«Письма Эдварда Фицджеральда. Том 2»

Что ж, все это сделав, мы отправились в Гаагу, прибыв туда как раз тогда, когда музей закрылся на тот день; на следующий день (субботу) он не должен был открываться вовсе (я предлагал подождать на случай, если откроется), а в воскресенье только с 12 до 2. Услышав все это, в ярости и отчаянии я помчался обратно в Роттердам, и в субботу утром вывел лодку из грязного канала, в котором она лежала, и помчался обратно вниз по Маасу и т. д., чтобы достичь дорогого старого Бодси вскоре после воскресного рассвета. О, мой восторг, когда я услышал, как они кричат «Огни Орфорда!», когда лодка погружалась в зыбь.

Все это очень глупо, действительно неправильно, но вы не удивлены этим во мне. Одной из причин моего отвращения было то, что мы (в нашей лодке) были заперты (как я сказал) в канале, где я не мог дышать. Я умолял мистера Мэнби позволить мне отвезти его в гостиницу: он сказал, что останется на своем корабле, а я не хотел оставлять его. Затем это Мюррей ввел меня в заблуждение насчет галереи в Гааге: он ничего не знал о том, что она закрыта по субботам. Затем, опять же, никто из нас не знал ни слова по-голландски, и я был удивлен, как мало знали по-английски в ответ.

Но я больше ничего не скажу. Думаю, это последнее заграничное путешествие, которое я когда-либо предприму, если только я не поеду с вами посмотреть Дрезденскую Мадонну, к которой теперь на одно препятствие меньше, так как через Голландию ехать не нужно... Я цвета лобстера от морских путешествий, и мои глаза щиплет, так что прощайте. Дайте знать о себе. Всегда ваш Э. Ф. Г.

О боже! — «Урок анатомии» Рембрандта — где и как я пропустил это?

Э. Б. Коуэллу.

Маркет-Хилл, Вудбридж. 5 августа 63 г.

Мой дорогой Коуэлл,

Я не получаю от вас известий: я скорее думаю, что вас удерживают те «Птицы», которые я просил вас напечатать (в моем последнем письме) с некоторыми исправлениями и т. д. с вашей стороны, и на которые вы не нашли времени или желания. Но пусть ничто подобное не мешает вам писать мне время от времени: никто не может быть более совершенно безразличен, чем я, напечатаны эти «Птицы» или нет, и я полагаю, я ясно сказал вам не утруждать себя. Действительно, осмелюсь сказать, что я был бы только раздосадован экземплярами, когда они были бы напечатаны, ибо я не знаю здесь ни души, которая заботилась бы об этой вещи, даже если бы она была сделана в десять раз лучше, чем я сделал ее, и я сам не забочусь ни о переводе, ни об оригинале. О боже, когда я заглядываю в Гомера, Данте и Вергилия, Эсхила, Шекспира и т. д., эти восточные авторы выглядят — глупо! Не обижайтесь на мои слова. Разве нет? Я сейчас много времени провожу в новой лодке, которую построил, и подумал (как Джонсон брал с собой арифметику Кокера в путешествие, чтобы не исчерпать ее), что возьму с собой Данте и Гомера вместо книг из библиотеки Мьюди, которые я прочитываю сразу. Я взял Данте для медленного переваривания, не заглядывая в него несколько лет, но я рад обнаружить, что наслаждаюсь им так же, как и всегда: он гармонирует с морем, как, вы знаете, и «Одиссея» — это люди!

Я только что вернулся на своем корабле из Голландии, где пробыл — два дня! — и был так рад броситься домой после того, как был заключен в вялый, несладкий канал в Роттердаме, и после того, как носился по Амстердаму, Гааге и т. д., чтобы увидеть вещи, которые не были ни новыми, ни примечательными для меня, хотя я никогда не видел их раньше — кроме как на картинах, которые представляют вам места так же хорошо, как если бы вы поехали туда, без хлопот поездки. Я уверен, что более мудрые люди, с более острым внешним и внутренним зрением, увидели бы то, чего не могли бы дать никакие картины, но я знаю, что это всегда так со мной: это мое последнее заграничное путешествие, я полагаю, если только я не поеду посмотреть Мадонну Рафаэля в Дрездене, которую никакая другая картина не может представить, кроме нее самой, если не считать Беатриче Данте.

Не думаю, что вы когда-либо говорили мне, получили ли вы или читали первые два тома Бэкона Спеддинга. Мое мнение о деле нисколько не изменилось, и (как я и предвидел) Спеддинг так долго высиживал свое яйцо, что скорее испортил его. Томпсон сказал мне, что те самые документы, которые он приводит, чтобы оправдать Бэкона в деле Эссекса, скорее идут против него: я не видел никакого упоминания книги ни в одном обзоре, кроме «Фрейзера», где Донн (конечно) был убежден и т. д., и я слышу, что даже мудрый старый Спеддинг огорчен тем, что вызвал так мало интереса к своему герою. Вы знаете, его огорчение было бы не из-за него самого. Его последнее письмо ко мне (несколько месяцев назад) казалось указывающим на то, что он едва мог поднять перо, чтобы продолжать — он, как он сказал, еще ничего не написал из 3-го и 4-го томов. Но я полагаю, он сделает это со временем. Я говорю, что эта его жизнь, потраченная на тщетную работу, — трагедия, столь же патетическая, как «Антигона» или «Ифигения». О Теннисоне я слышу мало, и я перестал ждать каких-либо его будущих работ. Теккерей тоже кажется немым, как объевшийся дрозд: все стареют!

Я потерял свою сестру Керрич, единственную из моей семьи, о которой я сильно заботился или которая сильно заботилась обо мне.

Но (не останавливаясь на том, чему нельзя помочь, и к чему привело мое рассуждение о том, что все стареют) я вижу в «Атенеуме» на прошлой неделе большую похвалу новому тому стихов Джин Ингелоу. Рецензент говорит о «новом поэте» и т. д., совершенно не подозревая, что около дюжины лет назад этот «новый поэт» опубликовал том (как вы можете помнить) с такими же отчетливыми признаками сладкого, свежего и оригинального гения, как и все, что он приводит из этого второго тома. Я помню, как писал своего рода рецензию, когда был у вас в Брамфорде, которую послал Митфорду, чтобы попытаться дать книге небольшой толчок, но Митфорд только что покинул «Джентльменский журнал», и я разорвал свою бумагу. Ваша Элизабет знает (я думаю) все об этой леди, которая, я полагаю, связана с Линкольнширом, ибо рецензент говорит о некоторых стихах как относящихся к тому побережью — кораблекрушения и т. д. Мне сказали, что Теннисон пишет своего рода линкольнширскую идиллию: я поспорю на мисс Ингелоу сейчас: он никогда не должен был покидать свое старое графство и ехать, чтобы быть задушенным лондонской лестью. Он потерял то, что заставляло длинный рокот линкольнширской волны резонировать в размере «Локсли-холла». Не верьте, что я радуюсь, как трус, тому, что считаю упадком великого человека: моя печаль была так велика по этому поводу, что (по одной из причин) я в последние годы меньше стремился встретиться с ним, не имея ничего, что можно было бы искренне похвалить. И я не имею в виду, что его упадок — все из-за Лондона и т. д. Он стареет, и я не очень верю в процветание изящных искусств на старом дереве: я не могу считать «Потерянный рай» Мильтона таким же хорошим, как его «L'Allegro» и т. д.; чувствуется напряжение насоса на всем протяжении: только Шекспир — исключение из всех правил — выдал «Макбета» после пятидесяти.

Кстати, выходит новое — и лучшее — издание Его, отредактированное двумя людьми (членами колледжа) из Кембриджа. Только текст, с различными чтениями фолио и кварто: почти нет примечаний, но предложения об изменениях от Поупа, Теобальда, Кольриджа и т. д., и — Спеддинга, который (как я сказал ему двадцать лет назад) должен был сделать работу, которую делают эти люди. Он также говорит, что они хорошо делают около половины того, что нужно сделать. Он должен был — ибо мог — сделать все, и один фронтиспис с портретом послужил бы и автору, и редактору.

Ну же — вот длинное письмо — и (как я перечитываю его) с большим воодушевлением, чем обычно сопровождает мое старое перо сейчас. Пусть оно вдохновит вас ответить: не обращайте внимания на «Птиц», которые действительно напоминают мне одну из прекрасных строк Данте, заставившую меня плакать на днях в море.

Mentre che gli occhi per la fronda verde Ficcava io così, come far suole Chi dietro all’ uccellin la vita perde, Lo più che Padre mi dicea, etc.

У. Б. Донну.

Маркет-Хилл, Вудбридж. 4 октября 63 г.

Мой дорогой Донн,

Очень грубо с моей стороны, что я не подтвердил получение вашего «Таухница» раньше, но я почти жил на своем корабле с тех пор, и я также полагал, что вы были за границей в Норфолке. Я сочувствовал вам, переносящим эти ужасные оратории: я никогда не слышал ни одной, которая не была бы утомительной и отчасти смехотворной. Такие темы едва ли подходят для кишок. Даже великий Гендель — даже «Мессия». Он (Гендель) был хорошим старым язычником в душе и (пока не должен был уступить модному благочестию Англии) придерживался оперы и кантат, таких как «Ацис и Галатея», «Il Penseroso» Мильтона, «Пир Александра» и т. д., где он мог пировать, погружаться и резвиться, не будучи привязанным к ортодоксии. И это (на мой взгляд) его действительно великие работы: эти, и его коронационные гимны, где человеческая пышность должна сопровождаться и иллюстрироваться

Теперь о «Таухнице»; почему-то то, что вы прислали мне, не то: мне оно не нравится и наполовину так, как мой маленький стереотипный «Таухниц» Софокла 1827 года. Еврипид, которого вы прислали, датирован 1846 годом и, конечно, не так ясен для моих глаз, как 1827-й. Неважно: не утруждайте себя дальше: я наткнусь на то, что хочу, в один из этих дней. Удивительно, как море вызвало этот аппетит к греческому: оно любит, чтобы его называли Θαλασσα и ποντος больше, чем жалкое слово «море», я уверен, и греки (особенно Эсхил — после Гомера) полны морских звуков и аллюзий. Я думаю, ропот Эгейского моря (если это их море) вплелся в их язык. Как это исландский (который, я читал, наш родной язык) не был более «полифлойсбойским»?

Софокл почти пошатнул мою преданность Эсхилу. О, эти два Эдипа! Но затем этот «Агамемнон»! Что ж: один будет Генделем, а другой — Гайдном; один — Микеланджело, а другой — Рафаэлем трагедии. Что касается знаменитого «Прометея», я думаю, как всегда думал, что он несколько переоценен в плане возвышенности; я не вижу многого в столь прославленной концепции характера героя, и я сомневаюсь (остальное отсутствует).

С. Лоуренсу.

Маркет-Хилл, Вудбридж. 7 января 64 г.

Дорогой Лоуренс,

...Я хочу знать о ваших двух портретах Теккерея: первый (который, я думаю, у Смита и Элдера) я знаю по гравюре: я хочу знать о том, который вы сделали последним (года два назад?), считаете ли вы его таким же хорошим и характерным, а также у кого он. Фредерик Теннисон прислал мне фотографию У. М. Т. старого, белого, массивного и меланхоличного, сидящего в своей библиотеке.

Я удивлен, обнаружив, как много я думаю о нем: так мало я видел его за последние десять лет, ни разу за последние пять. Мне говорили — вами, в частности, — что он испортился. Я рад поэтому, что почти не видел его с тех пор, как он стал «старым Теккереем». Я продолжаю читать его «Ньюкомов» по ночам и как будто слышу, как он говорит так много в ней, и мне кажется, будто он может подниматься по моим лестницам и собирается войти (напевая) в мою комнату, как на старой Шарлотт-стрит и т. д. тридцать лет назад.

Джорджу Крэббу.

Маркет-Хилл, Вудбридж. 12 января 64 г.

Мой дорогой Джордж,

...Мы обменялись хоть словом о Теккерее после его смерти? Я совершенно удивлен, видя, как я сижу, хандря о нем: конечно, я продолжаю читать его книги. О, «Ньюкомы» прекрасны! А теперь я взял «Пенденниса» и, кажется, он мне нравится гораздо больше, чем когда я читал его впервые. Я продолжаю слышать, как он говорит так много в нем, и действительно думаю, что услышу его шаги по лестнице к этому жилью, как на старой Шарлотт-стрит тридцать лет назад. Действительно, великая фигура ушла под землю.

У. Г. Томпсону.

Маркет-Хилл, Вудбридж. 23 января 64 г.

Мой дорогой Томпсон,

Вы видите, я возвращаюсь с вашими другими заботами семестрового времени. Только когда у вас будет десять свободных минут, дайте знать, как вы и т. д... Я почти удивлялся сам себе, как много я был занят мыслями о Теккерее; так мало я видел его за последние десять лет, и мой интерес к нему немного угас, когда я услышал, что он стал несколько испорченным: на что также намекали некоторые из его поздних работ. Но его письма и прежние работы возвращают мне старого Теккерея... Я никогда не читал «Пенденниса» и «Ньюкомов» с момента их первого появления до этого последнего месяца. Они удивительны; Филдинг кажется мне грубой работой в сравнении. Я действительно ни о чем не думал в этот последний месяц, кроме как об этих книгах и их авторе. Из его писем ко мне я сохранил только дюжину, просто чтобы отметить разные эпохи нашего знакомства.

Э. Б. Коуэллу.

Маркет-Хилл, Вудбридж. 31 января 64 г.

Мой дорогой Коуэлл,

Я только сегодня получил ваше письмо: гулял один в саду богадельни Секфорд до 9 вечера при сильном морозе — с Орионом, шествующим по югу передо мной — (вы знаете его в Индии? Я забыл) — пришел, выпил стакан портера и намерен ответить вам, прежде чем лягу в постель. Возможно, портер оставит меня на мели, однако, прежде чем я дойду до конца своего письма.

Прежде чем это дойдет до вас — вероятно, прежде чем я напишу это — вы услышите о внезапной смерти Теккерея. Мне сказали об этом, когда я гулял один в тех же садах Секфорд в ночь на Рождество, торговцем зерном — неким Джорджем Мэнби — (вы помните его?), который пришел специально, чтобы сказать мне — и пожелать мне в других отношениях счастливого Рождества. Я почти ни о чем другом не думал, кроме как об У. М. Т. с тех пор — перечитывая его книги и те немногие письма, которые я сохранил, и обдумывая наше тридцатипятилетнее знакомство, сидя один у камина эти долгие ночи. Я очень мало видел его за последние десять лет, ничего за последние пять; он не заботился писать, и люди говорили мне, что он стал немного испорчен: лондонской похвалой и некоторым последующим эготизмом. Но он был очень прекрасным парнем. Его книги удивительны: «Пенденнис», «Ярмарка тщеславия» и «Ньюкомы», по сравнению с которыми Филдинг кажется мне грубой работой. Я еще не знаю, как обеспечены его две дочери; газеты говорят, хорошо. Он построил и обставил прекрасный дом стоимостью 7 или 8000 фунтов стерлингов, что является такой же хорошей собственностью для них, чтобы сдать или продать, как и любая другая, я полагаю, и авторское право на его книги также должно быть хорошей собственностью: всегда предполагая, что он не обременил все это заранее.

Я сам был не совсем здоров в течение трех месяцев, но либо лекарства доктора, либо резкая ясная погода, или и то, и другое, поставили меня на ноги почти так же, как я был раньше. Мне нечего рассказать, как обычно, о людях или местах, ибо я почти не выходил из этого места с тех пор, как мой маленький корабль был поставлен на прикол в середине октября. Донн пишет иногда; я вижу статью его об Антонинах, рекламируемую в нынешнем «Эдинбургском обозрении», но это, вы знаете, вне моей сферы. Его второй сын, Моубрей, недавно женился на дочери (не знаю какой) миссис Сэлмон, вдовы бывшего ректора здесь, о которой ваша Элизабет будет помнить все, я смею сказать.

В это время десять лет назад я жил в Оксфорде, читая персидский с вами. Сомневаюсь, что я когда-либо сделаю это снова; я слишком ленив, чтобы листать словари сейчас, и действительно, некоторое время назад перестал ожидать, что из них что-то выйдет. Вы совершенно правы, как ученый, разрабатывать шахту, но вы признаете, что вряд ли что-то выйдет такой ценности, как из греческого, латыни и английского, которые у нас под рукой. Я говорил вам, как я был доволен Софоклом и Эсхилом в своей лодке этим летом?

Я осмелюсь сказать, вы совершенно правы насчет моих «Птиц»: действительно, я думаю, я всегда говорил вам, что моя версия не имела публичного использования; я просто хотел несколько экземпляров для частного использования, и я хотел, чтобы вы добавили краткое описание и несколько примечаний, в которых я стесняюсь доверять своей собственной ирландской точности. Но у вас полно лучшей работы, и это вполне можно оставить.

Второй том мисс Ингелоу не наполовину так хорош, как ее первый, на мой взгляд; более амбициозный, с привкусом Теннисона. Я не могу добавить к списку стихов Элизабет, который вы прислали.

Мария Ч[арльзворт] гостила у моего брата в Боулдже осенью и передала мне очень доброе сообщение; теперь я сожалею, что не видел ее, но я держусь подальше от компании в Боулдже, хотя я рад видеть своего брата здесь. Так что я жалею, что не попросил ее взять на себя труд прийти и увидеть меня в моем логове. Увы! Если вы когда-нибудь вернетесь, вам придется прийти и увидеть меня, ибо я действительно никуда не хожу сейчас. Фредерик Теннисон приходил ко мне на несколько дней и говорил о вас двоих: он выглядел очень хорошо и был величествен и добр, как прежде. Я мало слышу об Альфреде. Бэкон Спеддинга, кажется, застрял; говорят, он обескуражен тем малым интересом и еще меньшим убеждением, которые вызвали его первые два тома; Томпсон сказал мне, что они только убедили его в обратном, и что Эллис давно отказался от защиты Бэкона до своей смерти.

Теперь мой лист заполнен благодаря моему собственному стакану портера — все на одном дыхании. Так что прощайте: всегда ваш, Э. Ф. Г.

С. Лоуренсу.

Маркет-Хилл, Вудбридж. 23 апреля 64 г.

Дорогой Лоуренс,

...Я только вернулся домой прошлой ночью из Уилтшира, где был, чтобы увидеть мисс Крэбб, дочь старого викария, которого вы помните. Я нашел ваши два письма: а затем вашу коробку. Когда я отвинтил последний винт, это было так, будто подняли крышку гроба; там был мертвец. Я отнес его в свою спальню, и когда пришло утро, он был там — читающий; живой и все же мертвый. Я вполне удовлетворен им в целом; действительно, мог бы предложить только очень, очень незначительное изменение, если вообще какое-либо...

Проезжая через Лондон, я видел ту удивительную коллекцию хлама, картины покойного епископа Или, но я отчаянно влюбился в сэра Джошуа, молодую леди в белом с синим кушаком и сладким синим небом над ее сладкой, благородной головой; далеко превосходящую Гейнсборо в своем воздухе и выражении. Я вижу в газетах, что она ушла за 165 фунтов стерлингов, что, если бы я считал правильным отдавать так много за любую картину, я мог бы почти отдать, какими-то средствами, за такую восхитительную работу.

Маркет-Хилл, Вудбридж. 27 апреля 64 г.

Дорогой Лоуренс,

...Я немедленно отправлю обратно копию Гейнсборо; я думаю, оригинал должен быть одним из самых счастливых у художника, пока у него был Ван Дейк перед глазами, с которым он должен был отправиться на небеса. Я не буду спорить, насколько он был выше Рейнольдса в цвете, но в воздухе достоинства и благородства (в лучшем смысле) он был, конечно, ниже; это должно быть так, из-за разницы в характере двух людей. Мадам Д’Арбле (мисс Берни) рассказывает, как однажды, когда она обедала с сэром Джошуа в Ричмонде, ей довелось увидеть, как он смотрит на нее особым образом; она сказала ему: «Я знаю, о чем вы думаете». «Да, — сказал он, — вы можете прийти и позировать мне теперь, когда захотите». Они часто встречались, но он наконец уловил ту ее фазу, которая была лучшей, но я не думаю, что она когда-либо перешла на холст. Я не думаю, что Гейнсборо мог бы написать прекрасный портрет у епископа Или, каким бы незначительным он ни был; сэр Джошуа был гораздо более тонким джентльменом; действительно, Гейнсборо был прохвостом.

* * * * *

Летом 1864 года Фицджеральд купил небольшой фермерский дом на окраине Вудбриджа, который впоследствии перестроил в «Литтл-Грейндж».

Джорджу Крэббу.

Вудбридж: 31 июля 64 г.

Мой дорогой Джордж,

Я вернулся вчера из десятидневного плавания вдоль побережья Сассекса, которое было весьма приятным. Завтра собираюсь в Лоустофт и Ярмут.

. . . Прочитал «Апологию» Ньюмана, нечто совершенно иного порядка [чем «Английский язык декана»], глубоко интересное; трогательное, красноречивое и, я думаю, искреннее: искреннее в том, что он не осознавал всех шагов, которые предпринял, чтобы прийти к своему нынешнему положению.

Э. Б. Коуэллу.

Маркет-хилл: Вудбридж. 31 авг. [1864].

Мой дорогой Коуэлл,

. . . Надеюсь, вы не думаете, что я забыл вас. Ваш визит доставил мне своего рода печальное удовольствие, омраченное памятью о былых днях; теперь я вижу так мало людей, и все они — обычные, с которыми я никогда не говорю о наших старых темах; поэтому я в некоторой степени отвык от таких бесед и почти опечален воспоминанием о старом контрасте, когда он возникает. И есть еще кое-что: тень смерти, но я не буду говорить о таких вещах: просто поверьте, что я не забываю вас и не хочу быть забытым вами. Право, ваша доброта тронула меня.

Я читал Ювенала с переводом и т. д. на своей лодке. Почти лучшими вещами мне кажутся те, что можно назвать посланиями, а не сатирами: VIII — Понтику, XI — Персику, XII, XIII и XIV — многим другим; и в них я опускаю непосредственно сатирические части. Сатиры III и X, подобно поэмам Горация, опошлены парламентским и вульгарным использованием, и им следует пока полежать. Мне кажется, во многих местах виден Лукреций; но Ювенал не может подняться до Лукреция, который, в конце концов, является истинным возвышенным сатириком бедного человека и чего-то более глубокого, чем его пороки и изъяны: и он смотрит на все, к тому же, с «выражением лица, в котором больше печали, чем гнева». Кстати, я хочу, чтобы вы сказали мне название и заголовок того эссе о Лукреции, которое, как вы сказали, было расширено и переиздано автором из оригинальных Кембриджских и Оксфордских эссе. Я очень хочу его достать.

В 6-й сатире Ювенала о женщинах есть прекрасный отрывок: начало строки 634, «Fingimus hæc, etc.» до 650: но (как я думаю) опуская строки 639, 640; потому что можно понять и без них, а они печально звенят своими окончаниями на одну гласную. Я упоминаю об этом, потому что это встречается в сатире, которая, по своему предмету, возможно, вас мало интересовала.

Еще одна книга, которая у меня была, — это «Дневник» Уэсли, который я раньше читал, но отдал свой экземпляр — вам? Или Роберту Груму? Если вы не знаете его, обязательно узнайте; любопытно думать об этом его дневнике, который велся почти одновременно с дневником-перепиской Уолпола; оба человека родились и умерли с разницей всего в несколько лет, и у них были такие разные жизни, чтобы их записать. И примечательно читать чистый, незатронутый и бессмертный английский язык, в то время как Аддисон и Джонсон заражены стилем, которому подражал весь мир! Передавайте всем привет. Всегда ваш Э. Ф. Г.

«Sed genus humanum damnat caligo Futuri» — лукрецианская строка из Ювенала.

Маркет-хилл: Вудбридж. 11 нояб. 64 г.

Мой дорогой Коуэлл,

Дайте знать о себе, когда у вас будет что рассказать о себе: или, действительно, когда у вас будет несколько свободных минут и вы случайно подумаете — обо мне. Я не забываю вас: и «с глаз долой» — это не «из сердца вон» в отношении вас и еще трех или четырех человек в мире. Надеюсь, вы иногда видитесь с Донном: и вам нужно разыскать старого Спеддинга, эту меланхоличную руину XIX века с его наполовину выбеленным Бэконом. Возможно, вы увидите другую руину — автора «Еноха Ардена». Сравните это со спонтанным порывом «Дворца искусства», «Смерти Артура», «Дочери садовника», «Локсли-холла», «Уилла Уотерпруфа», «Спящего дворца», «Говорящего дуба» и, право, можно сказать, всех двух томов 1842 года. Что касается «Мод», я считаю ее лучшей поэмой в целом после 1842 года.

Переходя от некогда великих вещей к совсем малым — не знаю, связано ли это с вашим возвращением домой, или с тем, что я чувствую себя лучше этой зимой, или с чем-то еще: но я взялся за давно начатую версию моего дорогого старого «Мага» и так переделал ее, что от оригинала почти не осталось ни доски! Наглая дерзость: и все же все сделано, чтобы примириться с английскими или современными симпатиями. Это я не буду публиковать: так что (умоляю!) ничего об этом не говорите — помните — только я напечатаю несколько экземпляров для вас и еще одного-двух человек: и вам с Элизабет это понравится слишком сильно. В адаптации и переработке действительно есть очень большое мастерство. Кстати, как бы вы перевели «Demonio» — «Люцифер» или «Сатана»? Одно из двух я возьму. Я очень изобретательно вырезал все «precioso» и передал все «движение гор» и т. д. во втором акте без сценических указаний, чтобы казалось, что это происходит только в ослепленных глазах или фантазии Киприана. Все это для меня действительно очень трудная работа; не стоит свеч, смею сказать: только то, что вы двое будете довольны. Я также усиливаю религиозный элемент в драме; и заставляю Киприана перехитрить дьявола более ловко, чем он делает это сейчас; ибо дьявол, безусловно, был слишком умен, чтобы попасться в своем собственном искусстве. Впрочем, это было очень забавно для аудитории аутодафе.

Но, пожалуйста, никому об этом не говорите. Я хотел бы взяться и за «Жизнь есть сон» таким же образом; но эти пьесы сложнее всех остальных вместе взятых: а у меня теперь нет стимула.

Как бы вы перевели слова Плиния: «Quisquis est Deus, et quacumque in parte, totus est Sensûs, totus Visûs, totus Auditûs, totus Animæ, totus Animi, totus Sui?»

На этот отрывок ссылается Кальдерон; но, на манер наших старых драматургов, я цитирую его на латыни и перевожу. Я хочу узнать от вас, достаточно ли хорошо я это сделал; и я не посылаю вам свой вариант, чтобы вы могли свободно прислать мне свой.

Ну, прощайте: полагаю, это дождливый день вызывает это и несколько других писем, которые ждали некоторое время, чтобы быть написанными.

Всегда ваш Э. Ф. Г.

Р. К. Тренчу.

Маркет-хилл: Вудбридж. 25 февраля 65 г.

Мой дорогой лорд,

Возвращение Эдварда Коуэлла в Англию заставило нас с ним говорить о старых занятиях, заброшенных с тех пор, как он уехал в Индию. И я взялся за три наброска драм, две из которых — Кальдерона, и привел эти две пьесы Кальдерона в некий вид, свой собственный, не обращаясь к оригиналу. Одна из них отправляется с этой почтой Вашей Светлости; и когда я скажу вам, что другая — не что иное, как ваша собственная «Жизнь есть сон», вы не удивитесь, что я посылаю нынешнюю на пробу, обе выполнены в той же беззаконной, возможно, дерзкой манере. Я знаю, вам было бы все равно, кто сделал эти вещи, лишь бы они были сделаны хорошо; но не хочется вмешиваться, да еще таким вольным образом, в шедевры великого человека и потерпеть полную неудачу: особенно когда до тебя это сделали два человека гораздо лучше. Одно оправдание в том, что Шелли и доктор Тренч брали только части этих пьес, не заботясь, конечно — кто может? — о побочной интриге и шутовстве, которые больше всего мешают трагическим драмам. И все же я думаю, что именно как целое, то есть вся основная история, эти пьесы превосходны; и поэтому я попытался представить это целое, опустив остальное, или почти так; и в целом вещь стала настолько измененной в том или ином отношении, что я боюсь ее теперь, когда она закончена, и посылаю вам только одну пьесу (другая, правда, еще не напечатана: и не предназначена к публикации), чего будет достаточно, если это абсурдная попытка. Ибо «Vida» даже не так хороша, сомневаюсь: больше имеет дело с героикой и т. д.

Я говорю Донну, что он слишком пристрастный друг; так же как и Коуэлл: Спеддинг, я думаю, не стал бы беспокоиться. Итак, поскольку вы были очень добры к другим пьесам и любите Кальдерона (что, я сомневаюсь, говорит против меня), я посылаю вам моего «Мага».

Вы не будете возражать, если я ошибусь в обращении к вам; в чем я придерживался среднего пути между способами, о которых мне говорил Донн; и поэтому, вероятно, сел в лужу!

Джону Аллену.

Маркет-хилл: Ипсуич. 10 апреля 65 г.

Мой дорогой Аллен,

Я был очень благодарен вам за ваши предыдущие письма; и теперь посылаю вам вторую пьесу. Не думаю, что она понравится вам так же, как первая: возможно, совсем не понравится; боюсь, это скорее «в духе Геркулеса». Однако я хочу знать от вас, что вы о ней думаете; потому что, если она покажется вам хоть сколько-нибудь нелепой, я не буду посылать ее некоторым другим: а оставлю их с первой, которая действительно нравится тем, кому я хотел угодить, своей прекрасной историей и моралью. Если вам понравится то, что я сейчас посылаю, я пришлю вам экземпляр обеих, сшитых вместе, и еще один экземпляр вашему кузену: и, действительно, любому другому, кто, как вы думаете, мог бы быть доволен этим.

Я предаюсь дорогостоящему развлечению — строительству, хотя и не в очень больших масштабах. Конечно, очень приятно видеть, как твои маленькие фронтоны и дымоходы поднимаются в воздух и занимают место в пейзаже.

Есть более скучные мемуары, чем «Леди качества», письма мисс Люси Эйткен и т. д. Вы найдете «Частную жизнь восточной королевы» хорошей маленькой книгой. У меня теперь есть два последних тома Карлейля о Фридрихе: из которых я прочитал только последнюю часть; не знаю, смогу ли я прочитать до конца войны и битвы, которые, как говорят, очень хороши.

Литературное произведение, которым я действительно мог бы принести пользу потомству, я верю, — это издание той чудесной и раздражающей «Клариссы Гарлоу»; и это я осуществил бы только с помощью ножниц. Она не была бы ни на йоту слишком длинной, как есть, если бы вся была одинаково хороша; но здесь вступает педантизм, и, я думаю, его можно было бы убрать, оставив остальное одним из великих, оригинальных произведений мира в этом роде! Ловелас — чудесный персонаж по остроумию: и есть также некоторая великая трагедия. И никто ее не читает! Всегда ваш,

Э. Ф. Г.

Миссис Коуэлл.

[1865].

Моя дорогая леди,

Я отвечаю вам так прямо, потому что хочу вставить кусочек письма Томпсона из Кембриджа: которое относится к вопросу, который я задал ему недели назад, как я и сказал Э. Б. К., что сделаю.

Вы не должны думать, что я спешил получить похвалу своей пьесе: я действительно боялся, что она напыщенна. Вы так полны энтузиазма в своих старых и добрых чувствах и воспоминаниях, что я вряд ли могу полагаться на вас в вопросе хладнокровного суждения. Но из слов Э. Б. К. я понял, что его не поразило то, в чем я сомневался: и я очень рад, во всяком случае, что вы оба очень довольны.

Э. Б. К. совершенно прав насчет неясности фразы: что непростительно, если только страсть говорящих не делает такое высказывание естественным. Я знаю, что в пьесах это часто не так: и язык, как он говорит, становится неясным из-за искусственной краткости.

То, что вы рассказываете о музыке в воздухе во время смерти вашего отца — о, как Фредерик Теннисон широко открыл бы глаза на это! Ибо он живет в мире духов — мире Сведенборга, который вы бы не одобрили; которому я не могу сочувствовать: но все же я восхищаюсь титанической старой душой, столь решительно слепой к философии дня.

О, я думаю, Англии было бы намного лучше с Э. Б. К. и вами: но я не могу сказать ничего против того, что он считает своим долгом. Я не верю, что английское правление удержится в Индии: но, тем временем, хороший человек может думать, что он должен делать то добро, которое может там, что бы из этого ни вышло. Есть также добро, которое можно сделать в Англии!

Ветер все еще очень «скупой», хотя солнце светит, и хотя он дует с запада. Так что мы все пока лучше дома.

Всегда ваш, Э. Ф. Г.

У. Б. Донну.

Рамсгит: 27 августа [1865].

Мой дорогой Донн,

Ваше письмо застало меня здесь, где я уже неделю плаваю со своим старым братом Питером. Завтра мы уезжаем — в Кале, как мы предполагаем; просто чтобы коснуться французской земли и выпить бутылку французского вина в старом городе: затем домой, в Вудбридж, так быстро, как сможем. Ибо туда едет Уильям Эйри, отчасти в надежде встретиться со мной: он говорит, что сильно потрясен опасной болезнью, которая была у него прошлой весной: и думает, вполне справедливо, что наши шансы на встречу в этом мире заметно уменьшаются.

Вы не должны говорить о моей доброте к вам в Лоустофте: когда все хорошее на вашей стороне, вы отклоняетесь от своего пути, чтобы увидеть меня. Право, это заставляет меня стыдиться.

Вместе с вашим письмом я нашел очень доброе письмо от миссис Кембл, которая взяла на себя труд написать только для того, чтобы сказать мне, как сильно ей понравились пьесы. Я знаю, что доброта не повлияла бы на ее суждение (которое, я очень честно считаю, слишком благоприятно), но именно доброта заставила ее написать, чтобы сказать мне.

Не забудьте при удобном случае прощупать Мюррея насчет подборки из Крэбба. Конечно, он не позволит мне сделать это, хотя я мог бы сделать это лучше, чем кто-либо, кого он, вероятно, нанял бы: ибо вы знаете, я полагаюсь на свою оценку того, что делают другие, а не на то, что могу сделать сам.

«Посылка», о которой вы пишете, не была отправлена мне сюда: но я найду ее, когда вернусь, и напишу вам снова. Я ломаю голову, пытаясь вспомнить, что такое «Рекрут».

Я читал и сокращал до одного тома из двух (more meo) дрянную книгу «Воспоминания о сцене Бернарда» с некоторыми хорошими воспоминаниями о старых актерах, вплоть до Маклина и Гаррика. Но ничьим историям, особенно актерским, нельзя доверять. В «Лете», где ваш Гаррик фигурирует в роли сэра Джеффри, также фигурировал Вудворд в роли «Изящного джентльмена»; по крайней мере, так, кажется, называется очень капитальная меццо-тинто, которая у меня есть, где он в образе.

О! Знаменита ваша история о лорде Чатеме и епископах; обязательно пустите ее снова в печать.

Вы не говорите мне, поправился ли Тренч: но я сделаю вывод из вашего молчания, что, во всяком случае, он сейчас не серьезно болен.

Теперь я слышу, как мой добрый брат пришел с утренней мессы, и мы будем завтракать. Он действительно замечательный человек для плавания. Я читал ваше письмо вчера, сидя на скамейке с ней — его женой — храброй женщиной, типа миссис О'Дауд; и она хотела знать все о вас и ваших. Нам очень нравится Рамсгит: приятный воздух: приятная местность: хорошая гавань, пирсы и т. д.: и компания, хотя и переполненная, не показная и не вульгарная: но, кажется, приехала, чтобы получить максимум от праздника. Я удивлен, как мало лондонского в его худшем аспекте можно увидеть.

Э. Б. Коуэллу.

Маркет-хилл: Вудбридж. 5 сент. 65 г.

Мой дорогой Коуэлл,

Дайте знать о себе: я не забываю, хотя и не вижу вас. И я не настолько поглощен своим кораблем, чтобы у меня не было много дней, когда я был бы очень рад обойтись без него и видеть вас здесь: но я не могу точно определить, какой день: иногда я прошу одного человека поехать, иногда другого, и так все разбивается. К тому же я отсутствовал в общей сложности шесть недель в Лоустофте; затем две недели в Рамсгите, Дувре, Кале и т. д. Когда яблоко ερευθεται ακρω επ οσδω — тогда мой корабль будет поставлен на прикол, и еще одно мое лето уйдет, и тогда я надеюсь, вы приедете, чтобы обсудить многие вещи.

Прочитайте «Письма из Египта» леди Дафф Гордон: которые вам не понравятся из-за некоторой широты в религиозной мысли, а также из-за некоторого вульгарного сленга, который используют школьники и американские женщины, и теперь это плохая мода даже для английских леди. Но книгу стоит прочитать, несмотря на это, и делая скидку на то, что леди или джентльмен видят все в розовом цвете в новом питомце или игрушке. Возвращая книгу в библиотеку сегодня утром, я цитирую из нее кое-что об восточной поэзии, что вы, возможно, знаете достаточно хорошо, но я не был так осведомлен. В песне о любви, где влюбленный отказывается от врача из-за раны, которую причинил ветер (любовь), он говорит: «Ибо только тот, кто причинил боль, может исцелить меня». «N.B. Мужское местоимение всегда используется вместо женского в поэзии из приличия: иногда даже в разговоре». (Поскольку запрещено говорить о женщинах, как и видеть их и т. д.)

Я был очень доволен Кале, который остается «старой Францией» моего детства.

Донн приезжал навестить меня на день в Лоустофт, тот же «старый Донн» моего отрочества.

Всегда ваш, Э. Ф. Г.

Джону Аллену.

Маркет-хилл: Вудбридж. 1 нояб. 65 г.

Мой дорогой Аллен,

Дайте знать, как вы и ваши: прошло уже много времени с тех пор, как мы обменивались письмами. Дж. Крэбб написал мне, что вы переписываетесь с очень другим человеком: редактором «Таймс». Я никогда не вижу ни ее, ни какой-либо другой газеты, кроме старого доброго «Атенеума». Дж. Крэбб также сказал, что вы были на Норвичском конгрессе. Тогда почему вы не приехали сюда? Он сказал, что епископ Оксфордский, которого он никогда раньше не встречал, встретил его у лорда Уолсингема и так сердечно пожал ему руку и так настаивал на визите в Оксфорд, что он (Дж. К.) скорее подумал, что он (Сэм) заслуживает эпитета, обычно добавляемого к его имени. Возможно, однако, епископ действительно сочувствовал внуку поэта.

Мне нечего больше рассказать вам о себе этим летом, чем за столько прошедших лет. Только плавание, Лоустофт, Рамсгит, Дувр, Кале и т. д. Я был действительно очень доволен Кале; точно так же, как я помню его сорок лет назад, за исключением формы солдат.

Дункан написал мне не очень веселое письмо некоторое время назад: он был нездоров, простуда и ревматизм, я думаю. О других друзьях я ничего не знаю: но собираюсь написать им свои ежегодные письма. До чего дошло положение вещей! Как мы раньше удивлялись, слыша, как наши предшественники говорят таким образом, что-то! Но я не думаю, что наши преемники удивляются, если мы так говорим; ибо они, кажется, начинают жизнь с безразличия, вместо того чтобы заканчивать ее.

Мой дом еще не закончен: две комнаты заняли около пяти месяцев: что не медленно для Вудбриджа. Сегодня я простудился, глядя на посаженные деревья — «factura Nepotibus umbram».

Теперь это драгоценное письмо не может уйти сегодня вечером из-за отсутствия конверта; а через полчаса придут два купца есть устриц и пить эль Бертона. Я бы предпочел быть один и курить свою трубку в мире над одним из восхитительных романов Троллопа «Можете ли вы простить ее?»

Теперь, мой дорогой Аллен, этого достаточно обо мне, ради вас, как и ради меня. Но дайте мне услышать что-нибудь от вас. Все добрые воспоминания жене и тем из ваших детей, кто помнит, всегда ваш, Э. Ф. Г.

[Вудбридж] 3 дек. 65 г.

Мой дорогой Аллен,

Я прилагаю две гравюры, которые могут позабавить вас, чтобы посмотреть и сохранить.

У меня есть чудесный музей таких обрывков портретов; примерно раз в год человек присылает мне портфель таких вещей. Но мой главный предмет — убийцы; и я сейчас получаю «Ньюгейтский календарь» из Лондона. Я никогда не хочу видеть и слышать, как эти вещи судят; но, когда они в печати, я люблю сидеть в суде тогда и видеть судей, адвокатов, заключенных, толпу: слышать возражения юристов, ропот в суде и т. д.

Обвинение подготовлено; юристы встретились, судьи выстроились, ужасное зрелище.

Де Суар приходил сюда на днях, и мы говорили о вас; он сказал, что вы пригласили Ньюмана в свой дом. Храбрый поступок, если вы это сделали. Я считаю его «Апологию» очень благородной; а его самого вполне честным, насколько он может видеть себя. Отрывок в № 7 «Апологии», где он описывает состояние мира как полностью не отражающее своего Творца, если вы не обратитесь к папизму, очень величественен.

Теперь я, вероятно, не напишу вам снова до Рождества: так что позвольте мне пожелать вам, миссис Аллен и вашей семье счастливого времени.

Всегда ваш, Э. Ф. Г.

Я был очень разочарован перепиской мисс Берри; видишь женщину со здравым смыслом, вкусом, хорошим воспитанием и, полагаю, хорошей внешностью; но что еще, чтобы составить три больших тома! Сравните ее с матерью Тренча. И при всех ее постоянных путешествиях для улучшения здоровья и духа (которые длились вполне хорошо до почти девяноста лет) было бы интереснее, если бы был хоть один намек на заботу о ком-то, кроме себя, помощь одному бедному человеку и т. д.

Не знаю, кто скучнее, она или миссис Делани.

У. Х. Томпсону.

Вудбридж: 15 марта 66 г.

Мой дорогой Томпсон,

Сегодняшняя почта приносит мне письмо от Роберта Грума, которое сообщает мне (со ссылкой на «Таймс»), что вы — магистр Тринити. Судя по вашему последнему письму, я полагаю, это было неожиданно для вас самих: у меня нет средств узнать, было ли это ожидаемо другими, помимо тех, кто проголосовал за вас на эту должность. Ибо я не слышал ничего больше обо всем этом деле, даже о несчастном случае Уэвелла, чем вы сами мне сказали. Что ж, в нашем возрасте любые очень бурные поздравления, я полагаю, неуместны с обеих сторон. Но я очень уверен, что поздравляю вас от всего сердца, если вы сами довольны. Рады ли вы самой должности или нет, вы должны, я думаю, быть довольны доверием к вашей учености и характеру, которое заставило ваше общество избрать вас. И в этом отношении можно безоговорочно поздравить вас. . .

Сегодня я смотрел на плотников и т. д., уносящих щепки и т. д. от дерева, которое я срубил: и, возвращаясь домой, прочитал —

δρυος πεσουσης πας ανηρ ξυλευεται —

Чья строка? — Конечно, не

Всегда искренне ваш, Э. Ф. Г.

Джону Аллену.

Маркет-хилл: Вудбридж, 19 марта [1866].

Мой дорогой Аллен,

Вы услышите очень мало обо мне; и вы расскажете мне очень мало о себе? Я забыл, когда в последний раз писал вам или слышал от вас: полагаю, около конца осени. С тех пор я был здесь, не двигаясь дальше Ипсуича: и не видя никого, кого вы знаете, кроме Р. Грума однажды. Он написал мне на днях, чтобы объявить, что Томпсон — магистр Тринити; честь, совершенно неожиданная для самого Томпсона, я заключаю, видя, что он сам писал мне всего за две недели до этого, рассказывая о бедствии Уэвелла и искренне надеясь на его выздоровление, из страха перед новым царем-бревном или царем-аистом, сказал он. Он также говорил что-то о приезде сюда на Пасху: что теперь, я полагаю, он не сможет сделать. Я написал, чтобы поздравить его в трезвом духе с его почестями; ибо, в нашем возрасте, я думаю, ликование было бы несвоевременным с обеих сторон. Он будет великодушным магистром, я верю; выполняя все почести своей станции хорошо, если у него будет здоровье.

Спеддинг написал мне доброе длинное письмо некоторое время назад. Дункан говорит мне, что у Кэмерона был легкий паралич. Смерть, кажется, встает как стена против тебя теперь, в какую бы сторону ты ни посмотрел. Когда я читаю Босуэлла и другие мемуары теперь, что больше всего давит на меня — это то, что все эти люди, которые так занято говорили и действовали, ушли. Говорят, что когда Тальма выходил на сцену, его мысль при встрече с аудиторией была в том, что все они скоро станут ничем.

Я купил Босуэлла Крокера; который, я нахожу, хорош для справок, но не для чтения; так он нашинкован вставками. Кроме того, чувствуешь как-то, что плохой парень, как Крокер, портит хорошую компанию, которую он представляет. Нужно остановиться на Мэлоуне, который был хорошим джентльменом: только слишком лояльным к Джонсону, и поэтому несправедливым к любому, кто осмеливался намекнуть на ошибку в нем. И все же они были правы. Мадам д'Арбле, которая была также так расстроена миссис Пиоцци, признает, что у нее было трудное время с Джонсоном в его последние два года; настолько раздражительным и жестоким он стал, что она говорит, люди не приглашали его, когда приглашали всех остальных из партии.

Ну вот, моя бумага закончилась, говоря об этих умерших и ушедших, которых вы и я знали только в печати; и все же так же хорошо, как большинство тех, кого мы знаем лично. Я действительно нахожу свое общество в таких книгах; все люди, кажется, гудят вокруг меня. Но теперь дайте мне услышать о вас, Аллен: и о жене и семье.

Всегда ваш, Э. Ф. Г.

У. Х. Томпсону.

Маркет-хилл, Вудбридж. [Март, 1866.]

Мой дорогой Томпсон,

Я должен написать «Мой дорогой магистр», но я не знаю, установлены ли вы еще. Однако я полагаю, мое письмо, так адресованное, найдет вас, а не старого льва, теперь бродящего в тенях. . .

Сжигая кучу старых писем, которые исполнители и наследники мало бы оценили, я наткнулся на несколько писем Мортона из Италии: настолько хороших в частях, что я скопировал эти части в пустую книгу. Когда он был в своих денежных неприятностях, я сделал то же самое из многих других его писем, и Теккерей попросил Блэквуда дать десять фунтов за них для своего журнала. Но мы больше ничего о них не слышали.

У меня есть обычная история, чтобы рассказать о себе: средне, все еще здесь, копаюсь в своем доме, в котором я ожидаю больную племянницу; и готовлюсь к своему кораблю в июне. Уильям Эйри говорит о том, чтобы приехать ко мне скоро. Я ежедневно ожидаю смерти невестки, по-настоящему хорошего существа, которая, я думал, переживет меня на дюжину лет, и я был бы рад, если бы она могла. Вещи выглядят серьезно вокруг. Если бы только можно было сбежать легко и сразу! Ибо я думаю, веселье закончилось: но этого не должно быть. Пусть вы процветаете на своем высоком месте, мой дорогой магистр (теперь я говорю) в течение долгого времени.

[Июнь, 1866.]

Мой дорогой Томпсон,

Я не скажу, что поехал бы в Или при любых обстоятельствах, хотя это последнее место, где я останавливался с другом: три года назад! И все мои пребывания там были очень приятными; и я не меньше благодарю вас за всю вашу постоянство и доброту. Но человек опустился еще глубже в своем образе жизни: о чем было сказано достаточно.

Уильям Эйри должен был приехать сюда примерно в это время: и его я вынужден отложить, потому что другой старый коллега по колледжу, Дункан, который почти не выходил из своего прихода в Дорсетшире эти двадцать лет, был охвачен страстью увидеть меня еще раз, говорит он: и он теперь со мной: ипохондрик, нервный и беспокойный, с огромным количеством неотесанного юмора. . .

Мой корабль на плаву, с новым ирландским флагом; но я почти не плавал на нем еще из-за «неприятностей мистера Уэсли».

Только вчера я снял своего маленького Таухница Софокла, чтобы взять с собой в море; и заставил Дункана здесь прочитать —

οποια χρηζει ρηyνυτω· τουμον δ' εyω, и т. д.

и начал немного всхлипывать на

ω φίλτατ' Αιyέως παι, μονοις ου yίyνεται, и т. д.

в другой великой пьесе. Элгинские мраморы и кое-что еще начали проходить перед моими глазами.

Я полагаю, я пишу все это, зная, что вы в Или: где, я полагаю, вы более свободны, чем на своем троне в Тринити. Но, без сомнения, ваша тирания следует за вами и там; post Equitem и все такое.

Э. Б. Коуэллу.

Вудбридж: пятница [июнь, 1866].

Мой дорогой Коуэлл,

Я получил ваш новый адрес от вашего брата две недели назад. Вы не пишете мне по той очень хорошей причине, что у вас так много дел: я не пишу вам, потому что у меня нет дел, и поэтому нечего вам рассказать. Мое праздное чтение сводится к нескольким мемуарам и таким вещам: я еще не опустился до мисс Брэддон и миссис Вуд, и я верю, никогда не опущусь: не то чтобы я считал это достоинством: ибо это показало бы больше гибкости ума — найти и сделать что-то из гения в них. Но для меня слишком поздно пытаться проследить «Salle des pas perdus» лет; я был не очень здоров и все больше «чувствую запах плесени над розой», как писал о себе Худ. Но я не хочу говорить об этом.

Вы очень добры, что говорите о том, чтобы уделить мне день, когда приедете. Я обязательно буду дома в любой день или дни на следующей неделе. Я могу дать вам кровать и стол, как вы знаете: и прогулку на лодке по реке, если хотите. Почему я не еду к вам, я писал и говорил достаточно — все, что могу, если не удовлетворительно: только не думайте, что это лень, пренебрежение или отвращение к вам или кому-либо из ваших. . .

Я, кажется, еще не принял ваш санскритский кусочек, ибо меня вызывают сегодня утром по некоторым мебельным делам: и все же я хочу отправить это письмо сегодня, чтобы вы могли получить его на этой неделе.

Я все еще думаю, что возьму с собой в море Таухница Софокла, чтобы еще раз прочитать два Эдипа и Филоктета; возможно, более внимательно, чем раньше; возможно, нет! Глупо не изучить эти три благородных произведения так хорошо, как можно.

Я еще не закончил свой дом: и, когда я пишу о мебели, это потому, что я хочу подготовить столько, сколько будет достаточно для больной племянницы, которая хочет приехать со своей горничной к концу июня или началу июля. Ваш старый сосед напротив Мейсон — мой Аполлон в этих делах: я нахожу его очень умным парнем, и настолько расположенным ко мне, что все остальные говорят, что он едва ли может заработать на том, что продает мне. У него есть и юмор.

Я думаю, вы с Элизабет должны однажды приехать и остановиться в этом новом доме, который будет действительно очень приятным. Что касается меня, я не думаю, что буду иметь с ним много общего; но кто-то унаследует и — продаст его!

Я хочу, чтобы вы выбрали кучу моих вещей, которые будут завещаны вам: книги, картины, мебель. Вы не должны думать, что я преждевременно облачаюсь в траур для собственных похорон; но так случилось, что я отправил черновик завещания своему адвокату всего три дня назад.

Мой брат Джон так хочет копию стихов Элизабет моей сестре Изабелле в другие дни.

В это время двадцать лет назад вы ехали ко мне в Болдж-коттедж: в это время десять лет назад вы готовились к Индии.

Прощайте, любовь леди.

Всегда ваш, Э. Ф. Г.

У. Х. Томпсону.

Лоустофт: 27 июля [1866].

Мой дорогой Томпсон,

Ваше приветственное письмо было переслано мне сюда сегодня.

Я уверен, что леди, которую я однажды видел в деканате, — все то, что вы говорите; и вы верите обо мне, как я верю о себе, что я не занимаюсь комплиментами, если только под очень сильным принуждением. Я полагаю, как магистр Тринити, вы не могли поступить иначе, как жениться, и тем самым поддерживать надлежащее состояние и гостеприимство там: и я действительно думаю, что вы не могли найти более подходящую, чтобы разделить и исполнить почести. И если (как я также полагаю) есть любовь, или симпатия, или сильное сочувствие, или что-то еще? что ж, все выглядит хорошо. Пусть будет так!

Я не слышал о том, что Спеддинг вступил в благородное ведение хозяйства, пока ваше письмо не рассказало мне об этом. Я полагаю, он будет добровольной жертвой своих родственников.

Мой церковный зять потерял все свое состояние в четырех из этих компаний, которые пошли прахом. И не только свое. Ибо, женившись на моей сестре, он настоял на том, чтобы половина ее дохода была привязана к нему по поселению, эта половина находится под угрозой из-за «требований», предъявленных ему как акционеру.

At Genus Humanum damnat Caligo Futuri.

Так и я, доверяя честности моего строителя, получил счет примерно на одну треть больше, чем он должен быть.

Все это меня скорее забавляет, в целом, хотя я выплевываю слово время от времени: и действительно, я нанимаю сюрвейера, чтобы проверить строителя: безнадежный процесс, я верю все это время.

Тем временем я плаваю на своем маленьком корабле, где, я думаю, у меня есть два честных парня, с которыми можно иметь дело.

Мы только что поднялись на борт вудбриджского судна, которое встретили на этом рейде, и выпили бутылку «Блэкстрэпа» с экипажем.

Со мной сейчас мой брат Питер, из-за жены которого (капитальная ирландка, типа миссис О'Дауд) моя бумага с черной каймой. Никто не мог быть лучшим мужем, чем он; никто не был более внимательным и тревожным во время ее последней болезни, длившейся более года; и теперь, когда все кончено, я никогда не видел его в лучшем здоровье или духе. Мужчины не безутешны из-за пожилых жен; как заметил давно сэр Вальтер Скотт, который не был склонен к едким афоризмам.

Когда я плавал вокруг острова Уайт, Дорсетшира и т. д., я снова читал своего дорогого старого Софокла (иногда опуская бессмысленные хоры) и думал, как бы мне хотелось, чтобы их прокомментировали в одной из ваших лекций. Все это теперь позади вас: но вы будете заглядывать в текст время от времени. У меня теперь снова на борту Лукреций Манро. Почему это я никогда не могу примириться с Горацием — таким разумным, элегантным, приятным и иногда даже великим?

Кто-то дал мне июльский номер «Корнхилла», чтобы прочитать «Потерю Лондона»; и это очень стоит прочитать. Но есть также начало истории, которая, я уверен, должна быть Энни Теккерей — капитальная и чудесная. Я забыл название.

Теперь я не буду заканчивать этот второй лист — все такими обрывками, как выше. Но поверьте, как искренне и правдиво я желаю вам добра в вашем новом начинании. И на этом я закончу, мой дорогой Томпсон, на данный момент. Ни один человек не может иметь больше причин желать вам хорошего возврата за вашу долгую щедрую доброту, чем ваш старый друг,

Э. Ф. Г.

Э. Б. Коуэллу.

Вудбридж: 13 августа 66 г.

Мой дорогой Коуэлл,

Я думаю, вы отказались от меня как от безнадежного дела: и я не могу винить вас. Я ожидал услышать о вас в этих краях: хотя, если бы это было так, я сомневаюсь, был ли бы я здесь, чтобы встретить вас. Последние шесть недель я почти не был дома; то плавание к острову Уайт, побережью Норфолка, пребывание в Лоустофте и т. д. И теперь я снова уезжаю в последнее место, вернувшись сюда только в субботу. И я не могу сказать, когда я вернусь сюда на долгое время: Керричи в Лоустофте; и мне еще предстоит совершить одну или две морские поездки до того, как октябрь снова обречет меня на холод, одиночество в помещении, меланхолию и плохое здоровье.

Моим спутником на борту был Софокл, как и три года назад, я обнаружил. Я даже сейчас собираюсь разыскать какой-нибудь однотомный Вергилий, чтобы взять с собой. О Горации я никогда не могу заботиться, несмотря на его здравый смысл, элегантность и случайную силу. Он никогда не мочил мои глаза, как Вергилий.

Когда я был на побережье Кромер, я читал дневник Уиндхэма: очень стоит прочитать, как один из самых честных; но с малым другим в нем, чем это. Вы вряд ли догадались бы из него, что он был человеком какого-либо гения, хотя я полагаю, он был.

Почему-то мне кажется, что вы должны путешествовать за границей! Иначе, конечно, я бы услышал что-нибудь о вас. Что ж: я должен в любом случае вложить это письмо или направить его к вашей матери или брату в Ипсуич. Дайте мне услышать о себе и Элизабет и поверьте, что я не забываю вас и не перестаю быть

Вашим очень искренним Эдвардом Фицджеральдом.

Лоустофт: 19 августа 66 г.

Мой дорогой Коуэлл,

Я не хочу, чтобы вы думали, что я в Вудбридже все это время с тех пор, как пришла ваша записка. Она была переслана мне сюда, где я нахожусь с тех пор, как написал вам неделю назад. Дело в том, что я обещал вернуться, обнаружив, что Керричи будут здесь. Итак, вот я: живу на борту своего маленького корабля: иногда беру их на прогулку под парусом: иногда сопровождаю их на прогулке. В других отношениях я очень люблю это место, которое знаю и посещаю эти сорок лет; до последних трех лет в компании моей сестры Керрич, которая помогла сделать его дорогим для меня. Я полагаю, я буду здесь, время от времени, еще некоторое время; так как мой брат Питер (который недавно потерял капитальную жену) собирается плавать со мной. Если я буду в Вудбридже несколько дней, я дам вам знать.

Видите ли вы «сквайра Алленби», как его называют люди на пароме в Феликстоу? Если да, спросите его, почему он иногда не заходит сюда на своем корабле; думаю, ему бы это понравилось, да и все, кажется, к нему расположены.