодарить вас раньше за «Athenaeum» и очень приятную предыдущую записку, но я был занят и не совсем комфортно себя чувствовал из-за частого неприятного ощущения полноты, легкой боли и покалывания в области сердца. Но так как у меня нет других симптомов болезни сердца, я не предполагаю, что оно поражено... Я получил очень доброе и восхитительно откровенное письмо от Лайеля, который говорит, что высказался настолько, насколько верит. Я не сомневаюсь, что его вера изменила ему, когда он писал, ибо я уверен, что временами он верил в Сотворение не больше, чем вы или я. Я немного поворчал в своем ответе ему на то, что он ВСЕГДА классифицирует мою работу как модификацию Ламарка, что она не более, чем любой автор, который не верил в неизменность видов, а верил в происхождение. Мне очень жаль слышать от Лайеля, что Фальконер собирается опубликовать формальную рекламацию своих собственных претензий...

Жестоко думать об этом, но мы должны ехать в Малверн в середине апреля; это разорение для меня. (Он поехал в Хартфилд в Сассексе 27 апреля, а в Малверн осенью.)...

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Ч. ЛАЙЕЛЮ. Даун, 17 марта [1863 г.].

Мой дорогой Лайель,

Я был очень заинтересован вашими письмами и вложением и искренне благодарю вас за то, что уделили мне так много времени, когда вы, должно быть, так заняты. Какое любопытное письмо от Б. де П. [Буше де Перта]. Он кажется совершенно удовлетворенным и должен быть очень любезным человеком. Я кое-что знаю о его ошибках и смотрел его книгу много лет назад, и мне стыдно думать, что я заключил, что все это чушь! И все же он сделал для человека нечто похожее на то, что Агассис сделал для ледников. (В своих «Кельтских древностях» (1847) Буше де Перт описал кремневые орудия, найденные в Абвиле вместе с костями носорога, гиены и т. д. «Но научный мир не верил утверждению, что произведения искусства, какими бы грубыми они ни были, встречались в нетронутых слоях такой древности». («Древность человека», первое издание, стр. 95).)

Я не могу сказать, что согласен с Гукером насчет того, что публике не нравится, когда ей говорят, к какому выводу прийти, ЕСЛИ ЭТО ИСХОДИТ ОТ ЧЕЛОВЕКА В ВАШЕМ ПОЛОЖЕНИИ. Но я сердечно сожалею, что был вынужден высказать жалобы, или что-то очень похожее на жалобы, на то, как вы обошлись с предметом, и еще больше — что-либо о себе. Я постоянно СТАРАЮСЬ никогда не забывать свое твердое убеждение, что никто не может судить о своей собственной работе. Что касается Ламарка, поскольку у вас есть такой человек, как Гроув, вы торжествуете; не то чтобы я мог изменить свое мнение, что для меня это была абсолютно бесполезная книга. Возможно, это было связано с тем, что я всегда искал в книгах факты, возможно, из-за знания более ранних и идентично тех же спекуляций моего деда. Я только добавлю, что если я могу проанализировать свои собственные чувства (очень сомнительный процесс), то почти так же ради вас, как и ради себя, я так сильно желаю, чтобы ваше состояние веры позволило вам смело и отчетливо сказать, что виды не были сотворены отдельно. Я обычно рассказывал вам о прогрессе мнений, как я слышал, по вопросу о видах. Первоклассный немецкий натуралист (несомненно, Геккель, чья монография о радиоляриях была опубликована в 1862 году. В том же году профессор В. Прейер из Йены опубликовал диссертацию об Alca impennis, которая была одной из первых специальных работ на основе «Происхождения видов») (я теперь забыл имя!), который недавно опубликовал грандиозный фолиант, высказался в полной мере о «Происхождении». Декандоль в очень хорошей статье об «Дубах», по мнению Асы Грея, заходит так же далеко, как и он сам; но Декандоль, написав мне, говорит МЫ, «мы думаем то и это»; так что я делаю вывод, что он действительно заходит в полной мере вместе со мной, и рассказывает мне о хорошем французском ботаническом палеонтологе (имя забыто) (маркиз де Сапорта), который пишет Декандолю, что он уверен, что мои взгляды в конечном итоге возобладают. Но я не собирался писать все это. Это удовлетворяет меня конечными результатами, но этот результат, я начинаю видеть, займет две или три жизни. Энтомологов достаточно, чтобы задержать предмет на полвека. Я действительно сочувствую вам, что приходится балансировать претензии стольких жаждущих внимания претендентов; совершенно невозможно удовлетворить всех... Конечно, я был поражен полной и должной честью, которую вы оказали Фальконеру. Я только что получил записку от Гукера... Я сердечно рад, что вы сделали его таким заметным; он такой честный, такой откровенный и такой скромный...

Я прочитал —. Я не мог найти ничего, за что можно было бы ухватиться, что в одном смысле меня очень радует, так как я ненавидел бы споры; но в другом смысле я очень сожалею, так как я жажду быть в одной лодке со всеми моими друзьями... Я сердечно рад, что книга так хорошо расходится.

Всегда ваш, Ч. ДАРВИН.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Дж. Д. ГУКЕРУ. Даун [29 марта 1863 г.].

... Большое спасибо за «Athenaeum», полученный сегодня утром, и который будет возвращен завтра утром. Кто бы мог подумать, что старый глупый «Athenaeum» примется за трансцендентальную философию в стиле Окена, написанную в стиле Оуэна! (Это относится к обзору «Введения в изучение фораминифер» д-ра Карпентера, который появился в «Athenaeum» от 28 марта 1863 г. (стр. 417). Рецензент нападает на взгляды д-ра Карпентера, поскольку они поддерживают доктрину происхождения; и он отстаивает самозарождение (гетерогению) вместо того, во что д-р Карпентер, вполне естественно, верил, а именно в генетическую связь живых и вымерших фораминифер. В следующем номере есть письмо д-ра Карпентера, которое в основном состоит из протеста против несколько презрительной классификации рецензентом д-ра Карпентера и моего отца как ученика и учителя. В ходе письма д-р Карпентер говорит — стр. 461:—

«Под влиянием своего предвзятого мнения, что я принял г-на Дарвина как своего учителя, а его гипотезу как свое руководство, ваш рецензент представляет меня слепым к значению общего факта, изложенного мною, что "не было никакого прогресса в типе фораминифер от палеозойского периода до настоящего времени". Если бы не такое предвзятое мнение, он признал бы в этом утверждении выражение моего убеждения, что нынешнее состояние научных доказательств, вместо того чтобы санкционировать идею о том, что потомки примитивного типа или типов фораминифер могут когда-либо подняться до более высокого уровня, оправдывает АНТИ-ДАРВИНОВСКОЕ влияние, что, как бы широко они ни расходились друг с другом и со своими оригиналами, ОНИ ВСЕ ЕЩЕ ОСТАЮТСЯ ФОРАМИНИФЕРАМИ»)... Пройдет некоторое время, прежде чем мы увидим «слизь, протоплазму и т. д.», порождающих новое животное. (По этому же предмету мой отец писал в 1871 году: «Часто говорят, что все условия для первого производства живого организма присутствуют сейчас, которые могли бы когда-либо присутствовать. Но если (и о! какой большой если!) мы могли бы представить в каком-нибудь теплом маленьком пруду, со всеми видами аммиака и фосфорных солей, светом, теплом, электричеством и т. д., что белковое соединение было химически сформировано, готовое подвергнуться еще более сложным изменениям, в настоящее время такое вещество было бы мгновенно поглощено или абсорбировано, чего не было бы до того, как были сформированы живые существа».) Но я давно сожалею, что поддался общественному мнению и использовал пятикратный термин сотворения (Это относится к отрывку, в котором рецензент книг д-ра Карпентера говорит об «операции силы» или «стечении сил, которые теперь не имеют места в природе», как о «творческой силе, на самом деле, которую Дарвин мог выразить только в пятикратных терминах как первобытную форму, "в которую жизнь была впервые вдохнута"». Концепция выражения творческой силы как первобытной формы принадлежит рецензенту), под которым я на самом деле имел в виду «появился» в результате какого-то совершенно неизвестного процесса. Это просто чушь, думать в настоящее время о происхождении жизни; можно с таким же успехом думать о происхождении материи.

ЧАРЛЬЗ ДАРВИН — Дж. Д. ГУКЕРУ. Даун, пятница вечер [17 апреля 1863 г.].

Мой дорогой Гукер,

Я узнал от Оливера, что вы сейчас в Кью, и поэтому собираюсь развлечь себя тем, что немного попишу. Надеюсь, вы получили огромное удовольствие от своей поездки. Я никогда в жизни не видел ничего подобного весенним цветам в этом году. Сколько интересных вещей было опубликовано в последнее время. Мне чрезвычайно понравилась ваша рецензия на Декандоля. Какая ужасно суровая статья у Фальконера о Лайеле («Атенеум», 4 апреля 1863 г., стр. 459. Автор утверждает, что справедливость не была соблюдена ни по отношению к нему самому, ни по отношению к мистеру Прествичу — что Лайель не прояснил, что именно их оригинальная работа предоставила определенный материал для «Древности человека». Фальконер пытается провести несправедливое различие между «философом» (здесь использовано как вежливое слово для обозначения компилятора), таким как сэр Чарльз Лайель, и оригинальными наблюдателями, по-видимому, такими как он сам и мистер Прествич. Ответ Лайеля был опубликован в «Атенеуме» 18 апреля 1863 г. Следует упомянуть, что письмо мистера Прествича («Атенеум», стр. 555), которое стало частью полемики, хотя и носило характер рекламации, было написано в совершенно ином духе и тоне, нежели письмо доктора Фальконера.); я очень сожалею об этом; я думаю, что Фальконер со своей стороны не воздает должное старым Пертесу и Шмерлингу... Мне будет очень любопытно посмотреть, как он [Лайель] ответит на это завтра. (Я был вынужден некоторое время выписывать «Атенеум».) Я очень сожалею, что Фальконер написал так злобно, даже если в его обвинениях есть доля правды; я был несколько разочарован письмом Карпентера, никто не мог бы дать лучший ответ, но главная цель его письма, как мне кажется, состоит в том, чтобы показать, что, хотя он и соприкоснулся со смолой, он не осквернился. Никто бы не подумал, что он зашел так далеко, чтобы поверить, будто все птицы произошли от одного предка. Я написал письмо в «Атенеум» («Атенеум», 1863 г., стр. 554: «Взгляд, представленный мной на происхождение или деривацию видов, каковы бы ни были его слабости, связывает (как чистосердечно признали некоторые из его оппонентов, такие как Пикте, Бронн и др.) понятной нитью рассуждения множество фактов: таких как формирование домашних пород путем отбора, осуществляемого человеком, — классификация и родство всех органических существ, — бесчисленные градации в строении и инстинктах, — сходство рисунка кисти, крыла или ласта у животных одного и того же большого класса, — существование органов, ставших рудиментарными из-за бездействия, — сходство эмбриона рептилии, птицы и млекопитающего с сохранением следов аппарата, приспособленного для водного дыхания; сохранение у молодого теленка резцов на верхней челюсти и т. д. — распространение животных и растений и их взаимное родство в пределах одного и того же региона, — их общая геологическая последовательность и близкое родство ископаемых в тесно следующих друг за другом формациях и в пределах одной и той же страны; вымершие сумчатые, предшествовавшие живым сумчатым в Австралии, и броненосцеподобные животные, предшествовавшие и породившие броненосцев в Южной Америке, — и многие другие явления, такие как постепенное вымирание старых форм и их постепенная замена новыми формами, лучше приспособленными к их новым условиям в борьбе за жизнь. Когда сторонник гетерогении сможет таким образом связать обширные классы фактов, и только тогда, у него будут уважительные и терпеливые слушатели.») (это первый и последний раз, когда я пойду на такой шаг), чтобы под прикрытием нападок на гетерогению сказать слово в свою защиту. Мое письмо должно появиться на следующей недеье, так говорит редактор; и я намерен процитировать предложение Лайеля (см. следующее письмо) из его второго издания, руководствуясь принципом: если уж хвалишь себя, то лучше делать это достойно...