«Жизнь и переписка Дэвида Юма, том 2»

А. Мюррей.

«Когда будете отвечать на приложенное письмо, прошу вас, сделайте это по-английски, поскольку дама в совершенстве владеет этим языком».

Письмо, пересланное Юму, было следующего содержания:

Мадам де Буффле — Юму.

(Перевод.)

Долгое время, сударь, я боролась с противоречивыми чувствами. Восхищение, которое пробудил во мне ваш возвышенный труд, и уважение, которое он внушил мне к вашей личности, вашим талантам и вашей добродетели, часто вызывали желание написать вам, чтобы выразить те чувства, которыми я так глубоко проникнута.

С другой стороны, принимая во внимание, сколь малой ценностью для вас может обладать мое мнение, отсутствие у вас личного знакомства со мной, а также сдержанность и даже скрытность, подобающие моему полу, я боюсь, что меня обвинят в самонадеянности и в том, что я выставляю себя напоказ, к собственному невыгодному положению, перед человеком, чье доброе мнение я всегда буду считать самым лестным и самым драгоценным из благ. Тем не менее, хотя размышления, которые я сделала на этот счет, казались весьма весомыми, непреодолимое влечение сделало их тщетными; и я прихожу, чтобы добавить себя к тысяче других примеров, подтверждающих истинность того замечания, которое я прочла в вашей «Истории дома Стюартов»: «Взгляды людей на вещи являются результатом одного лишь их разумения: их поведение регулируется их разумением, их характером и их страстями». Таким образом, когда мой разум говорит мне, что я должна хранить молчание, мой энтузиазм не позволяет мне прислушиваться к его голосу.

Хотя я женщина и не самого преклонного возраста, несмотря на рассеянность, сопутствующую жизни, которую ведут в этой стране, я всегда любила читать, и найдется немного хороших книг на любом языке или любого рода, которые я бы не прочла — в оригинале или в переводе; и я могу заверить вас, сударь, с искренностью, которая не подлежит сомнению, что я не нашла ни одной, которая, по моему суждению, объединяла бы в себе столько совершенств, как ваша. Я не знаю слов, способных выразить то, что я чувствовала при чтении этого труда. Я была взволнована, потрясена: и эмоция, которую он вызвал во мне, в некоторой мере болезненна своей продолжительностью. Он возвышает душу; он наполняет сердце чувствами человечности и благожелательности; он просвещает интеллект, показывая, что истинное счастье тесно связано с добродетелью; и открывает, в том же свете, какова цель, и единственная цель, каждого разумного существа. Посреди бедствий, которые со всех сторон окружали Карла I, мы видим, как мир и безопасность сияют своим блеском и сопровождают его на эшафот; в то время как тревога и раскаяние, неразлучные спутники преступления, следуют по стопам Кромвеля даже к трону.

Ваша книга также учит тому, как легко злоупотребить даже лучшими вещами; и размышления, сделанные на этот счет, должны усилить нашу осторожность и недоверие к самим себе. Она воодушевляет благородным соревнованием; она внушает любовь к свободе; и учит в то же время подчинению правительству, при котором мы обязаны жить. Одним словом, это terra fecunda морали и наставлений, представленных в столь ярких красках, что нам кажется, будто мы видим их впервые.

Ясность, величие, трогательная простота вашего стиля восхищают меня. Его красоты столь поразительны, что, несмотря на мое незнание английского языка, они не могут ускользнуть от меня. Вы, сударь, восхитительный живописец: ваши картины обладают грацией, естественностью, энергией, которые превосходят даже то, что может изобразить воображение.

Но как я смогу выразить эффект, произведенный на меня вашей божественной беспристрастностью? Я хотела бы обладать в этом случае вашим собственным красноречием, чтобы выразить свою мысль! По правде говоря, я верила, что передо мной труд некоего небесного существа, свободного от человеческих страстей, которое ради блага рода человеческого соизволило описать события этих последних времен.

Я осмелюсь лишь добавить, что во всем, что выходит из-под вашего пера, вы проявляете себя как совершенный философ, государственный деятель, историк, полный гения, просвещенный политик, истинный патриот. Все эти возвышенные качества настолько выше разумения женщины, что мне подобает сказать об этом немного; и я уже очень нуждаюсь в вашем снисхождении за проступки, которые я совершила против осмотрительности и приличия из-за избытка моего почтения к вашим достоинствам. Я прошу вас об этом, сударь, и в то же время — о величайшей тайне. Шаг, который я сделала, довольно необычен. Я боюсь, что это может навлечь осуждение: и я была бы огорчена, если бы чувство, которое принудило меня к этому, было понято превратно.

Имею честь быть, сударь, вашей покорнейшей и послушнейшей слугой,

Ипполит де Сожон, графиня де Буффле.

Мне говорят, сударь, что у вас есть намерение приехать во Францию — в Париж. Я искренне желаю, чтобы вы осуществили это решение и чтобы я могла помочь сделать ваше пребывание приятным.

Paris, 15th March, 1761.[97:1]

Юм должен был бы быть существом более чем смертным, каким его описывает его новая подруга, если бы он устоял перед таким призывом; и он ответил следующим образом:—

Юм — графине де Буффле.

Эдинбург, 15 мая 1761 г.

Мадам, — Вашей светлости нетрудно представить, какое удовольствие я получил от письма, которым вы меня так неожиданно удостоили, и в какие приятные видения тщеславия я погрузился по этому случаю. Я заключил, и, как мне показалось, с уверенностью, что человек, который сам может так хорошо писать, безусловно, должен быть хорошим судьей писательского мастерства других; и что автор, который смог доставить удовольствие даме вашего положения, воспитанной при дворе Франции и знакомой со всем изящным и светским, может обоснованно претендовать на некоторую степень достоинства и может позволить себе занять место выше посредственных историков. Но, мадам, справедливо, чтобы я, который претендовал в столь долгой работе на то, чтобы воздать должное всем сторонам и лицам, воздал должное и самому себе; и не питал свое тщеславие химерами, которые, как я осознаю в свои более спокойные моменты, не могут иметь основания в разуме. Когда я имел удовольствие провести некоторое время во Франции, я получил приятный опыт вежливого гостеприимства, которым отличается ваша нация; и теперь я обнаруживаю, что такое же благосклонное снисхождение проявилось в суждении вашей светлости о моих сочинениях. И, возможно, ваше уважение к полной беспристрастности, к которой я стремлюсь и которая, по правде говоря, столь необычна для английских историков, заставило вашу светлость не заметить многие недостатки, в которые меня вверг недостаток искусства или гения.

В этом отношении, мадам, я должен признать, что склонен принимать ваши любезности в их полном объеме и надеяться, что я не слишком отступил от своих намерений. Дух фракционности, который преобладает в этой стране и который является естественным спутником гражданской свободы, доводит все до крайностей как с одной, так и с другой стороны; и я имею удовлетворение обнаружить, что мое сочинение попеременно вызывало недовольство обеих партий. Я не мог разумно надеяться угодить обоим: такой успех невозможен по самой природе вещей; и после одобрения вашей светлости, которая как иностранка неизбежно должна быть беспристрастным судьей, я всегда буду считать гнев обеих сторон вернейшим поручительством моей беспристрастности.

Поскольку я обнаружил, что вы любите проводить свои досужие часы за чтением истории, я осмелюсь рекомендовать вашей светлости недавний труд этого рода, написанный моим другом и соотечественником, доктором Робертсоном, который встретил высочайшее одобрение всех хороших судей.

Это «История Шотландии» во времена несчастной королевы Марии; она написана в элегантной, приятной и интересной манере и, осмелюсь сказать, далеко превосходит любое сочинение такого рода, появившееся на английском языке. Недостатки этой принцессы не прикрыты; но ее исключительная катастрофа представлена поистине прискорбной и трагической; и читатель не может удержаться от слез, сочувствуя ее судьбе, в то же время осуждая ее поведение. Мало найдется исторических произведений, где и предмет, и исполнение казались бы столь удачными.

Нам теперь дается некоторая надежда, что эта жалкая война между двумя нациями близится к концу и что прежние отношения между ними будут вновь возобновлены. Если это счастливое событие произойдет, я питал надежды, что мои дела позволят мне совершить поездку в Париж; и любезное предложение, которое вы изволили сделать мне, позволив мне засвидетельствовать вам свое почтение, станет новым и очень мощным стимулом, чтобы заставить меня ускорить исполнение моего намерения.

Но я предупреждаю вашу светлость, что по многим причинам буду нуждаться в вашем снисхождении. Я провел несколько лет во Франции в ранней юности; но я жил в провинциальном городе, где пользовался преимуществами досуга для занятий и возможностью изучать язык: то, что я выучил несовершенно, я боюсь, долгое неиспользование заставило меня забыть. Я заржавел среди книг и занятий; был мало вовлечен в активные и не слишком — в приятные сцены жизни; и более привычен к избранному обществу, чем к общим компаниям.

Но все эти недостатки, и гораздо большие, будут с избытком компенсированы честью покровительства вашей светлости; и я надеюсь, что мое глубокое чувство ваших любезных одолжений сделает меня не совсем недостойным его.

Имею честь быть, с величайшим уважением, мадам, вашей светлости покорнейшим и покорнейшим слугой.

В ответ мадам де Буффле повторяет свои комплименты, ручается в своей искренности и, если Юм выполнит свое намерение посетить Францию, предлагает ему воспользоваться ее апартаментами, говоря, что если он примет это предложение, это будет для нее бесконечным одолжением; если он откажется, она будет огорчена, но не обижена. Она представит его своему кругу друзей и сделает все, что может способствовать тому, чтобы сделать его визит приятным. В ответ на это Юм обнаруживает, что воинственный аспект дел помешает ему в настоящее время наслаждаться обществом «персоны, столь прославленной своими достоинствами всеми, кто имеет хоть какое-то знание о дворе Франции».

Похвала мистера Мюррея знанию мадам де Буффле английского языка была не напрасной; как показывают следующее короткое письмо и другое, более длинное, которое будет найдено несколькими страницами далее. При нескольких неточностях они представляют собой весьма примечательный пример идиоматического знакомства с нашим языком.

«Я получила, сударь, неизвестной рукой продолжение вашего восхитительного труда. Возможно, немного гордости, столь обычной для моего пола, но гораздо больше желание заключить обязательство с человеком вашего достоинства и получить от него столь ценное одолжение, убедили меня, что я обязана вам этим. Естественно склонять наши мысли к тому, что наиболее выгодно для нас, как бы высоко это ни было. Ошибка была бы только в том, чтобы верить, что мы этого заслуживаем. Тогда, сударь, я думаю, что, желая такого доказательства вашей доброты и признаваясь в то же время, что не имею права претендовать на него, я доказываю свое справедливое мнение о том и другом. Я, сударь, ваша покорная слуга».

«Париж, 29 мая 1762 г.»

На это Юм, заметив с остроумной любезностью, что фея, сильф или добрый гений, знающий его сокровенные мысли, должны были опередить его, отправив копию его «Истории», продолжает: — «Но, мадам, что за новое чудо представляет мне ваше письмо? Я не только нахожу даму, которая в расцвете красоты и на пике репутации может отстраниться от удовольствий веселого двора и найти досуг для занятий науками; но и соизволяет поддерживать переписку с литератором в отдаленной стране и вознаграждать его труды признанием, самым приятным из всех других для человека, имеющего хоть искру благородных чувств или вкус к истинной славе. Помимо этих необычных обстоятельств, я нахожу даму, которая без каких-либо иных преимуществ, кроме собственных талантов, сделала себя хозяйкой языка, обычно считающегося очень трудным для иностранцев, и владеет им в такой степени, что это могло бы вызвать зависть у нас, сделавших его изучение и совершенствование делом всей нашей жизни».

«Я не могу не поздравить свою страну с этим случаем, который отмечает прогресс, достигнутый ее литературой и репутацией в зарубежных странах».

Почти одновременно с графиней де Буффле на сцене появляется человек, с которым мы в дальнейшем будем иметь много дел, — Жан-Жак Руссо. Он жил под покровительством маршала де Люксембурга в знаменитом скиту близ замка Монморанси, когда опубликовал своего «Эмиля». Несмотря на высокую поддержку, гнев духовенства возобладал; и был издан приказ о его аресте (prise de corps). Похоже, что в те странные времена нетерпимости и неверия не было бы причин для удивления, если бы разбирательство закончилось смертным приговором. С помощью своих друзей, Люксембургов и Шуазелей, Руссо бежал из королевства. В этом случае он, по-видимому, был основательно напуган; и его поведение было вызвано ни показным, ни извращенным недовольством. Его первым местом убежища был Невшатель, один из швейцарских кантонов, суверенитет над которым принадлежал дому Бранденбургов. Таким образом, Руссо на время стал одним из прославленных литераторов под покровительством Фридриха Великого, хотя и вдали от его философской столицы.

Он, однако, взывал к более теплому сердцу, чем когда-либо билось в груди победителя при Праге. Изгнанный граф-маршал Шотландии — ценный друг Юма, как и всех, кто с ним знакомился, — был тогда губернатором Невшателя. После своего бегства из родной страны из-за участия в восстании 1715 года, когда он был еще совсем юношей, он перенес долгую череду лишений, невзгод и неопределенностей; пока Фридрих не увидел его достоинств и не купил его услуги по такой цене, от которой одинокий изгнанник не мог отказаться. Невзгоды, которые слишком часто ожесточают эгоизм и принижают склонности аристократии, изгнанной из дома внутренними потрясениями, лишь научили его тому, насколько люди зависят друг от друга, и открыли его сердце для более широкого сочувствия к своим ближним. Его взгляды были столь же терпимы, сколь добра его натура; и беглец не мог бы искать убежища, где его приняли бы более искренне. Власть представителя прусского короля, однако, была недостаточна, чтобы защитить его от народа — или от самого себя; и с момента его бегства из Франции те, кто верил, что он искренне желает убежища, где он будет в безопасности от всяких преследований, смотрели в сторону Британии. Следующие письма опального графа, с интервалом в несколько месяцев друг от друга, главным образом касаются Руссо. Граф, по-видимому, был настолько глубоко пропитан иностранными привычками, что писал по-английски с трудом: большинство его писем к Юму написаны по-французски, и когда он начинает по-английски, он обычно срывается на французский. Хотя он так долго состоял на службе при прусском дворе, он, кажется, не знал немецкого. Можно заметить, однако, что французский является разговорным языком Невшателя.

Опальный граф-маршал — Юму.

29 апреля.

В ответ на ваш вопрос, донкихотство, о котором вы упоминаете, никогда не приходило мне в голову. Я хотел бы видеть вас, чтобы честно ответить на все ваши вопросы; ибо хотя у меня была своя доля глупости, как и у других, но поскольку мои намерения в глубине души были честными, я открыл бы вам весь свой бюджет и сообщил бы вам о многих вещах, которые, возможно, представлены в ложном свете, я имею в виду — не правдиво. Я помню, что рекомендовал вашему знакомству мистера Флойда, сына старого Дэвида Флойда из Сен-Жермена, как человека здравого смысла, чести и честности. Боюсь, он умер: он был бы очень полезен вам в части вашей «Истории» после 1688 года. Кстати об истории, когда увидите Гельвеция, скажите, что я просил вас расспросить его об одной Истории. Полагаю, он ответит вам со своей обычной откровенностью. Я действительно верю, что мистеру Руссо будет невозможно жить там, где он не находит никого, кто понимал бы хоть слово из того, что он говорит; так часто возникает необходимость даже в пустяковых вещах, что досадно не понимать языка страны. Я чувствую это часто, хотя понимаю много немецких слов, таких как kleigh, nigh, nogh, ter migh, ter Teyfel и другие, звучащие высокопарно, как здесь произносятся, и от которых Ter Tunder, я полагаю, обратил бы в бегство нежные уши всего города Сиены.

Я слышал, вы собираетесь во Францию этим летом. Если вы приедете во Франкфурт-на-Майне, я встречусь с вами там в конце июля и пробуду с вами две недели. Bon jour.

N.B. — У вас дороги лучше, чем у меня, вы сильны как гигант, а я старею на десять лет каждый месяц; так что я считаю свое предложение справедливым.

2 октября 1762 г.

Жан-Жак Руссо, преследуемый за то, что написал то, что считает хорошим, или, скорее, как думают некоторые люди, за то, что не угодил лицам, облеченным большой властью, которые приписали ему то, чего он никогда не имел в виду, пришел сюда искать убежища, которое я охотно предоставил; и король Пруссии не только одобрил мой поступок, но и дал мне приказ обеспечить его мелкими предметами первой необходимости, если он их примет; и хотя философия этого короля сильно отличается от философии Жан-Жака, все же он не считает, что человека с безупречной жизнью нужно преследовать за то, что его взгляды своеобразны. Он планирует построить ему скит с небольшим садом, который, как я вижу, он не примет, как, возможно, и остальное, что я ему еще не предложил. Он весел в компании, вежлив и, как говорят французы, aimable, и ежедневно завоевывает позиции в мнении даже местного духовенства. Его враги в других местах продолжают преследовать его: он замучен анонимными письмами. Это не страна для него: его привязанность и любовь к родному городу — сильная связь с его окрестностями. Свобода Англии и характер моего доброго и уважаемого друга Д. Юма, F——i D——r (возможно, более своеобразный, чем у Ж. Жака, ибо я считаю его единственным беспристрастным историком), влекут его склонности быть ближе к F——i D——r. Что касается меня, хотя для меня огромное удовольствие беседовать с честным дикарем, я все же советую ему отправиться в Англию, где он будет наслаждаться

——placidam sub libertate quietem.

Он хочет знать, может ли он напечатать все свои работы и получить некоторую прибыль, просто чтобы жить, от такого издания. Я прошу вас сообщить мне ваши мысли об этом и можете ли вы быть ему полезны, найдя книготорговца, который взялся бы за эту работу: вы знаете, что он не корыстен, и малого будет ему достаточно. Если он отправится в Британию, он будет сокровищем для вас, а вы для него, и, возможно, оба для меня (если бы я не был так стар). Я предложил ему жилье в Кит-холле. Я всегда, с величайшим уважением, ваш покорнейший слуга,

М——.

В то же время мадам де Буффле написала следующее:—

Мадам де Буффле — Юму.

(Перевод.)

Париж, 16 июня 1762 г.

Жан-Жак Руссо, гражданин Женевы и автор многих работ, с которыми вы, вероятно, знакомы, сочинил Трактат о воспитании в четырех томах, в котором он излагает многие принципы, противоречащие нашим, как в политике, так и в религии. Поскольку мы не пользуемся здесь свободой печати, Парламент указом, справедливым (если он, в чем я не сомневаюсь, соответствует законам королевства), но тем не менее суровым, постановил арест (prise de corps); и говорят, что если бы он не пустился в бегство, он был бы приговорен к смерти. Я едва ли могу думать, что они могли бы зайти так далеко против него как иностранца; но как бы то ни было, было бы неосмотрительно с его стороны оставаться во Франции при таких обстоятельствах. Поэтому он уехал, не зная, какое убежище выберет. Я посоветовала ему отправиться в Англию, пообещав ему рекомендательные письма к вам и другим друзьям. Я выполняю свое обещание, и я не могу, по моему мнению, выбрать для него во всей Европе защитника, более уважаемого своим положением и более достойного похвалы за свою человечность. Г-н Руссо известен большей части людей в этой стране как эксцентричный человек. Этот эпитет, согласно его истинному значению, наиболее справедливо применен к нему; ибо он отличается во многих отношениях в своих способах действовать и мыслить от людей своего времени. У него прямое сердце, благородная и бескорыстная душа. Он страшится всякого рода зависимости и, следовательно, предпочел бы остаться во Франции, зарабатывая на жизнь переписыванием музыки, чем получать блага даже от своих лучших друзей, которые стремятся компенсировать его несчастья. Эта деликатность может показаться чрезмерной, но она не преступна, и она даже предвещает возвышенные чувства. Он бежит от общения с миром; он чувствует удовольствие только в одиночестве. Эта пристрастность к уединению нажила ему врагов. Самолюбие тех, кто ухаживает за ним, уязвлено его отпорами; но, несмотря на такую кажущуюся мизантропию, я не верю, что вы найдете где-либо человека более кроткого, более гуманного, более сострадательного к чужим горестям и более терпеливого в своих собственных. Короче говоря, его добродетель кажется столь чистой, столь довольной, столь ровной, что до сих пор те, кто ненавидел его, могли найти причины для подозрений в его адрес только в своем собственном сердце. Что касается меня, при столь благоприятных для него обстоятельствах, я предпочла бы быть обманутой, чем сомневаться в его искренности.

Из мнения, которое я имею о нем, сударь, он был сочтен достойным быть представленным вам; и, добиваясь для него этой чести, я верю, что даю самое заметное доказательство моего уважения к нему.

На это Юм ответил в постскриптуме письма, процитированного выше.

«P.S. — До сих пор я написал в ответ на письмо вашей светлости от 29 мая, когда я был снова удостоен вашего письма от 14 июня. Боже мой! мадам, как я сожалею о своем отсутствии в Лондоне по этому случаю, что лишает меня возможности лично засвидетельствовать мое уважение к вашей рекомендации и мое почтение, я почти сказал — преклонение, перед добродетелью и гением г-на Руссо. Уверяю вашу светлость, что нет в Европе человека, о котором я был бы более высокого мнения и которому я был бы более горд служить; и поскольку я нахожу его репутацию очень высокой в Англии, я надеюсь, что каждый постарается дать ему почувствовать это любезностями и услугами, насколько он их примет. Я преклоняюсь перед его величием духа, которое заставляет его бежать от обязательств и зависимости; и у меня хватает тщеславия думать, что на протяжении всей своей жизни я старался походить на него в этих правилах».

«Но поскольку у меня есть некоторые связи с людьми высокого ранга в Лондоне, я немедленно напишу им и постараюсь дать им понять, какую честь г-н Руссо оказал нам, выбрав убежище в Англии. Мы счастливы в настоящее время иметь короля, который имеет вкус к литературе; и я надеюсь, что г-н Руссо найдет преимущество в этом и что он не погнушается принять блага от великого монарха, который осознает его достоинства. Я только боюсь, что ваш друг найдет свое пребывание в Англии не столь приятным, как можно было бы пожелать, если он не владеет языком, что, боюсь, является случаем: ибо я никогда не мог заметить в его сочинениях никаких признаков его знакомства с английским языком».

Из этих сообщений Юм сделал вывод, что Руссо немедленно направился в Лондон. Следующий абзац в письме от Эллиота указывает на характер запросов, проводимых в этом предположении.

«Дорогой сэр, — Как только я получил ваше письмо, я обратился к мистеру Хоуму, который также получил от вас известие с той же почтой, и попросил его навести все возможные справки о г-не Руссо. Если он в Лондоне, мы, безусловно, найдем его; и мне не нужно уверять вас, что как из-за его собственных достоинств, так и из-за вашей рекомендации, я не премину оказать ему все внимание, какое в моих силах. Я сомневался бы, исходя из известного характера этого человека, принял бы он пенсию, если бы ее можно было для него получить; и скорее опасался бы, что, хотя это правительство защитит и потерпит смелость его пера, оно вряд ли вознаградит ее. Руссо не единственный человек гения, чья своеобразность мнений перехватила награды, причитающиеся за превосходство его талантов».

В предположении, что он переправился в Англию, Юм адресовал письмо Руссо, как тогда находившемуся в Лондоне, на которое ответил «пес Диогена», как называл его Вольтер, из своего убежища в Невшателе 19 февраля 1763 года. Он говорит, что только что получил письмо, сожалеет, что совершил ошибку, доверившись своим соотечественникам, которые обошлись с ним с оскорблениями и бесчинствами, вместо того чтобы искать гостеприимных берегов Британии. Он делает нечто вроде справедливости доброте лорда-маршала посреди своей общей язвительности и недовольства; и он хвалит широкие взгляды, удивительную беспристрастность, гений Юма, которые возвысили бы его так далеко над остальными его рода, если бы доброта его сердца не приближала его к их уровню.

Следующее письмо от мадам де Буффле, написанное по-английски, было получено тем временем.

Мадам де Буффле — Юму.

30 июля.

Как трудно, сударь, тому, кто очень далек от того, чтобы быть нечувствительным к репутации, отказаться от похвал человека, чья искренность и восхитительные таланты делают их столь ценными. Но в отношении правдивости, и, возможно, в большей степени к моей истинной выгоде, я вынуждена признать, что я нахожусь на большом расстоянии, по внутренним или внешним достоинствам, от благоприятного мнения, которое вы составили обо мне, будь то при обращении к благородным чувствам, которые всегда вдохновляют вас возвышенными идеями, будь то при прислушивании к некоторым из ваших соотечественников, склонных к снисходительности ко мне из-за моей хорошо известной склонности к их стране.

Возможно, сударь, я признаюсь в этом с простодушием, если бы мне было суждено никогда не быть лично знакомой с вами, у меня не хватило бы великодушия исправить ваше суждение обо мне. Но в этом конкретном случае, как и во всех других, по моему скромному мнению, право и добро тесно связаны. Какой позор, действительно, для меня, и разочарование для вас, вместо объекта, который ваше воображение украсило столь сияющими качествами, найти человека, которому Природа даровала лишь посредственные. Большая часть моей юности позади. Некоторая деликатность в чертах, мягкость и пристойность в облике — вот единственные внешние преимущества, которыми я могу похвастаться; а что касается внутренних, здравый смысл, немного улучшенный ранним хорошим чтением, — это все, чем я обладаю. Мое знание английского языка также ограничено, как вы можете легко заметить. Я действительно приобрела без посторонней помощи то, что я знаю из него; но если я имею право на некоторую элегантность, я обязана этим повторным чтениям ваших восхитительных работ.

После этой правдивой картины самой себя, в которой я боролась, чтобы проявить благородную беспристрастность и откровенность, которые сияют во всех ваших трудах, моя первая забота, сударь, — признать бесконечные обязательства, которыми вы одарили меня своим любезным письмом. Я перевела P.S., чтобы отправить его моему другу. Уважение такого человека должно быть лучшим бальзамом для его израненного сердца. Но я боюсь, что он не примет славную поддержку, которую вы так добры предложить ему. Я боюсь, что тяжесть его бедствий подорвала его здоровье, и он не может вынести тягот долгого путешествия. В своем последнем письме ко мне он выражает решимость никогда не видеть Англию по этой причине. Тем не менее, я узнала позже, что новые преследования могут, возможно, заставить его изменить свое мнение. Неправильный суд лишил его естественных прав в его собственной стране. Содружество Берна, по примеру Женевы и Франции, сожгло его книгу, и он был вынужден в спешке покинуть убежище, которое предложил ему там друг. Таковы тяжкие несчастья этого добродетельного и несчастного человека. Я жалею, я люблю его и искренне желаю смягчить печали, под которыми он страдает. Тем не менее, сударь, я хотела бы также защитить честь моей нации в глазах столь хорошего судьи, как вы. Отражение, которое вы бросаете на нее, вызывает беспокойство; но сильно сомневаясь в своих способностях, я боюсь предать дело, которое хотела бы защитить, предприятием, столь неравным моим силам. Я осмелюсь лишь сказать, что ваша счастливая страна не достигла в одно мгновение совершенной конституции, которая вызывает у нас восхищение. Все удобные и хорошо рассчитанные законы не создаются сразу; и те, что наиболее спорны, пока они существуют, заслуживают послушания и уважения.

Возможно ли, сударь, что это недавнее печальное событие могло лишить чести вашего присутствия страну, наполненную вашими ярыми поклонниками, и где каждый будет стараться превзойти другого в выражении почтения и уважения, которых вы столь справедливо заслуживаете? Я надеюсь, что вы не сохраните это суровое решение. Если нам не хватает свободы, которую вы считаете преимуществом, это повод пожалеть, а не наказать нас. Кроме того, ваш случай и случай г-на Руссо, хотя оба иностранцы во Франции, совершенно разные. За несколько дней до того, как я получила ваше письмо, я услышала, что именно мой друг одарил меня вашим последним сочинением. Я бесконечно обязана ему за этот любезный дар, а вам, сударь, за ваше доброе намерение.

Но за какое странное существо вы примете меня, если я осмелюсь указать на ошибку в столь совершенной работе? В нескольких частях первого тома наш соотечественник Годфруа Бульонский назван Годфруа де Булонь. У вас есть причины, возможно, для изменения, и я готова подчиниться им. Я хотела бы лишь выразить свои сомнения: надеюсь, вы извините эту свободу.

Раз уж я зашла так далеко, позвольте мне, сударь, спросить ваше мнение о последней книге г-на Руссо. Я была бы очень рада, если бы мое суждение о ней было подтверждено или исправлено вашим. Ничего не недоставало бы моему удовлетворению, если бы в том же письме, где вы могли бы предоставить мне одолжение, которого я желаю, я была бы уверена, что вы возобновили проект приехать сюда и что вы скоро исполните его. Я, сударь, с уважением, благодарностью и, позвольте добавить, дружбой, ваша покорнейшая слуга.

В ответ на это письмо Юм говорит, что сначала расценил его как своего рода вызов ответить по-французски, но что он отказался от попытки как от неравного состязания с «единственным примером иностранки, не привыкшей к нашему языку, которая, только лишь читая, стала столь полностью хозяйкой его». Затем он дает отчет о письме, которое получил от лорда-маршала, и говорит об отказе Руссо от любезностей, предложенных ему: — «Руссо, с его обычным достоинством, отказался от всех этих даров, хотя в то же время он просил моего лорда узнать у меня, возможно ли для него заработать у лондонских книготорговцев столько денег, сколько было бы достаточно для его содержания; и это вознаграждение, будучи плодом его собственного труда, он не имел бы сомнений принять. Я считаю этот пример поведения своего рода феноменом в республике словесности и очень почетным для г-на Руссо. Хочется лишь пожелать, чтобы он мог практиковать эту добродетель с меньшими трудностями и лишениями; хотя мы должны также признать, что трудность добавляет ей блеска. Я слышал, что обстоятельство, которое удержало его от приезда в Англию, как он сначала намеревался, было резким замечанием, которое он бросил в адрес народа в своем «Трактате о воспитании»: если это был его мотив, я убежден, что он нашел бы это напрасным страхом и что каждый предпочел бы проявить уважение к его достоинствам».

Затем он выполняет поручение критиковать «Эмиля».

Вы соизволяете, мадам, спросить мое мнение о новом сочинении г-на Руссо. Я знаю, что мне подобает больше формировать свое суждение на основе вашего; но в соответствии с вашими приказами я не буду делать секрета из своих чувств. Все сочинения этого автора кажутся мне восхитительными, особенно в части красноречия; и если я не сильно ошибаюсь, он придает французскому языку энергию, которой он едва ли достиг в чьих-либо других руках. Но поскольку его враги возражали, что с этой доминирующей силой гения всегда смешана некоторая степень экстравагантности, друзьям невозможно полностью отрицать это обвинение; и если бы не его частые и искренние протесты против обратного, можно было бы заподозрить, что он выбирает свои темы меньше из убеждения, чем из удовольствия показать свою изобретательность и удивить читателя своими парадоксами. «Трактат о воспитании», поскольку он обладает многими достоинствами, кажется также подверженным недостаткам других его сочинений; и поскольку он потакает своей любви к чудесному даже в столь серьезном и важном предмете, он дал залог публике, что был серьезен во всех своих других темах. Если бы я осмелился возразить что-либо против красноречия г-на Руссо, которое является сияющей стороной его характера, я бы сказал, что оно не было полностью свободно от недостатка, иногда встречающегося в красноречии римского оратора; и что их великий талант к выражению был склонен вызывать многословие у обоих. Это последнее сочинение главным образом подвержено этому возражению; и я признаю, что, хотя оно изобилует благородными и сияющими отрывками, оно доставило мне несколько меньше удовольствия, чем его прежние сочинения. Однако оно все еще несет печать великого гения; и, что усиливает его красоту, печать очень особенного гения. Благородная гордость, сплин и негодование автора вырываются со свободой во многих местах и служат для полной характеристики высокого духа этого человека.

Когда я дошел до чтения того отрывка из Трактата г-на Руссо, который вызвал все преследования против него, я нисколько не удивился, что он вызвал негодование. У него не было предосторожности набросить какую-либо вуаль на свои чувства; и поскольку он презирает скрывать свое презрение к устоявшимся мнениям, он не мог удивляться, что все фанатики были в оружии против него. Свобода печати не обеспечена ни в одной стране, едва ли даже в этой, настолько, чтобы не делать такую открытую атаку на популярные предрассудки несколько опасной.

В 1761 году доктор Блэр сообщил Юму проповедь доктора Кэмпбелла, которая, будучи впоследствии расширенной, стала «Диссертацией о чудесах», о которой уже упоминалось. По этому случаю Юм написал доктору Блэру в следующих выражениях:—

«Дорогой сэр, — Я изучил остроумное сочинение, которое вы были так любезны передать в мои руки, со всем возможным вниманием; хотя, возможно, не со всей серьезностью и важностью, которые вы так часто рекомендовали мне. Но вина не в произведении, которое, безусловно, очень тонкое; а в предмете. Я знаю, вы скажете, что она не в том и не в другом, а во мне одном. Если это так, мне жаль говорить, что я верю, что это неизлечимо».

«Я хотел бы, чтобы ваш друг не выбрал выступать в качестве полемического писателя, а постарался утвердить свои принципы в общем виде, без какой-либо ссылки на конкретную книгу или лицо; хотя я признаю, что он делает мне большую честь, думая, что все, что я написал, заслуживает его внимания. Ибо помимо многих неудобств, которые сопровождают этот род письма, я вижу, что почти невозможно сохранить в нем пристойность и хорошие манеры. Этот автор, например, говорит иногда любезные вещи обо мне, гораздо больше, чем я могу позволить себе заслужить, и я отсюда заключаю, что в целом он не имел в виду оскорбить меня; однако я встречаю некоторые другие отрывки, более достойные Уорбертона и его последователей, чем столь остроумного автора».

«Но поскольку я не склонен терять самообладание и еще менее склонен делать это с вашим другом, я спокойно сообщу вам некоторые замечания по аргументу, поскольку вы, кажется, желаете этого. Я употреблю очень мало слов, поскольку намека будет достаточно для джентльмена с проницательностью этого автора».

За этим следует подробное рассмотрение некоторых частей работы доктора Кэмпбелла, которые можно изучить с наибольшей пользой в сочетании с самой Диссертацией, вместе с которой письмо обычно печатается. Затем он говорит:—

«Я хотел бы, чтобы ваш друг не называл меня писателем-неверующим из-за десяти или двенадцати страниц, которые кажутся ему имеющими такую тенденцию, в то время как я написал так много томов по истории, литературе, политике, торговле, морали, которые, по крайней мере в этом отношении, совершенно безобидны. Должен ли человек называться пьяницей, потому что его видели пьяным один раз в жизни?»

Письмо заканчивается рекомендацией, которая объясняет отсутствие всех наблюдений по религиозным темам в переписке между Блэром и Юмом: в то же время показывая, что их общение не всегда исключало дискуссии такого характера.

«Сказав так много вашему другу, который, безусловно, очень остроумный человек, хотя и немного слишком ревностный для философа, позвольте мне также свободу сказать слово вам. Всякий раз, когда я имел удовольствие быть в вашей компании, если беседа поворачивала на любой общий предмет литературы или рассуждения, я всегда расставался с вами, будучи развлеченным и просвещенным. Но когда разговор отвлекался вами от этого русла к предмету вашей профессии; хотя я не сомневаюсь, что ваши намерения были очень дружелюбны ко мне, я признаю, что никогда не получал того же удовлетворения: я был склонен уставать, а вы — сердиться. Я поэтому хотел бы, в будущем, всякий раз, когда моя добрая судьба сталкивает меня с вами, чтобы эти темы были оставлены между нами. Я давно покончил со всеми запросами по таким предметам и стал неспособен к наставлению; хотя я признаю, что никто не более способен передать его, чем вы сами. Предоставив вам свободу сообщить вашему другу ту часть этого письма, которую вы считаете нужной, я остаюсь, сэр» и т.д.

Юм впоследствии написал следующее письмо на ту же тему:—

Юм — доктору Кэмпбеллу.

«7 января 1762 г.

«Дорогой сэр, — Так редко случалось, что споры в философии, тем более в теологии, велись без возникновения личной ссоры между сторонами, что я должен считать свое нынешнее положение несколько необычным, имея основания выразить вам благодарность за вежливую и любезную манеру, в которой вы вели спор против меня по столь интересному предмету, как чудеса. Любые небольшие признаки горячности, на которые я ранее имел свободу жаловаться, когда вы удостоили меня возможностью ознакомиться с рукописью, либо устранены, либо объяснены, либо искуплены любезностями, которые гораздо выше того, на что я имею право претендовать. Вам будет естественно вообразить, что я прибегну к какой-нибудь уловке, чтобы уклониться от силы ваших аргументов и сохранить свое прежнее мнение в пункте, спорном между нами; но невозможно для меня не видеть остроумия вашего труда и великих знаний, которые вы проявили против меня».

«Я считаю себя очень польщенным тем, что меня сочли достойным ответа со стороны человека столь больших достоинств; и поскольку я нахожу, что публика воздает вам должное в отношении остроумия и хорошей композиции вашего произведения, я надеюсь, что у вас не будет причин раскаиваться в том, что вы вступили в спор с антагонистом, которым, возможно, в строгом смысле, вы могли бы рискнуть пренебречь. Я признаюсь вам, что никогда не чувствовал столь сильного влечения защищаться, как в настоящее время, когда я так справедливо вызван вами, и я думаю, что мог бы найти что-то благовидное, по крайней мере, чтобы привести в свою защиту; но поскольку я принял решение в начале своей жизни всегда оставлять публике судить между моими противниками и мной, не делая никакого ответа, я должен неукоснительно придерживаться этого решения, иначе мое молчание по любому будущему случаю было бы истолковано как неспособность ответить и было бы предметом триумфа против меня».

Затем он, в отрывке, уже процитированном, описывает случай, по которому «Теория чудес» была предложена ему.

В ответ на это есть письмо Кэмпбелла, в котором он пытается соперничать со своим оппонентом в откровенности, вежливости и джентльменском чувстве. Счастливая любезность, с которой он извиняется за временами раздражительный тон своего эссе, показывает, что уединенный северный богослов обладал в немалой степени качествами, которые могли бы украсить более видное положение.

Доктор Кэмпбелл — Юму.

25 июня 1762 г.

«Свидетельство, которое вы изволите дать в пользу моего труда, — это честь, которой я был бы совершенно недостоин, если бы не осознавал необычайного великодушия, которое вы проявили, дав его. С тех пор как я познакомился с вашими работами, ваши таланты как писателя, несмотря на некоторые различия в абстрактных принципах, исторгли из меня высочайшее почтение. Но я едва ли мог подумать, что, несмотря на различия более интересного характера, даже такие, которые касаются морали и религии, вы могли бы когда-либо заставить меня любить и уважать вас как человека. И все же никакие религиозные предрассудки (как вы, вероятно, назвали бы их) не могут помешать мне воздать должное той доброте и откровенности, которые проявляются в каждой строке вашего письма».

«Было бы тщетно скрывать удовольствие, которое доставляет мне то, что меня сочли сносно справившимся в споре с автором столь признанных достоинств. В то же время мне причиняет настоящую боль, что любые признаки горячности (которых не так легко избежать в диспуте, как можно было бы вообразить) должны дать столь великодушному противнику хоть малейшее основание для жалобы. У вас (если я правильно помню, ибо у меня нет здесь книги) в приложении к третьему тому вашего «Трактата о человеческой природе» есть извинение за использование иногда выражений — «Это верно», «Это очевидно» и тому подобных. Они, замечаете вы, были в некотором роде вырваны у вас сильным, хотя и преходящим светом, в котором тогда предстал конкретный объект, и поэтому не должны считаться вовсе несовместимыми с общими принципами скептицизма, которые поддерживаются в Трактате. Мое извинение несколько похоже. Во всякой полемике есть борьба за победу, которая, могу сказать, заставляет брать каждое честное преимущество, которое либо чувства, либо слова антагониста представляют ему. Но проявления резкости или насмешки, в которые человек будет тем самым неизбежно втянут, не должны истолковываться как в малейшей степени затрагивающие привычное доброе мнение или даже высокое уважение, которое писатель может тем не менее питать к своему противнику».

ПРИМЕЧАНИЯ:

[74:1] Приведенные ниже сопоставительные выдержки иллюстрируют некоторые из упомянутых выше изменений. Фрагменты из первого издания «Истории Стюартов» можно найти в одной колонке, а из последнего исправленного — в другой.

First edition. Later editions.

King James inculcated those monarchical tenets with which he was so much infatuated. P. 54. Inculcated those monarchical tenets which he had so strongly imbibed.

Divine right. And though these doctrines were perhaps more openly inculcated and more strenuously insisted on during the reign of the Stuarts, they were not then invented. P. 120. And though it is pretended that these doctrines were more openly inculcated, and more strenuously insisted on, during the reign of the Stuarts, they were not then invented.

America. The seeds of many a noble state have been sown in climates kept desolate by the wild manners of the ancient inhabitants; and an asylum secured in that solitary world for liberty and science, if ever the spreading of unlimited empire, or the inroad of barbarous nations, should again extinguish them in this turbulent and restless hemisphere. P. 134. Expunged.

Charles I. However moderate his temper, the natural illusions of self-love, joined to his education under James, and to the flattery of courtiers and churchmen, had represented his political tenets as certain and uncontroverted. P. 148. However moderate his temper, the natural and unavoidable prepossessions of self-love, joined to the late uniform precedents in favour of prerogative, had made him regard his political tenets as certain and uncontroverted.

Loans were by privy seal required of several: to others the way of benevolence was proposed; methods supported by precedents, condemned by positive laws, and always invidious even to times more submissive and compliant. In the most despotic governments, such expedients would be regarded as irregular and disorderly. P. 159. Of some, loans were required: to others, the way of benevolence was proposed: methods supported by precedent, but always invidious even in times more submissive and compliant. In the most absolute governments, such expedients would be regarded as irregular and unequal.

The new counsels which Charles had mentioned to the parliament, were now to be tried in order to supply his necessities. Had he possessed any military force on which he could depend, 'tis likely that he had at once taken off the mask, and governed without any regard to the ancient laws and constitution: so high an idea had he imbibed of kingly prerogative, and so contemptible a notion of the privileges of those popular assemblies, from which he thought he had met with such ill usage. But his army was new levied, ill-paid, and worse disciplined; no way superior to the militia, who were much more numerous, and who were in a great measure under the influence of the country gentlemen. It behoved him therefore to proceed cautiously, and to cover his enterprises under pretext of ancient precedents. P. 158. The new counsels which Charles had mentioned to the parliament, were now to be tried, in order to supply his necessities. Had he possessed any military force on which he could rely, it is not improbable that he had at once taken off the mask, and governed without any regard to parliamentary privileges: so high an idea had he received of kingly prerogative, and so contemptible a notion of the rights of those popular assemblies, from which he very naturally thought he had met with such ill-usage. But his army was new levied, ill-paid, and worse disciplined; nowise superior to the militia, who were much more numerous, and who were in a great measure under the influence of the country gentlemen. It behoved him therefore to proceed cautiously, and to cover his enterprises under pretence of ancient precedents, which, considering the great authority commonly enjoyed by his predecessors, could not be wanting to himself.

In most national debates, though the reasons may not be equally balanced, yet are there commonly some plausible topics, which may be pleaded even in favour of the weaker side; so complicated are all human affairs, and so uncertain the consequences of every public measure. But it must be confessed, that in the present case, nothing of weight can be thrown into the opposite scale. The imposition of ship-money, is apparently the most avowed and most dangerous invasion of national privileges, not only which Charles was ever guilty of, but which the most arbitrary princes in England, since any liberty had been ascertained to the people, had ever ventured upon. P. 218. Expunged.

Perhaps the King, who dreaded above all things the House of Commons, and who never sufficiently respected the constitution, thought, that, in his present urgent distresses, he might be enabled to levy subsidies, by the authority of the peers alone. But the employing so long a plea of necessity, which was evidently false, and ill grounded, rendered it impossible for him to avail himself of a necessity which was now at last become real and inevitable. P. 247. Perhaps the King, who dreaded above all things the House of Commons, and who expected no supply from them on any reasonable terms, thought, that in his present distresses, he might be enabled to levy supplies by the authority of the peers alone. But the employing so long the plea of a necessity, which appeared distant and doubtful, rendered it impossible for him to avail himself of a necessity which was now at last become real, urgent, and inevitable.

The attempt to seize the Five Members.

This strange resolution, so incompatible with the majesty of a king, so improper even for the dignity of any great magistrate, was discovered to the Countess of Carlisle, sister to Northumberland, a lady of great spirit, wit, and intrigue. P. 318. This resolution was discovered to the Countess of Carlisle, sister to Northumberland, a lady of spirit, wit, and intrigue.

[78:1] В рукописях Королевского общества Эдинбурга.

[78:2] См. само письмо в «Бумагах Кларендона», т. II, с. 201–203.

[79:1] Ниже приведены некоторые примеры изменений, внесенных в первое издание его «Истории». Сбор этих примеров был облегчен благодаря использованию экземпляра первого издания «Историй домов Стюартов и Тюдоров», принадлежащего одному другу, в котором изменения, вошедшие в последующие издания, вписаны красными чернилами.

In the first edition. As altered.

Scotch. Scottish.

Such was the terror, respectable and rare in a monarch. So great was the terror, respectable as well as rare, in a monarch.

May be esteemed a great reflection on his memory. May be deemed a great reflection on his memory.

Betwixt. Between.

We come now to relate. We are now to relate.

Under pretext of a hunting match. On pretence of a hunting match.

Making account that. Thinking himself assured that.

Their concurrence became requisite. Their concurrence became necessary.

Along with. Together with.

Esteemed impartial. Deemed impartial.

To a pitch beyond what had ever been known since. To a height beyond what had been known since.

Entirely requisite for their future safety. Absolutely necessary for their future safety.

When the exception really occurs, even though it be not precedently expected. When the exception really occurs, even though it be not previously expected.

Any way displeased at the, &c. Any-wise displeased at the, &c.

Monarchical tenets with which he was so much infatuated. Monarchical tenets which he had so strongly imbibed.

Graced with ecclesiastical titles. Endowed with ecclesiastical titles.

Inflicting this sentence. Pronouncing this sentence.

Confined in the Tower. Confined to the Tower.

Debarred from such sports. Debarred such sports.

Raleigh pretended not. Raleigh did not pretend.

War with the Spaniards. War against the Spaniards.

As to the circumstance of the narration. As to the circumstance of the narrative.

Would have had a most just cause. Would have had a just cause.

Such as together with. Such as along with.

Interposal in the wars. Interposition in the wars.

Effectuate a marriage. Effect a marriage.

He was utterly devoid. He was utterly destitute.

Headlong in his passions. Headstrong in his passions.

Obtained at last. Obtained at length.

A bill declarative. A bill declaratory.

Forced into a breach. Constrained to make a breach.

Had sat. Had sitten.

However little inclined. How little soever inclined.

Besides being a most atrocious violence. Besides its being a most atrocious act of violence.

Precedent to Strafford's trial. Previous to Strafford's trial.

Afraid that. Afraid lest.

Was ordinarily lodged in. Was commonly lodged in.

Was the person who introduced. Was the person that introduced.

During all the time when. During the time that.

Reduced to shifts. Reduced to extremities.

The Star Chamber, who were sitting. The Star Chamber, which was sitting.

A story which, as it marks the genius of parties, may be worth reciting. A story which, as it discovers the genius of parties, may be worth relating.

Contempt entertained towards. Contempt entertained for.

Could such an attempt be interpreted treason. Could such an attempt be considered as treason.

Lay great weight upon. Lay great stress upon.

Devoid of temporal sanction. Destitute of temporal sanction.

Parliament designed to levy war. Parliament intended to levy war.

It would ascertain the devoted obedience. It would ensure the devoted obedience.

His dignity was exempted from pride. His dignity was free from pride.

When the exception really occurs, even though it be not precedently expected. When the exception really occurs, even though it be not previously expected.

To those effects which were operated. To those effects which were wrought.

[81:1] Трагедия Джона Хоума.

[83:1] Ополчение Англии было усилено и расширено из-за непопулярности иностранных наемников, состоявших на британском жалованье. Рассматривалось предложение распространить эту систему на Шотландию, но оно было осуществлено лишь много лет спустя. На эту тему было написано несколько памфлетов. Вероятно, здесь имеется в виду хорошо известная «История разбирательства по делу Маргарет, обычно называемой Пег, единственной законной сестры Джона Булля, эсквайра», приписываемая Адаму Фергюсону, о которой еще пойдет речь далее.

[84:1] По-видимому, Юм сам начал перевод Плутарха. См. выше, т. I, с. 417.

[85:1] «Жизнь Робертсона» Стюарта.

[87:1] Следует заметить, что самый сильный аргумент Юма, основанный на внутренней критике, заключается в том, что состояние общества и чувства, отраженные в этих поэмах, соответствуют эпохе Средневековья и включают в себя дух рыцарства, присущий тому периоду.

[89:1] «Отчет о Хоуме» Маккензи, с. 155. Оригинал находится в рукописях Королевского общества Эдинбурга. Г-н Маккензи пишет: «Я не мог читать это письмо, не утвердившись в наблюдении, которое часто осмеливался делать относительно ненадежности свидетельств, исходящих из писем, когда авторы их мертвы, а мотивы их переписки не могут быть известны».

[90:1] Этот сарказм принадлежит не Коули, а Батлеру.

For Hebrew roots although they're found

To flourish most in barren ground.

[90:2] Рукопись Королевского общества Эдинбурга.

[92:1] «Частная переписка Дэвида Юма с несколькими выдающимися лицами в период с 1761 по 1776 год». Лондон, 1820, 4-й формат.

[93:1] «Частная переписка», с. 269.

[94:1] Рукопись Королевского общества Эдинбурга.

[97:1] «Уже давно, сударь, я разрываюсь между противоречивыми чувствами. Восхищение, которое вызывает во мне ваш возвышенный труд, и уважение, которое он внушает мне к вашей личности, вашим талантам и вашей добродетели, часто рождали во мне желание написать вам, чтобы выразить чувства, которыми я глубоко проникнута. С другой стороны, принимая во внимание, что я вам неизвестна, малую цену, которую должно иметь мое одобрение, а также сдержанность и даже ту скромность, которые подобают моему полу, я опасалась, что меня обвинят в самонадеянности и что я представлю себя в невыгодном свете перед человеком, чье доброе мнение я всегда буду считать самым лестным и драгоценным благом. Тем не менее, поскольку размышления, которые я сделала по этому поводу, по-видимому, не обладают большой силой, непреодолимое влечение делает их бесплодными, и я добавлю свой пример к тысячам других, чтобы подтвердить истинность замечания, которое я прочла в вашей истории Дома Стюартов: „Взгляды людей на вещи являются результатом одного лишь их разумения; их поведение регулируется их разумением, их характером и их страстями“, — поскольку, когда мой разум говорит мне, что я должна хранить молчание, энтузиазм, в котором я пребываю, не позволяет мне этого сделать».