«Письма Горация Уолпола — Том II»

[Сноска 1: «Принцы крови» во Франции были теми, кто, хотя и королевского происхождения, не были детьми короля — такими, например, как герцоги Орлеанский и Бурбонский; и они считались рангом настолько ниже принцев Королевской семьи, что, как однажды сказала Мария-Антуанетта герцогу Орлеанскому в заслуженном упреке за его фракционную наглость, Принцы крови никогда не претендовали на честь ужинать с Королем и ею самой. (См. «Жизнь Марии-Антуанетты» редактора, гл. 10). Их преступлением в данном случае был протест против проведения и разбирательств Lit de Justice, который состоялся 15 апреля, примерно через три месяца после изгнания всех членов Парламента (Лакретель, гл. 13).]

[Сноска 2: Ла Грев было местом казни в Париже.

Кто бывал в Париже, должен знать Грев, Роковое пристанище несчастных храбрецов; Где честь и справедливость весьма странно способствуют Облегчению страданий героя петлей и виселицей (ПРАЙОР).]

Если мы смеемся над французами, они смотрят на нас. Наша огромная роскошь и расходы поражают их. Я водил их посла и графа де Леви на днях посмотреть новый зимний Ренела [Пантеон] на Оксфорд-роуд, который почти закончен. Это поразило меня самого. Представьте Баальбек во всей его славе! Колонны из искусственного giallo antico. Потолки, даже в проходах, из самых красивых лепнин в лучшем вкусе гротеска. Потолки бальных залов и панели расписаны как лоджии Рафаэля в Ватикане. Купол, как у Пантеона, застеклен. Это должно стоить пятьдесят тысяч фунтов. Месье де Гин сказал мне: «Ce n'est qu'à Londres qu'on peut faire tout cela». Не совсем доказательство того же вкуса, что два вида Вероны работы Каналетти были проданы на аукционе за пятьсот пятьдесят гиней; и, что еще хуже, выяснилось, что это копии Марлоу, ученика Скотта. И мастер, и ученик, действительно, лучшие художники, чем венецианец; но покупатели не хотели быть так хорошо обмануты.

Газеты сообщили вам, что колесо фортуны снова подняло лорда Холдернесса, который назначен губернатором принца Уэльского. Герцогиня Куинсберри, гораздо более старый ветеран, все еще фигурирует в мире, не только устраивая частые балы, но и действительно своей красотой. Подумайте, она была богиней во времена Прайора![1] Я не мог не добавить эти строки о ней — вы знаете его конец:

Китти, по желанию Сердца, Получила колесницу на день, И подожгла мир.

Это было лет пятьдесят шесть назад, или больше. Я дал ей эту строфу:

Многим Китти Любовь свою колесницу На день предоставит, Но Китти Прайора, вечно прекрасная, Получила ее на век!

И она достаточно стара, чтобы быть довольной комплиментом.

[Сноска 1: Прайор умер в 1721 году.]

Мой брат [сэр Эдвард Уолпол] потерял сына; и это не несчастье, хотя ему было всего тридцать три года и он был очень способным; ибо он погрузился в такую привычку к пьянству и азартным играм, что первая разрушила его здоровье, а последняя разрушила бы его отца.

Отправить ли этот короткий свиток или приберечь его до конца сессии? Нет, он уже несколько устарел: пусть идет, а другое короткое письмо будет его второй половиной — так что, доброй ночи!

ВЕЛИКОЕ БЕДСТВИЕ ПРИ ФРАНЦУЗСКОМ ДВОРЕ.

ДОСТОПОЧТЕННОМУ Г. С. КОНУЭЮ. ПАРИЖ, 30 июля 1771 г.

Я не знаю, где вы, ни где это найдет вас, ни когда оно отправится искать вас, так как я не уверен, через кого я его отправлю. Это не имеет большого значения, так как у меня нет ничего существенного, чтобы рассказать вам, кроме того, что вы, вероятно, могли слышать.

Бедствие здесь невероятное, особенно при Дворе. Королевские торговцы разорены, его слуги голодают, и даже ангелы и архангелы не могут получить свои пенсии и жалование, а поют «Горе! горе! горе!» вместо Осанны. Компьень заброшен; Виллер-Котре[1] и Шантийи переполнены, а Шантелу еще больше в моде, куда едет каждый, кто хочет; хотя, когда они просят разрешения, ответ: «Je ne le défends ni le permets». Это первый раз, когда воля Короля Франции интерпретировалась против его склонности. И все же, после уничтожения своего Парламента и разорения государственного кредита, он покорно подчиняется оскорблениям со стороны своих собственных слуг. Мадам де Бово и две или три дамы с сильным духом бросают вызов этому Царю Галлии. И все же они и их клика, с другой стороны, непоследовательны. Они сочиняют эпиграммы, поют водевили[2] против любовницы, распространяют пасквили против Канцлера [Мопу] и имеют не больше эффекта, чем ракета; но через три месяца будут умирать от желания поехать ко Двору и быть приглашенными на ужин к мадам дю Барри. Единственная реальная борьба идет между Канцлером [Мопу] и герцогом д'Эгийоном. Первый лжив, смел, решителен и не подвержен мелким угрызениям совести. Другой менее известен, ни с кем не общается, подозревается в глубокой политике и глубоких замыслах, но, кажется, намерен начать под маской очень гладкого лака; ибо он только что добился выплаты всех пенсий и задолженностей своего заклятого врага Ла Шалоте. У него также есть преимущество быть лишь умеренно ненавидимым по сравнению со своим соперником, и, что он ценит больше, интерес любовницы. Генеральный контролер[3] служит обоим, совершая зло, которое ощущается более чувствительно; ибо он разоряет всех, кроме тех, кто покупает передышку у его любовницы. Он распределяет банкротство в розницу и падет, потому что не может даже этими средствами быть достаточно полезным. Они вычеркивают девять миллионов из la caisse militaire, пять из морского ведомства и один из affaires étrangères: все же все это не выпутает их. Вы никогда не видели великую нацию в столь позорном положении. Их следующая перспектива не лучше: она покоится на imbécille [Людовике XVI], как в уме, так и в теле.

[Сноска 1: Виллер-Котре был загородной резиденцией герцога Орлеанского; Шантийи — принца де Конде; а Шантелу — герцога де Шуазеля: и одного лишь факта их опалы при дворе было достаточно, чтобы сделать их популярными в народе.]

[Сноска 2: Следующий образец этих водевилей был передан Уолполу мадам дю Деффан:—

«Видели ли вы мою дю Барри, / Она похитила мою душу; / Из-за нее я лишился рассудка, / Французы меня порицают: / Очаровательные дети Гордон, / Она сейчас у вас? / Верните ее мне, / Я — Король, / Облегчите мои муки; / Верните ее мне, / Она моя, / Я — ее бедный Сир. / Видели ли вы ее», и т. д.

«Я знаю, что прежде лакеи / Чествовали ее юные прелести; / Что кучера, / Парикмахеры, / Любили ее, любили ее страстной любовью, / Но не так сильно, как я ее люблю. / Видели ли вы ее», и т. д.]

[Сноска 3: Генеральным контролером был аббат Терре, печально известный своей продажностью и некомпетентностью. Одна из его мер, сокращение процентов по государственному долгу вдвое, была равносильна объявлению банкротства; но национальная легкомысленность утешалась шутками, и однажды вечером, когда партер в театре был переполнен до удушья, один из пострадавших увлек за собой публику, выкрикнув предложение позвать аббата Терре, чтобы он сократил их всех вдвое.]

АНГЛИЙСКОЕ САДОВОДСТВО ВО ФРАНЦИИ — АНГЛОМАНИЯ — ОН УСТАЛ ОТ ПАРИЖА — СМЕРТЬ ГРЕЯ.

ДЖОНУ ЧЬЮТУ, ЭСКВАЙРУ. Париж, 5 августа 1771 г.

Мне доставило огромное удовлетворение узнать из вашего письма от 30-го числа, что подагра вас больше не беспокоит. Меня здесь уверяли, что лучшее средство — стричь ногти в горячей воде. Боюсь, оно столь же надежно, как и любое другое! По крайней мере, здесь это было бы так, если бы их тела соответствовали их разумению; или если бы и то, и другое поддавалось лечению так же легко, как они не поддаются. Сомневаюсь, что ваше пророчество обосновано лучше, чем этот рецепт. Я, может, и хромаю, но никогда не стану уткой и не буду промышлять мусором с Аллеи.

Я завидую вашему приливу в Строуберри-Хилл и не стану говорить, как сильно я хочу быть там, чтобы встретить вас. Мне кажется, я был бы так же рад клочку травы, как моряк после долгого плавания. И все же английское садоводство здесь пугает корни — правда, не слишком быстро. Я буквально видел один сад, который точь-в-точь похож на портновскую книжку с образцами. Есть некий месье Бутен, который пришил кусок того, что он называет английским садом, к ряду каменных террас с дерновыми ступенями. Там есть три или четыре очень высоких холма, почти таких же высоких, как пудинг с пижмой, и в точности такой же формы. Вы протискиваетесь между ними и рекой, которая направлена под тупыми углами в каменном русле и питается насосом; и когда поспеют грецкие орехи, полагаю, она станет судоходной. В углу, огороженном меловым забором, находятся образцы, о которых я упоминал; там есть полоска травы, другая — зерна, а третья — под паром, в точности как грядки в питомнике. Они перевели книгу мистера Уотли [1], и Бог весть, какое варварство нам припишут. Эта новая англомания в буквальном смысле станет «безумной Англией».

[Сноска 1: Мистер Уотли, секретарь Казначейства, опубликовал эссе о садоводстве.]

Новые указы, новые сокращения, новые страдания — все это наступает каждый день. Парламент Безансона распущен; так же как и французские гренадеры. Королевские поставщики — все банкроты; пенсии не выплачиваются, и каждый урезает свои ужины и экипажи. Деспотизм обращает в свою веру быстрее, чем когда-либо христианство. Людовик XV — истинный «король христианнейший», и имеет в десять раз больше успеха, чем его прадед-драгун. Прощайте, дорогой сэр! Искренне ваш.

Пятница, 9-е.

…Очень странно, что я не испытываю и половины того удовлетворения от посещения церквей и монастырей, которое испытывал раньше. Осознание того, что видение развеялось, отсутствие рвения, столь очевидное у религиозных людей, одиночество, которое, как известно, проистекает из презрения, а не из созерцания, — все это делает эти места похожими на заброшенные театры, обреченные на разрушение. Монахи семенят вокруг так, словно им недолго осталось здесь пребывать; и то, что раньше было святым полумраком, теперь лишь грязь и тьма. В этом не больше обмана, чем в трагедии, разыгранной гасильщиками свечей. Печально думать, что империя здравого смысла не была бы очень живописной; ибо, поскольку ничто, кроме вкуса, не может компенсировать воображение безумия, сомневаюсь, что когда-либо найдется двадцать человек со вкусом на двадцать тысяч безумцев. Мир больше не увидит ни Афин, ни Рима, ни Медичи, как не увидит и череды из пяти хороших императоров, подобных Нерве, Траяну, Адриану и двум Антонинам.

13 августа.

Мистер Эдмонсон заходил ко мне, и, поскольку он уезжает завтра, я могу спокойно доверить ему свое письмо. Признаюсь, я был глубоко потрясен, прочитав в газетах о смерти Грея [1]. Это час, который заставляет забыть о любом поводе для жалоб, особенно по отношению к тому, с кем я дружил с тринадцати лет. Поскольку «я» так глубоко укоренено в «я», нет сомнений, что близость наших возрастов заставила удар отдаться в моей собственной груди; и, так мало ожидая его смерти, становится ясно, как мало я ожидаю своей собственной. И все же вам, кто из всех живущих людей самый снисходительный, мне не нужно оправдывать беспокойство, которое я чувствую. Боюсь, большинству людей следовало бы извиняться за свое отсутствие чувств, вместо того чтобы оправдывать это ощущение, когда оно у них есть. Я думал, что увиденное мною в мире ожесточило мое сердце; но я обнаружил, что оно лишь сформировало мой язык, а не погасило мою нежность. Короче говоря, я действительно потрясен — более того, я уязвлен собственной слабостью, поскольку осознаю, что если я кого-то люблю, то на всю жизнь; и у меня было слишком много причин не желать, чтобы такое расположение подвергалось испытанию. Вы, по крайней мере, единственный человек, которому я осмелился бы сделать такое признание.

[Сноска 1: Грей умер от подагры в желудке 30 июля. Ему было всего пятьдесят пять лет.]

Прощайте, дорогой сэр! Дайте знать, когда я прибуду, а это будет примерно в последних числах месяца, когда я смогу вас увидеть. Мне многое нужно вам сказать. Я смертельно устал от пребывания здесь, и только эта дорогая старушка удерживает меня здесь хоть на час — я сыт ими по горло, — но это не новость! Всегда ваш.

СКУДОСТЬ НАСЛЕДИЯ ГРЕЯ — ПРОЛОГИ ГАРРИКА И Т. Д. — КОСОГЛАЗИЕ УИЛКСА.

ПРЕПОДОБНОМУ УИЛЬЯМУ КОУЛУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 28 января 1772 г.

Действительно, дорогой сэр, мы давно не переписывались. Я не хранил бы молчание, если бы мне было что рассказать вам в вашем духе; но я сам становлюсь такой древностью, что, кажется, меньше дорожу тем, что осталось от наших предшественников.

Благодарю вас за предложение Баннермана; я имею в виду, за то, что вы взяли на себя труд прислать его, ибо я совсем не расположен подписываться. Я больше благодарен вам за заметку о короле Эдуарде; я имею в виду, также, за вашу дружбу, что вы вспомнили обо мне. О декане Миллсе я больше не могу заставлять себя думать. Его работа в Строуберри: возможно, я взгляну на нее ради вашей заметки. Плохая погода удерживает меня в городе, и я много времени провожу дома; что я нахожу очень комфортным, буквально практикуя то, что многие люди, как они утверждают, намереваются делать — быть спокойным и наслаждаться своим очагом в мои пожилые годы.

Мистер Мейсон показал мне наследие бедного мистера Грея. Я глубоко разочарован тем, что оно оказалось столь незначительным. Когда я спрашивал его о его сочинениях, он всегда настаивал, что у него ничего нет. Признаюсь, я сомневался. Я огорчен, что он был так близок к истине — я говорю о своем собственном удовлетворении; что касается его гения, то то, что он опубликовал при жизни, утвердит его славу, пока существует наш язык и пока остается хоть один человек гениальный. Есть один глупый малый, не знаю кто, который опубликовал том «Писем об английской нации» с характеристиками наших современных авторов. Он наговорил столько чепухи о мистере Грее, что у меня нет терпения к комплиментам, которые он расточил мне. У него должен быть превосходный вкус! И это дает мне прискорбное мнение о моих собственных пустяках, когда он хвалит их и не может разглядеть красот поэта, который должен стоять в первом ряду.

Меня больше смиряют любые аплодисменты в нынешнем веке, чем полчища таких критиков, как декан Миллс. Разве Гаррик считается сносным актером? Его «Симон», его прологи и эпилоги и сорок подобных кусков мусора ниже посредственности, и все же они восхищают чернь в ложах так же, как и на галерее для лакеев. Я не упоминаю вещи, написанные в его похвалу, потому что он пишет большинство из них сам. Но вы знаете, любое популярное достоинство может придать все достоинства. Две женщины говорили об Уилксе, одна сказала, что он косоглазый, другая ответила: «Косоглазый! — ну, если и так, то не больше, чем должен косить мужчина». Что до меня, я вижу, как чрезвычайно хорошо играет Гаррик, не думая при этом, что он шести футов ростом [1].

[Сноска 1: Он цитирует «Росциаду» Черчилля —

Когда чистое подлинное пламя, наученное природой, / Вспыхивает в чувстве, и каждое действие — мысль; / Перед таким достоинством все возражения улетают, / Причард изящна, а Гаррик — шести футов ростом —

великий актер был невысоким человеком.]

Говорят, Шекспир был плохим актером; почему же его божественные пьесы не заставляют наших мудрых судей сделать вывод, что он был хорошим? У них нет доказательств обратного, как они имеют в работах Гаррика — но какое вам или мне дело до того, кто он? Мы можем смотреть, как он играет, с удовольствием, и ничто не обязывает нас читать его сочинения.

БРАК ПРЕТЕНДЕНТА — ПРИНЦЕССА ЛУИЗА И ЕЕ ПОКРОВИТЕЛЬСТВО ДУХОВЕНСТВУ — КРАСНОРЕЧИЕ ФОКСА.

СЕРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 9 апреля 1772 г.

Для меня необычно посылать вам новости о Претенденте. Он был женат в Париже по доверенности на принцессе Штольберг. Все, что я могу узнать о ней, это то, что она племянница принцессы Зальм, которую я знал там, не зная о ней ничего больше. Новой Претендентке, говорят, всего шестнадцать, и она лютеранка: сомневаюсь насчет последнего; если первое правда, полагаю, они намерены продолжать род так, как он начался, — незаконнорожденным ребенком. Фитц-Претендент — отличное продолжение патриархальной линии. Мистер Чьют говорит, что когда Королевской семье запрещено вступать в брак [1], самое время Стюартам вступать в брак. Это событие, кажется, объясняет исчезновение Претендента прошлой осенью; и хотя его выслали из Парижа, им может быть не неприятно размножение шипов в нашем боку.

[Сноска 1: В предыдущем письме Уолпол упоминает о принятии Закона о королевских браках с очень небольшим перевесом голосов после более чем одних бурных дебатов. На этом настаивал Король, который был крайне возмущен тем, что его братья, герцоги Глостерский и Камберлендский, женились на двух подданных. Как ни странно, обе они были вдовами, леди Уолдегрейв и миссис Хортон. И этот Закон сделал согласие суверена обязательным для брака любого члена Королевской семьи, за исключением потомков принцесс, вышедших замуж за иностранных принцев.]

Я слышал, что влияние французского канцлера падает. Он решительно встал на сторону духовенства, и сестра Луиза [1], дочь короля, кармелитка, была узлом интриги. Новый парламент осмелился выразить протест против декларации, полученной канцлером для отмены указа 1762 года, вызванного отлучением Пармы. Испанский и неаполитанский министры вмешались и объявили декларацию нарушением семейного пакта: указ 1762 года был подтвержден, чтобы удовлетворить их, а власть Папы и все, что исходит из Рима, за исключением того, что касается «Покаянного» (я не знаю, что это значит), — ограничены. Это поддерживается д'Эгийоном и всеми другими министрами, которые трудятся над примирением принцев крови, чтобы канцлер не имел чести примирить их. Возможно, принцесса Штольберг выпорхнула из кельи моей сестры Луизы. Король потребовал двенадцать миллионов у духовенства: они соглашаются дать десять. Посмотрим, кто лучше сразится — мадам Луиза на коленях или мадам дю Барри. Я бы сказал, что колени короля больше подходят для молитвы, чем для борьбы.

[Сноска 1: Сестра Луиза была младшей дочерью Людовика XV; и, в отличие от своих сестер, которые были сварливыми политическими интриганками, она, напротив, была глубоко религиозна и за несколько лет до этого приняла обеты ордена кармелиток; она обосновалась в монастыре Сен-Дени, где ее не раз посещала Мария-Антуанетта.]

Палата общин погрузилась в океан индийских дел и, вероятно, будет заседать долго. Я ходил туда на днях послушать Чарльза Фокса, вопреки решению, которое я принял, никогда больше не ступать туда ногой. Странно, как отвычка делает человека неловким: я почувствовал сердцебиение, как будто сам собирался там выступать. Цель была достигнута: способности Фокса поразительны для столь раннего возраста, особенно в обстоятельствах такой распутной жизни. Он только что прибыл из Ньюмаркета, просидел всю ночь за выпивкой и не ложился спать. Как такие таланты заставляют смеяться над правилами Туллия для оратора и его неутомимым прилежанием. Его вымученные речи пустячны по сравнению с мужским разумом этого мальчика. Мы превзошли Рим в красноречии и расточительстве; и Испанию — в алчности и жестокости; и, подобно обоим, мы будем служить лишь для того, чтобы пугать школьников, и в качестве уроков морали! «Здесь стояла часовня Святого Стефана; здесь говорил юный Катилина; здесь был алмазный дом лорда Клайва; это Леденхолл-стрит, а эта сломанная колонна была частью дворца компании купцов [1], которые были суверенами Бенгалии! Они заморили голодом миллионы в Индии монополиями и грабежом и едва не вызвали голод дома из-за роскоши, вызванной их богатством, и из-за того, что это богатство подняло цены на все, пока бедняки не смогли купить хлеб!» Завоевание, узурпация, богатство, роскошь, голод — известно, как недалеко еще может зайти эта генеалогия. Если вам больше нравится библейская фраза, вот она: лорд Чатем породил Ост-Индскую компанию; Ост-Индская компания породила лорда Клайва; лорд Клайв породил макаронников, а они породили бедность; все это племя все еще живо; точно так же, как Клодий родился до смерти Юлия Цезаря. Нет ничего более похожего, чем две эпохи, которые очень похожи; что и имеет в виду Руссо, говоря: «дайте ему отчет о любом великом мегаполисе, и он предскажет его судьбу». Прощайте!

[Сноска 1: «Компания купцов». «Могущественный принц властвовал над Индией; его имя было Кумпани Джехан. Хотя у этого монарха были бесчисленные великолепные дворцы в Дели и Агре, в Бенаресе, Боггливалле и Ахмеднаггаре, его обычной резиденцией был прекрасный остров Инглиз, посреди столицы которого, знаменитого города Лундуна, у Кумпани Джехана был превосходный замок. Он назывался Залом Свинца и стоял у подножия горы Зерна, рядом с покрытыми зеленью берегами серебристого Тамиза, где колышутся кипарисы и любят петь зендеваны, или соловьи» (Теккерей, «Жизнь сэра Ч. Нейпира», IV, стр. 158).]

ОТВЕТ НА ЕГО «ИСТОРИЧЕСКИЕ СОМНЕНИЯ» — ЕГО ИЗДАНИЕ ГРАММОНА.

ПРЕПОДОБНОМУ УИЛЬЯМУ КОУЛУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 8 января 1773 г.

В ответ на ваши очень добрые расспросы, дорогой сэр, могу сообщить вам, что я совершенно свободен от боли и немного хожу по своей комнате, даже без палки: более того, четыре раза выходил подышать воздухом в Парк. Действительно, после четырнадцати недель это немного; но еще более печально размышление, что когда человек подвержен подагре и далеко не молод, его худший отчет, вероятно, будет лучше, чем тот, что последует после следующего приступа. Я не льщу себе с одной стороны и не проявляю нетерпения с другой — ибо принесет ли это хоть какую-то пользу? нужно нести свою ношу, какова бы она ни была.

Я радуюсь, что мистер Галстон получил справедливость [1], хотя у него не было сострадания. Как Гертруда Мор ускользнула от него, я не догадываюсь. Было бы неправильно лишать вас ее после того, как она попала к вам через столько опасностей — и я бы не стал об этом слышать, если вы хотите оставить ее себе или не отказались от всех мыслей о коллекции с тех пор, как вас посетил вестгот.

[Сноска 1: Мистер Галстон теперь полностью вознаградил мистера Коула ценным подарком в виде книг. — УОЛПОЛ.]

Я гораздо больше нетерпелив увидеть гравюру мистера Грея, чем ответ мистера Как-его-там [Мастерса] на мои «Исторические сомнения» [1]. Он, возможно, очень разозлился; но сомневаюсь, что он заставит меня хоть сколько-нибудь разозлиться. Я люблю древности; но я почти никогда не встречал антиквара, который знал бы, как писать о них. Их понимание кажется таким же разрушенным, как и вещи, которые они описывают. Что касается Общества антикваров, я оставлю их в покое с Уиттингтоном и его котом. Поскольку мое презрение к ним, однако, не вызвало у меня отвращения к тому, чего они не понимают, — древностям, — я опубликовал два выпуска «Смеси», и они могут сколько угодно жевать их своими беззубыми деснами. Я хочу послать вам их — не их десны, а мои произведения, и «Граммона» [2], которого я напечатал всего сто экземпляров, и который будет чрезвычайно редким, так как двадцать пять экземпляров ушли во Францию. Скажите мне, как я могу безопасно переслать их.

[Сноска 1: Брошюра мистера Мастерса, напечатанная за счет Общества антикваров во втором томе «Archaeologia». — УОЛПОЛ.]

[Сноска 2: Он только что опубликовал небольшое издание «Мемуаров» Граммона, «Дополненное необходимыми примечаниями и разъяснениями м-ра Горация Уолпола», и посвятил его мадам дю Деффан.]

Другая вещь, которую вы должны мне сказать, если можете, — это знаете ли вы что-нибудь древнее о масонах. Губернатор Пауналл [1], уиттингтонец, хочет, чтобы они были корпорацией, учрежденной папами. Поскольку вы видите, какой я добрый человек, и воздаю добром за зло, я взялся подобрать для него все, что могу, чтобы поддержать эту систему, в которую я верю не больше, чем в папу: и работа должна появиться в томе трудов Общества. Я очень охотно хочу услужить ему и подставить щеку, чтобы они могли ударить и по ней. Господи, помоги им! Мне жаль, что они такие тупицы, что почти заставляют меня думать, что я что-то из себя представляю; но есть достаточно великих авторов, чтобы вернуть меня в чувство. Потомство, боюсь, классифицирует меня вместе с писателями этого века или забудет вместе с ними, а не поставит в один ряд с именами, заслуживающими памяти. Если я не смогу пережить Миллсов, Как-его-там [Мастерсов] и составителей каталогов топографии, меня мало утешит их опровержение. Я был бы так же мало горд успехом, как если бы выиграл выборы церковного старосты.

[Сноска 1: Томас Пауналл, эсквайр, антиквар и постоянный автор «Archaeologia». Будучи губернатором Южной Каролины и других американских колоний, он всегда отличался от своего брата Джона, который также был антикваром, титулом губернатора.]

Не имея возможности вернуться в Строуберри-Хилл, где находятся все мои книги и бумаги, а мой печатник бездействует, я хочу напечатать несколько коротких листков. Есть ли у вас что-нибудь, что вы хотели бы напечатать? Я могу либо напечатать немного, чтобы развлечь себя, либо, если это очень любопытно и не слишком сухо, мог бы сделать третий выпуск «Разных древностей».

Я не горю желанием видеть брошюру мистера Как-его-там против меня; поэтому, пожалуйста, не утруждайте себя ее получением для меня. Те образцы его писанины, что я видел, отбивают всякую охоту к любопытству. Гравюра мистера Грея будет настоящим подарком. Разве не ужасно быть хвалимым веком, у которого не хватило вкуса восхищаться его «Одами»? Не слишком ли большой комплимент мне — быть еще и оскорбленным? Мне стыдно. Действительно, наши антиквары должны любить меня. Я лишь слишком наравне с ними. Разве мистер Хеншоу не приезжает в Лондон? Он профессор или просто любитель гравюры? Если первое, и он собирается поселиться в городе, я охотно одолжу ему головы для копирования. Прощайте!

ПОПУЛЯРНОСТЬ ЛЮДОВИКА XVI — СМЕРТЬ ЛОРДА ГОЛЛАНДА — «ПУТЕШЕСТВИЯ» БРЮСА.

СЕРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. СТРОУБЕРРИ-ХИЛЛ, 10 июля 1774 г.

Месяц прошел, и у меня, к тому же, есть ваше письмо, на которое нужно ответить; и все же, если бы я не был так пунктуален, как муж или купец, в уплате своих долгов, думаю, я бы не выполнил эту функцию, ибо у меня, безусловно, нет к ней сейчас естественного призвания. Ничто в вашем письме не требует ответа, и мне нечего вам рассказать нового. И все же, если однажды нарушить пунктуальность, прощай она! Я не сдамся после тридцати трех лет упорства; и в этом я не буду походить на мужа.

Вся королевская кровь Франции оправилась от оспы. И Шуазель, и Брольи отозваны, и у меня есть подозрение, что даже старый парламент будет восстановлен. Короля обожают, и ему был сделан прекраснейший комплимент: кто-то написал под статуей Генриха IV: «Resurrexit» [1].

[Сноска 1: «Resurrexit» (Он воскрес). Придворный торговец картинами, стремящийся извлечь выгоду из популярности нового суверена, придумал еще более изящный комплимент ему, выпустив картину трех суверенов — Людовика XII, Генриха IV и молодого короля — с объяснением, что 4 и 12 дают 16.]

Лорд Голланд наконец умер, а леди Голланд при смерти. Его сыновья все еще были бы в хорошем положении, если бы не были его сыновьями; но он так полностью избаловал двух старших, что они сочли бы себя фанатиками, если бы обладали здравым смыслом. Господствующий стиль — не исправляться, хотя лорд Литтлтон [плохой лорд] притворяется, что подал пример. Азартные игры в последний месяц превзошли самих себя, хотя город очень пуст. Завтра он будет совсем пуст, ибо начинается Ньюмаркет, или, вернее, молодежь отправляется туда. После этого у них будет два или три месяца покоя; но если их не пустить под нож и не поставить банки, изменений не будет. Их удовольствия не более развлекательны для других, чем восхитительны для них самих; устаешь каждый день спрашивать, кто выиграл или проиграл? и даже чудовищные суммы, которые они проигрывают, перестают производить впечатление. Один из них совершил убийство и намерен повторить его. Он поставил 1500 фунтов стерлингов на то, что человек может прожить двенадцать часов под водой; нанял отчаянного малого, потопил его в корабле в качестве эксперимента, и с тех пор ни корабль, ни человек не появлялись. Другого человека и корабль будут судить за убийство вместо мистера Блейка, убийцы.

Кристина, герцогиня Кингстон, прибыла в большом испуге, я полагаю, ибо племянники герцога собираются доказать ее первый брак и надеются отменить завещание. Жаль, что ее дружба с Папой не началась раньше; он мог бы дать ей разрешение. Если она проиграет свое дело, лучшее, что он может сделать, — это дать ей покрывало монахини.

Мне жаль, что вся Европа не даст мне еще одного абзаца. Африка, действительно, входит в моду. Только что вернулся некий мистер Брюс [1], который прожил три года при дворе Абиссинии и каждое утро завтракал с фрейлинами живыми быками. Отаити и мистер Бэнкс совсем забыты; но мистер Блейк, полагаю, закажет живую овцу на ужин в «Алмаксе» и спросит, кому помочь кусочком лопатки. О да; у нас будут мясники-негры, а французские повара будут отставлены. Моя леди Тауншенд [Харрисон] после восстания говорила, что все такие кровожадные, что она не осмеливается обедать вне дома, боясь встретить пирог с мятежником — теперь будут приглашать прийти и съесть кусочек сырой баранины. По правде говоря, я думаю, мы созрели для любой экстравагантности. Я недостаточно мудр, чтобы желать, чтобы мир стал разумным — я лишь хочу иметь забавы, которые развлекают, и мне жаль, что Сервантес высмеял рыцарство до такой степени, что оно вышло из моды. Прощайте!

[Сноска 1: Когда «Путешествия» Брюса были впервые опубликованы, его рассказу о странных происшествиях, случившихся с ним, в целом не верили и высмеивали его; «Барон Мюнхгаузен» был даже написан в насмешку над ними; но открытия последующих путешественников подтвердили его повествование почти во всех отношениях.]

НЕДОВОЛЬСТВО В АМЕРИКЕ — АКТ МИСТЕРА ГРЕНВИЛЛЯ О СУДЕ ПО ПЕТИЦИЯМ О ВЫБОРАХ — ДОРОЖНЫЕ ГРАБЕЖИ.

СЕРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. СТРОУБЕРРИ-ХИЛЛ, 6 октября 1774 г.

Было бы не похоже на мое внимание и пунктуальность, если бы я увидел такое крупное событие, как внеочередной роспуск Парламента, не упомянув об этом вам. Это случилось в прошлую субботу, за шесть месяцев до его естественной кончины, и без того, чтобы об этом знали до вторника, и то лишь очень немногие люди. Главным мотивом считается уродливое состояние Северной Америки [1] и последствия, которые суровая зима могла бы иметь на следующих выборах. Каковы бы ни были причины, первыми последствиями, как вы можете догадаться, стало такое брожение в Лондоне, которое редко можно увидеть в это мертвое время года. Курьеры, депеши, почтовые кареты, почтовые лошади, спешащие во все стороны! Шестьдесят гонцов проехали через одну единственную заставу в пятницу. Весь остров к этому времени находится в равном волнении; но вина и денег будет пролито меньше, чем в любой такой период за последние пятьдесят лет.

[Сноска 1: «Америка» — недовольство в этой стране было вызвано политикой мистера Чарльза Тауншенда, который перед смертью возродил план мистера Гренвилля по введению налогов на колонии, и упорством в этой политике лорда Норта, который сменил его в Казначействе и который также был Первым лордом Казначейства после отставки герцога Графтона.]

У нас есть новый знаменитый Билль [1], разработанный покойным мистером Гренвиллем, который начинает действовать сейчас; и какие изменения он может вызвать, никто пока не может предвидеть. Первые симптомы не благоприятствуют Двору; большие города сбрасывают подчинение и голосуют за популярных членов. Лондон, Вестминстер, Мидлсекс, кажется, не имеют монарха, кроме Уилкса, который в то же время борется за пост мэра Лондона, пока что с большинством голосов. Странно, как этот человек, подобно фениксу, всегда возрождается из пепла! Америка, сомневаюсь, все еще более бесперспективна. Ходят шепотки о том, что они собрали вооруженные силы и что прибыли настойчивые мольбы о помощи людьми и кораблями. Гражданская война — это не пустяк; и как мы собираемся подавлять или преследовать в таком огромном регионе с горсткой людей, я не Александр, чтобы угадать; а что касается флота, можем ли мы поставить его на ролики и перекатить из Гудзонова залива во Флориду? Но я невежественная душа и не претендую ни на знание, ни на предвидение. Все, что я уже вижу, это то, что наши Парламенты подчинены Америке и Индии и должны находиться под влиянием их политики; и все же я не верю, что наши сенаторы более универсальны, чем раньше….

[Сноска 1: Акт мистера Гренвилля был принят в 1770 году; но с тех пор до этого года не было всеобщих выборов. Он изменил порядок рассмотрения петиций о выборах, заменив всю Палату специальным комитетом из пятнадцати членов; но через некоторое время выяснилось, что он не обеспечил большей чистоты решений, а голоса комитета находились под влиянием соображений интересов доминирующей партии так же полностью, как это было во времена сэра Р. Уолпола. И в конечном итоге, в нынешнее царствование, мистер Дизраэли убедил Палату полностью отказаться от своей привилегии судить о выборах и передать расследование петиций о выборах единственному трибуналу, достаточно далекому от подозрений, чтобы вызывать и сохранять доверие нации, а именно — судьям Высокого суда права. (См. «Конституционную историю Англии, 1760–1860» редактора, стр. 36–39).]

Посреди этого пожара мы находимся в опасности на суше и на воде. Дождь идет уже месяц без перерыва; между мной и Ричмондом море, и в воскресенье неделю назад меня унесло в Айлворт на пароме из-за силы течения, и я с большим трудом добрался до берега. Наши дороги так кишат разбойниками, что опасно выходить почти днем. Леди Хартфорд была атакована на Хаунслоу-Хит в три часа дня. В доктора Элиота стреляли три дня назад, не оказав сопротивления; а позавчера мы чуть не потеряли нашего премьер-министра, лорда Норта; грабители стреляли в почтальона и ранили последнего. Короче говоря, все флибустьеры, которые не в Индии, вышли на большую дорогу. Дамы опочивальни не смеют ехать к Королеве в Кью вечером. Переулок между мной и Темзой — единственная безопасная дорога, которую я знаю в настоящее время, ибо там вода до середины лошадей. На следующей неделе я не рискну ехать в Лондон даже в полдень, ибо выборы в Мидлсексе будут в Брентфорде, где два демагога, Уилкс и Тауншенд, противостоят друг другу; а в Ричмонде нет переправы через реку. Как странно все это должно казаться вам, флорентийцам; но вы можете обратиться к своему Макиавелли и Гвиччардини и иметь об этом некоторое представление. Я самый спокойный человек на всем острове в настоящее время; не то чтобы я не мог принять какое-то участие, если бы захотел. Я был в своем саду вчера, видел, как мои слуги подрезают деревья; мой пивовар вошел и настаивал, чтобы я пошел в Гилдхолл для выдвижения членов от графства. Я ответил спокойно: «Сэр, когда я больше не хотел идти на свои собственные выборы, вы можете быть уверены, что я не пойду ни на чьи другие». Мой старый мотив:

Suave mari magno turbantibus aequora ventis и т. д.

Прощайте!

P.S. — АРЛИНГТОН-СТРИТ, 7-е.

Я только что приехал в город и нашел ваше письмо с уведомлением о браке лорда Каупера; я вспоминаю, что должен сожалеть об этом, так как вы, вероятно, потеряете старого друга. Приближающаяся смерть Папы будет событием без последствий. Это старое шутовство близко к завершению, по крайней мере, как политический объект. Историю последних Пап будут читать не больше, чем историю последних константинопольских императоров. Уилкс — более заметная фигура в современной истории, чем Pontifex Maximus Рима. Голосование за лорд-мэра закончилось вчера вечером; он и его покойный мэр имели более 1900 голосов, а их антагонисты — не 1500. Странно, что чем больше ему противостоят, тем больше он преуспевает!

Я не знаю, оказался ли брак сэра У. Дункана платоническим или нет; но я не могу поверить, что леди высокого происхождения и еще большей гордости ссорится со своей семьей, чтобы выйти замуж за шотландского врача ради платонической любви, которой она могла бы наслаждаться и без брака. Я помню восхитительный bon-mot Джорджа Селвина, который сказал: «Как часто леди Мэри будет повторять вместе с Макбетом: „Проснись, Дункан, от этого стука — если бы ты мог!“»

СМЕРТЬ ПАПЫ — УИЛКС ИЗБРАН ОТ МИДЛСЕКСА — КВАКЕР В ВЕРСАЛЕ.

СЕРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. СТРОУБЕРРИ-ХИЛЛ, 22 октября 1774 г.

Хотя я написал два письма по четыре страницы каждое, одно из которых я прилагаю, я должен ответить на два ваших последних, если мои пальцы будут двигаться; и поговорить с вами о содержании приложенного.

Если иезуиты ускорили смерть Папы [1], как кажется более чем вероятным, они действовали скорее в духе своего ордена, чем в духе здравого смысла. Великие преступления могут поднять растущее дело, но редко замедляют падение тонущего. Это я считаю почти непогрешимой максимой. Великие преступления также провоцируют больше, чем пугают; и невозможно отравить всех, кто спровоцирован, и всех, кто напуган; которые попеременно провоцируют и пугают друг друга, пока общая опасность не породит общую безопасность. Монархи Бурбоны будут и злы, и напуганы, кардиналы — напуганы. В интересах обоих будет не возрождать орден, который запугивает с мышьяком в рукаве. Отравленная гостия уничтожит иезуитов, так же как и Папу: и, возможно, Римская церковь падет от облатки, как она поднялась благодаря ей; ибо такое здание рухнет, как только начнется трещина.

[Сноска 1: Папа Бенедикт XIV умер в сентябре; но не было никаких подозрений, что его смерть не была полностью естественной.]

Наши выборы почти закончены. Уилкс вступил во владение Мидлсексом, и ни один враг не выступил против него; и, будучи таким же могущественным монархом, как Генрих VIII, и столь же мало щепетильным, он должен, подобно ему, датировать свои акты «Из нашего дворца Брайдвелл, в десятый год нашего правления». Он, однако, встретил героиню, чтобы остановить прилив своих завоеваний; которая, хотя и не из Арка и не «pucelle», является истинной Джоан по духу, стилю и манерам. Это ее светлость Нортумберленд [леди Элизабет Сеймур], которая увела у него чернь Вестминстера; ежедневно сидит посреди Ковент-Гардена; и изберет своего сына [графа Перси] и лорда Томаса Клинтона [1] против двух кандидатов Уилкса, лорда Махона [2] и лорда Маунтморриса. Она напоминает мне то, что сказал Карл II о глупом проповеднике, который был очень популярен в своем приходе: «Полагаю, его чепуха подходит их чепухе».

[Сноска 1: Второй сын Генри, герцога Ньюкасла. — УОЛПОЛ.]

[Сноска 2: Единственный сын графа Стэнхоупа. — УОЛПОЛ.]

Позвольте мне подсластить мое письмо, заставив вас улыбнуться. Квакер был в Версале; и хотел видеть, как графы Прованский и д'Артуа обедают на публике, но не хотел подчиниться и снять шляпу. Принцам сказали об этом; и они не только допустили его в бобровой шапке, но и заставили его сесть и обедать с ними. Разве это не было очень разумно и добродушно? Вы и я знаем одного, кто не был бы столь любезен: я не имею в виду моего племянника лорда Чолмондели [1]. Прощайте! Я смертельно устал.

[Сноска 1: Он имеет в виду герцога Глостерского. — УОЛПОЛ.]

P.S. — Я видел герцогиню Бофорт; которая поет вам дифирамбы в тоне, который мне нравится. Ее манера гораздо более раскованна, чем была, хотя ее фигура остается такой же величественной, как всегда; и пудра гораздо предпочтительнее тех каштановых волос, сохранением которых она так дорожила. Я не так поражен красотой леди Мэри [1], как три года назад. Ваш племянник, сэр Гораций, я вижу по газетам, вошел в Парламент: я рад этому. Разве он еще не прибыл во Флоренцию?

[Сноска 1: Леди Мэри Сомерсет, младшая дочь Чарльза Ноэля, герцога Бофорта. Позже она вышла замуж за герцога Ратленда. — УОЛПОЛ.]

ИЗБРАНИЕ БЕРКА В БРИСТОЛЕ — СХОДСТВО ОДНОЙ ПАЛАТЫ ОБЩИН С ДРУГОЙ — КОМФОРТ СТАРОСТИ.

ГРАФИНЕ ЭЙЛСБЕРИ. СТРОУБЕРРИ-ХИЛЛ, 7 ноября 1774 г.

Я написал такие тома мистеру Конуэю [1], мадам, и так ничего нового не написал, что я мог бы, мне кажется, начать и закончить, как леди своему мужу: «Je vous écris parceque je n'ai rien à faire: je finis parceque je n'ai rien à vous dire». Да, у меня есть две жалобы: одна на ваше ледишество, другая на себя. Вы ничего не говорите мне о леди Харриет [Стэнхоуп]: у вас нет языка, или у французов нет глаз? Или ее глаза заняты ничем иным, кроме как смотрением? Какое вульгарное занятие для глаз прекрасной женщины после того, как она встала от своего туалета? Заявляю, я больше не буду задавать вопросов — какое мне дело, восхищаются ею или нет? Я бы знал, как она очаровательна, даже если бы вся Европа была слепа. Надеюсь, мне не нужно, чтобы какая-либо варварская нация на земле говорила мне, что такое красота и грация!

[Сноска 1: Мистер Конуэй и леди Эйлсбери были сейчас вместе в Париже. — УОЛПОЛ.]

Что касается меня, я виновен в подагре в локте; левом — свидетель мой почерк. Простудился ли я от потопа ночью, или бутикины, подобно водам Стикса, могут защитить только те части, которые они окружают, сомневаюсь, что они спасли меня дольше чем на три недели, ибо столько времени мой расчет был неверным. Однако, поскольку я ничего не чувствую в ногах, я льщу себе надеждой, что этот пиндарический переход не будет регулярной одой, а фрагментом, тем более ценным, что он несовершенен.

Теперь к моей «Газете». — Браки — ничего не сделано. Интриги — больше в политическом, чем в гражданском плане. Рождения — ниже среднего с тех пор, как леди Беркли перестала рожать. Азартные игры — на низком уровне. Смерти — лорд Мортон, лорд Вентворт, герцогиня Дуглас. Акции выборов — больше покупателей, чем продавцов. Продвижения — мистер Уилкс так высоко, как только может подняться. — Кстати, ему сказали, что лорд-канцлер намерен дать ему понять, что Король не одобряет выбор города: он ответил: «Тогда я дам понять его светлости, что я по крайней мере так же годен быть лорд-мэром, как он — лорд-канцлером». Поскольку это было более похоже на Евангелие, чем все, что говорит мистер Уилкс, формальное одобрение было дано.

Мистер Берк преуспел в Бристоле, а сэр Джеймс Пичи потерпит неудачу в Сассексе. Но какое вам дело, мадам, до нашего Парламента? Вы увидите возвращение старого, с песнями и эпиграммами в придачу. Мы не меняем наши Парламенты с такой веселостью. Деньги в одной руке и оскорбления в другой — это все искусства, которые мы знаем. Остроумие и гамма [1], я не верю, когда-либо означали Парламент, что бы ни говорили глоссарии; ибо они никогда не производят приятности и гармонии. Возможно, вы не оцените этот саксонский каламбур, но я знаю, что он заставит Общество антикваров умереть со смеху.

[Сноска 1: Уолпол каламбурит на старом саксонском названии Национального совета, Witangemot (Витенагемот).]

Ожидание висит над Америкой. Результат всеобщего собрания ожидается через четыре или пять дней. Если можно верить газетам, которым не следует верить, другая сторона океана не «doux comme des moutons», и все же мы намерены съесть их. Я был в городе в понедельник; герцогиня Бофорт украсила наше «лу» и сделала его таким же шумным, как собрание квакеров. «Loois Quinze» [1], я полагаю, прибыл к этому времени, но боюсь, без «quinze louis».

[Сноска 1: Это было шутливое имя, данное леди [леди Поуис], которая очень любила игру «лу» и которая проиграла много денег в этой игре.]

Ваш травяной нюхательный табак и четыре стакана лежат на моем складе, но я не слышал ни о каком корабле, идущем в Париж. Вы сейчас в Фонтенбло, но не думаете о Франциске I, королеве Швеции и Мональдески. Ужасно, что нельзя поехать ко дворам, которые ушли! Вы ужинали с шевалье де Буффлером: он разыгрывал все на свете и пел все на свете? Пела ли вам мадам де Камбис «Sans dépit, sans légèreté» [1]? Доставил ли лорд Чолмондели мой пакет? Я слышал, у меня есть надежды на мадам д'Олонн. Подагра или нет, я буду мало в городе до Рождества. Мой локоть заставляет меня благословлять себя, что я не в Париже. Старость — не такая уж некомфортная вещь, если отдаться ей с изяществом и не таскать ее с собой.

На полуночные танцы и публичные зрелища.

[Сноска 1: Первые слова популярной французской песенки.—УОЛПОЛ.]

Если сидеть тихо у себя в деревне, ни о ком, кроме себя, не заботиться, бранить слуг, осуждать всё новое и вспоминать, как очаровательны были тысячи вещей, которые раньше казались весьма неприятными, то зимы проходят очень даже неплохо, а лето проходит само собой.

СМЕРТЬ ЛОРДА КЛАЙВА — ВОССТАНОВЛЕНИЕ ФРАНЦУЗСКОГО ПАРЛАМЕНТА — ПРЕДСКАЗАНИЕ О ПОЯВЛЕНИИ ВЕЛИКИХ ЛЮДЕЙ В АМЕРИКЕ — ТРОННАЯ РЕЧЬ КОРОЛЯ.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. СТРОУБЕРРИ-ХИЛЛ, 24 ноября 1774 г.

…Два дня назад произошло великое событие — событие политическое и нравственное: внезапная смерть того второго Кули-хана, лорда Клайва.[1] Безусловно, здесь не обошлось без болезни; но мир полагает, что дело не только в ней. Его здоровье было крайне подорвано и расстроено, он страдал от мучительных болей и судорог. В прошлый понедельник он неожиданно приехал в город, и, говорят, был болен. Во вторник его врач дал ему дозу лауданума, которая не возымела желаемого действия. О том, что было дальше, ходят две версии: одна гласит, что врач повторил дозу; другая — что он сам удвоил её вопреки совету. Короче говоря, в пятьдесят лет он завершил жизнь, полную такой славы, позора, хитрости, богатства и показной роскоши! Он только что назначил десять членов в новый парламент.

[Сноска 1: Лорд Клайв покончил с собой в своем доме на Беркли-сквер. Когда он проходил через библиотеку, его племянница, писавшая письмо, попросила его починить ей перо. Он сделал это и, пройдя в соседнюю комнату, перерезал себе горло тем же ножом, которым только что пользовался. Примечательно, что еще в юности он однажды пытался покончить с собой. В припадке, по-видимому, врожденной меланхолии, он приставил пистолет к голове, но тот не выстрелил. Он нажимал на курок не раз, и всегда с тем же результатом. Желая проверить, нет ли дефекта в оружии или заряде, он прицелился в дверь комнаты, и пистолет выстрелил, пробив дверь; с того дня он уверовал, что Провидение бережет его для великих свершений, хотя в своих самых смелых мечтах он не мог предвидеть той славы, которой ему суждено было достичь.]

В следующий вторник собирается парламент — и предстоит ему сыграть сложную партию! Мало какой парламент сталкивался с более серьезной. Здесь все в изумлении от того, что из Америки не пришло никаких известий о результатах их Генерального конгресса — если что-то и пришло, то это держится в строгом секрете; и это не сулит ничего хорошего. Объединение и дух там кажутся всеобщими и весьма тревожными. Я — покорный слуга обстоятельств, и вы знаете, что никогда не занимаюсь пророчествами. Трудно разглядеть добрые предзнаменования, каким бы ни был исход.

Старый французский парламент восстановлен с большой помпой.[1] Месье де Морепа, автор этой революции, был однажды вечером встречен в Опере бурными овациями. Говорят даже, что чернь собиралась впрячься в карету короля, когда он отправится на заседание lit de justice.[2] Как было бы странно, если бы дело Уилкса повторилось для короля Франции! Как вы думаете, был ли прав Руссо, когда сказал, что по определенным признакам может предсказать нравы любого столичного города? Не знаю, что он сказал бы о Константинополе и Пекине, но Париж и Лондон! Не думаю, что Вольтеру нравятся эти перемены. Я уже много месяцев не видел ничего из его сочинений; даже о травле иезуитов. Что до нас, повторяю, мы ничего не внесем в Histoire des Moeurs, не из-за нехватки материалов, а из-за нехватки писателей. У нас комедии без новизны, грубые сатиры без жала, метафизическое красноречие и антиквары, которые ничего не открывают.

Boeotûm in crasso jurares aere natos!

[Сноска 1: В 1770 году канцлер Мопу упразднил парламент, как уже упоминалось в предыдущей заметке. Их поведение со времен смерти Ришелье было фракционным и коррумпированным. Но хотя Суверенные суды, которые Мопу учредил вместо них, работали хорошо, их упразднение было непопулярно в Париже; и при вступлении на престол Людовика XVI новый премьер-министр Морепа предложил их восстановить, а королеву, к несчастью, герцог де Шуазель убедил использовать свое влияние для поддержки этой меры. Тюрго, великий министр финансов — поистине величайший государственный деятель, которого когда-либо рождала Франция, — сопротивлялся этому, приводя веские доводы, но Людовик уступил влиянию своей супруги. Парламенты были восстановлены и вскоре подтвердили все предсказания Тюрго своим поведением, ставшим еще более фракционным и яростным. (См. «Франция при Бурбонах» редактора, т. III, стр. 413.)]

[Сноска 2: Lit de Justice было чрезвычайным заседанием парламента под председательством самого государя, на котором не допускалось никакой оппозиции или даже обсуждения; любой изданный указ немедленно регистрировался.]

Не говорите мне, что я стал старым, ворчливым и высокомерным — назовите мне гениев 1774 года, и я сдамся. Следующий «век Августа» взойдет по ту сторону Атлантики. Там, возможно, появится свой Фукидид в Бостоне, свой Ксенофонт в Нью-Йорке, а со временем — свой Вергилий в Мексике и свой Ньютон в Перу. Наконец, какой-нибудь любопытный путешественник из Лимы посетит Англию и опишет руины собора Святого Павла, подобно изданиям о Баальбеке и Пальмире; но не пророчествую ли я, вопреки своей великой осторожности, и не составляю ли гороскопы империй, подобно Руссо? Да; что ж, пойду помечтаю о своих видениях.

29-е.

…Парламент только что открылся — говорят, в тронной речи упоминается о «мятеже» в провинции Массачусетс; но если «говорят» лжет, я умываю руки. Как ваш газетчик, я обязан присылать вам все новости, правдивые или ложные. Я верил и переставал верить всему, что слышал с тех пор, как приехал в город. Лорд Клайв умирал всеми смертями, указанными в приходской книге; сейчас моднее всего верить, что он перерезал себе горло. То, что он мертв, — несомненно; как и лорд Холланд, — а вот епископ Вустерский [Джонсон] — нет; впрочем, чтобы показать вам, что я осведомлен по крайней мере не хуже великих особ, скажу: епископство в субботу было отдано брату лорда Норта — так что на сей раз ирландец оказался прав, и голубь, по крайней мере горлица, может быть в двух местах одновременно.

БУНТЫ В БОСТОНЕ — ЛИТЕРАТУРНЫЙ КРУЖОК В БАТЕ — ИСТОН.

ДОСТОПОЧТЕННОМУ Г. С. КОНУЭЮ И ЛЕДИ ЭЙЛСБЕРИ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 15 января 1775 г.

Вы сделали меня очень счастливым, сказав, что ваша поездка в Неаполь отложена. Возможно, она произвела на меня слишком сильное впечатление; но вы должны учесть, что всю жизнь я довольствовался тем, что вы совершенны, вместо того чтобы самому пытаться стать таковым. Я не прошу вас вернуться, хотя и желаю этого: по правде говоря, здесь нет ничего, что могло бы вас привлечь. Я не хочу, чтобы вы приехали и дышали огнем и мечом против бостонцев,[1] подобно тому второму герцогу Альбе,[2] непреклонному лорду Джорджу Джермейну…

[Сноска 1: Открытое сопротивление новому налогообложению американских колоний началось в Бостоне, столице Массачусетса, где по прибытии первого корабля с чаем группа граждан, переодетых краснокожими индейцами, поднялась на борт и выбросила чай в море.]

[Сноска 2: Первый герцог Альба был первым губернатором Нидерландов, назначенным Филиппом II; именно его кровожадная и невыносимая жестокость вызвала восстание в Нидерландах и стоила Испании этих богатых провинций.]

Пришло известие, что бостонцы проголосовали за создание армии из шестнадцати тысяч человек, которых будут называть «минитменами», поскольку они должны быть готовы по первому зону. Назначены два директора или комиссара, не знаю, как они называются. В Пятом полку тоже произошел своего рода мятеж. Солдат был найден пьяным на посту. Гейдж в свое опасное время счел необходимым проявить строгость и отправил парня под военный трибунал. Те приговорили его к двумстам ударам плетьми. Генерал приказал им ужесточить приговор. На следующий день это было опубликовано в «Бостон Газетт». Он вызвал их к себе и потребовал под присягой отречься от этой связи: трое офицеров отказались. Бедняга Гейдж станет козлом отпущения, не за это, а за то, что было причиной против его назначения — за некомпетентность. Удивляюсь такому прецеденту! Говорят, его преемником станет Хау. — Ну, с вами я покончил! — Теперь пойду посплетничаю с леди Эйлсбери.

Знайте, мадам, что близ Бата воздвигнут новый Парнас, состоящий из трех лавров, миртового дерева, плакучей ивы и вида на Эйвон, который был перекрещен в Геликон. Десять лет назад там жила мадам Риггс, старая грубоватая шутница, слывшая остроумной; ее дочь, которая ничем не слыла, вышла замуж за капитана Миллера, полного добродушной услужливости. Эти добрые люди были друзьями мисс Рич, которая отвезла меня пообедать с ними в Бат-Истон, ныне Пинд. Они уловили немного того, что тогда называли вкусом, строили и сажали, и плодили детей, пока вся эта каравана не была вынуждена уехать за границу, чтобы поправить дела. Увы! Миссис Миллер вернулась красавицей, гением, Сапфо, десятой Музой, такой же романтичной, как мадемуазель Скюдери, и такой же светской, как миссис Вези. Пальцы капитана унизаны камеями, язык его полон страсти к древностям, и чтобы оба могли способствовать просвещению своей страны, они ввели буриме как новое открытие. Каждый четверг они устраивают парнасскую ярмарку, раздают рифмы и темы, и весь цвет общества в Бате соревнуется за призы. Римская ваза, украшенная розовыми лентами и миртами, принимает стихи,[1] которые извлекаются на каждом празднике; шесть судей этих Олимпийских игр отбирают самые блестящие сочинения, авторы которых кланяются миссис Каллиопе Миллер, целуют ее прекрасную руку и коронуются ею миртом — не знаю чем еще. Вы можете подумать, что это вымысел или преувеличение. Замолчите, неверующие! Сборник напечатан, опубликован. — Да, клянусь честью, там есть буриме на масляный кекс, написанные ее светлостью герцогиней Нортумберленд; рецепты их приготовления от достопочтенного Коридона, он же Джордж Питт; другие, весьма милые, от лорда Палмерстона; некоторые от лорда Карлайла: многие от самой миссис Миллер, у которых нет иного недостатка, кроме отсутствия метра; и «Безнравственность», обещанная ей без конца и края. Короче говоря, с тех пор как глупость, которая созревает до безумия только в этом жарком климате, сошла с ума, не было ничего более занимательного или более скучного — ибо вы не сможете читать так долго, как я рассказывал.

[Сноска 1: Четыре тома этой поэзии были опубликованы под названием «Поэтические развлечения на вилле близ Бата». Следующие строки — неплохой образец буриме.

Перо, что я беру и размахиваю, Давно лежит без дела, не пугая. Знайте, девы, от калош своих, До тех, что в атласе блистают, Что если б олью приготовить, По книге в фолианте, вмиг, Хоть как пыхти, хоть как старайся, Я б предпочел масляный кекс; Кекс, что и Юпитер бы вкусил, С Миллер в Батистоне поев.]

Ниже приведены заключительные строки поэмы о Красоте лорда Палмерстона:—

Напрасно крадущая рука Времени Может сорвать цветы их расцвета; Зависть может говорить об увядании, О том, как лилии никнут и розы блекнут; Но неизменная правда Постоянства, Помнящая обеты юности — Привязанность, что воскрешает прошлое, И заставляет приятное влияние длиться, Сохранит пламя любовника В каждой сцене жизни таким же; И все еще с нежными ласками соединит Жену, любовницу и друга!

[Когда упомянули сборник стихов леди Миллер, написанных модными людьми, которые опускались в ее вазу в Бат-Истоне в качестве конкурсных работ на почетные призы, доктор Джонсон отозвался о них весьма пренебрежительно: «Буриме, — сказал он, — это просто причуда, причем старая причуда; удивляюсь, как людей убедили писать в такой манере для этой дамы». Я назвал джентльмена из его знакомых, который писал для вазы. ДЖОНСОН — «Он был болваном, что взялся за это!» БОСУЭЛЛ — «Герцогиня Нортумберленд писала». — «Сэр, герцогиня Нортумберленд может делать что хочет; никто не посмеет ничего сказать даме ее высокого ранга: но я был бы склонен бросить… стихи ему в лицо». (Босуэлл, т. V, стр. 227.)]

ОППОЗИЦИЯ ФРАНЦУЗСКИХ ПАРЛАМЕНТОВ МЕРАМ ТЮРГО.

ДОКТОРУ ДЖЕМУ.[1] [Сноска 1: Доктор Джем был английским врачом, некоторое время жившим в Париже. Он был дядей друга и коллеги Каннинга, мистера Хаскиссона.]

АРЛИНГТОН-СТРИТ, 4 апреля 1776 г.

Справедливо, когда покидаешь свою партию, уведомить тех, кого бросаешь, — по крайней мере, современные патриоты, которые часто впитывают свои принципы чести в Ньюмаркете, проявляют такую вежливость. Мы с вами, дорогой сэр, часто сходились в наших политических взглядах; и вы, боюсь, умрете, не изменив своего мнения. Что касается меня, должен признаться, я полностью изменился; и вместо того, чтобы быть горячим сторонником свободы, теперь не восхищаюсь ничем, кроме деспотизма. Вы естественно спросите, какую должность я получил или какую взятку взял? Это критерии политических перемен в Англии — но, поскольку мое обращение имеет иностранное происхождение, я не стану от этого богаче. Одним словом, именно отчет о lit de justice совершил это чудо. Когда находятся два министра, столь гуманные, столь добродетельные, столь превосходные, что не помышляют ни о чем, кроме благополучия и избавления народа; когда король прислушивается к таким превосходным людям; и когда парламент из самых низменных, самых корыстных побуждений вмешивается, чтобы пресечь это благо, разве я не должен изменить свои мнения и восхититься произволом? Или могу ли я сохранить свои чувства, не меняя объекта?