«Письма Эдварда Фицджеральда. Том 2»

Переписано с издания Macmillan and Co. 1901 года Дэвидом Прайсом, электронная почта ccx074@pglaf.org

ПИСЬМА ЭДВАРДА ФИЦДЖЕРАЛЬДА

В ДВУХ ТОМАХ. ТОМ II

Лондон, MACMILLAN AND CO., Limited, Нью-Йорк: THE MACMILLAN COMPANY

1901

Все права защищены

Первое издание 1894 г. Переиздано 1901 г.

ПИСЬМА ЭДВАРДА ФИЦДЖЕРАЛЬДА

Э. Б. Коуэллу.

Грейт-Портленд-стрит, 88, Лондон, 13 января 1859 г.

Мой дорогой Коуэлл,

Я здесь уже около пяти недель, но, прежде чем это письмо дойдет до вас, я, вероятно, уже куда-нибудь вернусь в деревню. Это мое старое жилье, но номер дома изменился. Я здесь почти один: видел Спеддинга и Донна всего два или три раза. Они здоровы и живут по-прежнему. Спеддинг, кажется, выпустил седьмой том Бэкона с великолепными предисловиями к «Генриху VII» и т. д. Но я его еще не видел. После восьмого тома (как я думаю) будет перерыв, пока Спеддинг не приведет письма в соответствие со своими представлениями. Тогда мы увидим, что он сможет сделать со своим «мавром»...

Мне почти стыдно писать вам, так сильно я забросил персидский язык и даже все хорошие книги в последнее время. Теперь некому «подстегнуть мои намерения», а честолюбие, которое «прыгает через себя», давно перестало это делать! Я забрал своего Омара у Фрейзера [? Паркера], так как увидел, что он им не дорожит; кроме того, я хочу расширить его почти вдвое, добавив такой материал, который он не осмелился бы поместить во «Фрейзер». Если я его напечатаю, то совершу дерзость, процитировав ваше описание Омара и ваше оправдание его свободомыслия: это не совсем мое оправдание, но вы представили его мне, и ваше оправдание распространяется на то, что вы не решились процитировать, а я цитирую. Мне также чрезвычайно нравится ваше оправдание, если принять во внимание вашу точку зрения. Боюсь, вы пожалеете, что когда-либо показали мне эту книгу. Я был бы рад получить литографическую копию Омара, о которой вы упоминаете в своей записке. Мой перевод имеет свои достоинства, но в нем отсутствует одно главное, присущее Омару, которое я оставлю вам на откуп. Латинские версии, если бы их исправили до приличной латыни, были бы гораздо лучше... Я забыл выписать для вас небольшое четверостишие, которое Биннинг нашел написанным в Персеполе; персидские туристы имеют ту же склонность, что и англичане, писать свои имена и чувства на своих национальных памятниках.

* * * * *

В начале 1859 года его друг Уильям Браун получил тяжелые травмы, когда его лошадь упала на него, и несколько недель мучился в страшных страданиях.

У. Б. Донну.

Голдингтон, Бедфорд. 26 марта [1859 г.].

Мой дорогой Донн,

Ваши близкие сказали вам, по какому делу я так внезапно покинул ваш дом. В день моего приезда меня не допустили к У. Б., как и вчера до трех часов дня; когда же я наконец увидел его, беднягу, он попытался написать мне строчку, как ребенок! И я пошел и увидел уже не того веселого парня, не того здорового человека, которого знал, а обломки всего этого: лицо, напоминающее Карла I (почти после обезглавливания), над одеждой, и бедное, разбитое тело, лежащее так, как оно лежало восемь недель; случай, подобного которому, по словам врача, он никогда не встречал. Вместо легкой речи прежних дней раздались медленные, мучительные слоги в гораздо более низком тоне, и когда вырвались старые знакомые слова: «Старина — Фиц» и т. д., произнесенные таким образом, я тоже сломался, вопреки своему твердому решению.

Они думали, что он умрет прошлой ночью, но сегодня утром ему немного лучше, хотя надежды нет. Он говорил обо мне ночью, и (если он пожелает) я приду снова, при условии, что его жена и врач одобрят. Но это его волнует, и на его глазах выступили слезы, которые он не мог вытереть. Бедная жена держится удивительно.

Э. Б. Коуэллу.

Гелдстон-холл, Беклс. 27 апреля [1859 г.]

Мой дорогой Коуэлл,

Выше указан адрес, по которому вам лучше писать в будущем. У меня большая утрата. У. Браун упал и был наполовину раздавлен своей лошадью почти три месяца назад, и хотя врачи продолжали давать надежды, пока он терпеливо лежал два месяца в состоянии, которое никто другой не вынес бы и двух недель, в конце концов они больше ничего не могли сделать, как и природа, и он угас. Я ездил повидаться с ним перед смертью — тот красивый, энергичный парень, которого я впервые встретил двадцать семь лет назад, лежал весь разбитый, со смертью на лице и в голосе...

Что ж, это так, и больше об этом сказать нечего. Это одна из тех вещей, которые примиряют меня с моим собственным глупым закатом жизни, с безумным состоянием мира — ну, больше ни слова об этом.

Я послал вам бедного старого Омара, у которого есть своего рода утешение для всех этих вещей. Боюсь, вы пожалеете, что когда-либо представили его мне. А ведь вы хотели, чтобы я напечатал оригинал, в котором гораздо больше худших вещей, чем я перевел. «Эпос о птицах» можно было бы закончить сразу, но «cui bono?» (кому это нужно?). Никого не волнуют такие вещи, и, несомненно, есть много других, более важных. Я едва ли знаю, зачем печатаю все это, ведь никто не покупает, и я почти не вижу тех немногих, кому дарю. Но когда человек сделал все, что мог, и уверен, что это лучше, чем то, над чем многие не станут утруждаться, хотя это далеко от лучшего, что можно было бы сделать, хочется покончить с этим делом, напечатав. Полагаю, очень немногие люди когда-либо так утруждали себя переводом, как я, хотя, конечно, не ради буквальности. Но любой ценой вещь должна жить, с переливанием собственной худшей жизни, если нельзя сохранить лучшую жизнь оригинала. Лучше живой воробей, чем чучело орла. Я буду очень рад увидеть новую рукопись Омара. Я когда-нибудь (если буду жив) напечатаю «Птиц» и странный эксперимент над двумя великими пьесами старого Кальдерона, а затем закрою лавочку в поэтическом плане. Прощайте: передайте мой поклон леди и верьте, что я ваш искренне, Э. Ф. Г.

Вы видите, откуда взялись эти персепольские стихи. Удивлен, что вас не поразил метр, хотя он и немного искажен.

Томасу Карлейлю.

Гелдстон-холл, Беклс. 20 июня 1859 г.

Дорогой Карлейль,

Вскоре после того, как я зашел и увидел миссис Карлейль, я подхватил сильную простуду, которая (из-за пренебрежения) перешла на уши и привела к такой глухоте, что я не слышал ни стука почтальона, ни шума омнибуса. Когда я начал (спустя более месяца) выздоравливать (хотя все еще был настолько глух, что решил не докучать никому), я узнал из Бедфорда, что мой бедный У. Браун (который достал вам лошадь лет пятнадцать назад) упал и был раздавлен собственной лошадью, получив травму средней части тела, и я постоянно ждал, что каждый стук почтальона возвестит о его смерти. Однако он оставался в разбитом состоянии, которое, как сказали мне врачи, вряд ли кто-то другой вынес бы и неделю; он продержался почти два месяца, а затем испустил свой честный дух. Я поехал попрощаться с ним, а затем приехал сюда (адрес вы помните), заехав лишь в Лоустофт (на море), чтобы развлечь двух дочерей моего старого Джорджа Крэбба, которые, живя теперь в глубинке, рады увидеть старое немецкое море, а может быть, и бедного меня. Завтра я возвращаюсь в Лоустофт (всего на несколько дней) и, возможно, увижу дым вашего корабля, проходящего мимо берега. Я всегда хотел доплыть до Шотландии, но мой старый попутчик ушел! Его несчастный случай был тем более досадным, что он произошел совершенно случайно — так сказать — по возвращении с охоты. Но говорить об этом бесполезно. Ваши судьбы и молчания решили это.

Я действительно хотел снова поехать и увидеть миссис Карлейль: не скажу «вас», потому что не думаю, что в глубине души вы хотите, чтобы вас беспокоили; и я рад верить, что, несмотря на все ваши страдания, вы лучше любого из нас, я действительно так думаю. Вас не волнует, что думают о ваших книгах: вы знаете, что я люблю многие из них: я не так уж увлечен «Фридрихом», насколько он написан: полагаю, вы тоже. Я думал о вас на днях, читая в «Уилтшире» Обри, как он слышал, что Кромвель однажды за обедом (кажется) в Хэмптон-Корте сказал, что Девоншир демонстрирует лучшее земледелие из всех частей Англии, где он бывал. Вы знали все письма Доусона Тернера?

Я вижу, Спеддинг адресует ваше письмо: это почти все, что я вижу из его рукописи, хотя он позволил бы мне увидеть достаточно, если бы можно было сделать доброе дело.

Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания миссис Карлейль и верьте, что я ваш искренне,

Эдвард Фицджеральд.

Миссис Чарльз Аллен.

Лоустофт, 16 октября 1859 г.

Моя дорогая миссис Аллен,

Проезжая через Лондон неделю назад, я нашел очень доброе письмо от вас, адресованное на мою лондонскую квартиру. Это объясняет, почему на него не ответили раньше. Поскольку я не знаю вашего адреса, я пользуюсь возможностью вложить свой ответ для Джона Аллена, о котором я ничего не слышал с мая.

Я нахожусь в этих частях Саффолка и Норфолка с тех пор, как покинул Лондон в марте, чтобы увидеть, как умирает мой бедный мальчик в Бедфорде. Мальчик, которого я впервые встретил в пансионе в Тенби двадцать семь лет назад — ему тогда не было и шестнадцати — а теперь он разбит вдребезги и едва осознает происходящее после двух месяцев таких страданий, которые, как сказал мне врач, вряд ли кто-то другой вынес бы и две недели. Ему никогда не говорили, что с ним все кончено, до десяти дней до смерти, хотя все остальные, казалось, знали, что так оно и будет, — а он еще не хотел умирать.

Я не буду больше писать о деле, в котором вы можете иметь мало интереса, и о котором мне лучше не думать. Я приехал сюда отчасти, чтобы увидеть его вдову, и поэтому (как я надеюсь) избежать необходимости ехать в Бедфорд в настоящее время. Она, хотя и была крайне болезненной женщиной и находилась за два месяца до родов, когда он умер, каким-то образом пережила все это сверх ожиданий. У нее есть дети, о которых нужно заботиться и которые, в свою очередь, являются ее утешением, и, хотя она потеряла то, что больше всего любила, у нее все еще есть кого любить и кем быть любимой. Есть условия и похуже.

Я не собираюсь долго здесь оставаться, но надеюсь перезимовать где-нибудь в Саффолке (Лондон сейчас очень неприятен) — но опять же: моя добрая хозяйка, у которой я снимал жилье в Саффолке, тоже умерла, и я должен подождать, пока это хозяйство немного устроится.

Если вам когда-нибудь доставит удовольствие написать мне, то мне доставляет истинное удовольствие слышать о вас, и я искренне благодарен за вашу добрую память обо мне.

«Гелдстон-холл — Беклс» или «Фарлинги-холл, Вудбридж» — довольно надежные адреса. Пожалуйста, передайте мой привет вашему мужу и верьте, что я

Ваш очень искренне,

Эдвард Фицджеральд.

Бат-хаус, Лоустофт. 26 октября [1859 г.].

Дорогая миссис Аллен,

Я должен поблагодарить вас за ваше такое доброе письмо и любезное приглашение. Но если я пробыл всего пять дней со своим старым другом по колледжу после двенадцати лет обещаний, а потом не поехал прямо в Тинмут, чтобы увидеть свою сестру и ее семью, я не должен говорить о поездках куда-либо еще — даже в Прис, куда Джон всегда достаточно добр, чтобы приглашать меня, даже в письме, полученном сегодня.

Кстати, в прошлую субботу в Норидже, пока я смотрел в витрину магазина, женский голос произнес: «Как дела, мистер Фицджеральд?» Я поднял глаза: молодая женщина, которую я (конечно) не узнал. «Вы не помните меня, Андалусия Аллен, которая была!» Теперь миссис Дэй. Я не видел ее с 52-го года, девочку, я полагаю, двенадцати лет, игравшую какого-то персонажа в семейном спектакле. Письмо Джона также сообщает мне, что его сын поступает в колледж.

Но Тенби — я не помню места приятнее. Я до сих пор слышу оркестр на пароходе, когда он отходил от маленького пирса в Бристоль, пароход, который привез меня и бедного мальчика, ныне покоящегося в могиле, в тот пансион. Погода была такая же, как сейчас, когда она воет вокруг этого жилья, когда один из тех бедных голодных актеров утонул на песках и был пронесен мимо наших окон после обеда: я часто вспоминаю глухой топот людей по ветреной улице, наш бег к окну и мертвую голову, волосы и плечи, пронесенные мимо. Это была трагедия, бедняга, какие бы роли он ни играл раньше.

Я думаю, вы помните меня с добротой, потому что я случайно был связан с вашим старым Фристоуном в те приятные дни, которые также были одними из последних в жизни вашей сестры. Ее я тоже вижу, с ее цветом лица, как у китайской розы, в сиреневом платье, которое она носила.

Я остаюсь здесь неделя за неделей, отчасти потому, что другого места не предлагается, но я почти сомневаюсь, останусь ли я здесь дольше следующей недели. Во всяком случае, не в этом жилье, которое ужасно «сквозное» и холодное; пропускает дождь, когда идет дождь, и пыль с берега, когда она летит, как это было по очереди весь вчерашний и сегодняшний день. Я проклинал все это, дрожа здесь в одиночестве прошлой ночью, а утром узнаю о трех кораблекрушениях у песков и действительно встречаю пятерых потерпевших кораблекрушение людей с отрядом моряков, когда выхожу перед завтраком. О боже!

Пожалуйста, передайте привет вашему «доброму человеку» и верьте, что я ваш искренне,

Э. Ф. Г.

Пожалуйста, извините за все эти кляксы: моя бумага сегодня не сохнет.

У. Х. Томпсону.

Марин-террас, 10, Лоустофт. 27 ноября 1859 г.

Мой дорогой Томпсон,

После двухнедельного визита к сестре (где я простудился, что сразу перешло на уши и там держится) я вернулся сюда, как в ближайшее место, куда можно поехать, и здесь буду до Рождества во всяком случае. Я хочу избежать Лондона этой зимой, и, действительно, кажется, почти покончил с ним, за исключением деловых поездок или осмотра достопримечательностей время от времени. Часто мне хотелось бы побродить по старому Кембриджу и услышать куранты церкви Святой Марии в полночь — но — но! Это место, конечно, довольно скучное, но здесь старое море (грязное голландское, конечно) и пески, и моряки, очень прекрасная раса людей, гораздо лучше тех, что на Риджент-стрит. Также голландцы (уродливая компания, которую я не могу не любить как старых соседей) приплывают на своих плоскодонках и набирают воду в ручье вдоль берега. Но я полагаю, что восточные ветры становятся очень свирепыми после Рождества, когда море остывает. Вы не приедете сюда, конечно, а то я был бы очень рад выкурить сигару и поболтать, и позаботился бы о том, чтобы в этот раз в вашей спальне был огонь: небрежность, о которой я очень сожалел в Лондоне.

Я читал или мне говорили, что они не пустили бюст старого Альфреда в ваш Тринити. Они правы, я думаю, не пускать туда никого (как это должно быть в Вестминстерском аббатстве), пока не пройдет сто лет; когда после слишком большого восхищения (возможно), а затем реакции незаслуженного пренебрежения, люди придут к какому-то устойчивому мнению по этому вопросу: предполагая всегда, что герой доживет до этого времени, что само по себе многое решает. Нет сомнений, А. Т. сделает это.

У. Ф. Поллоку.

Марин-террас, 10, Лоустофт. 23 февраля 1860 г.

Мой дорогой Поллок,

«Me voilà ici» (я все еще здесь)! Переждал так долго. Неплохое место, уверяю вас, хотя вам, привыкшему к Пэлл-Мэлл, клубам и т. д., оно бы не понравилось. Мьюди легко находит человека, как и Лондонская библиотека, и в целом я не могу жаловаться на то, что не получаю таких сонных книг, какие хочу. Хаклюйт продержался долго, потом пришел капитан Кук, которого я не читал с детства и которого был очень рад увидеть снова. Но он быстро испаряется в своих кварто с крупным шрифтом. Я едва справляюсь с «Цейлоном» Эмерсона Теннента: очень сухой каталог-резоне этого места. Небольшое эссе Де Квинси дало мне лучшее представление о нем (как я полагаю) на двадцати или тридцати страницах. Во всяком случае, я предпочитаю Лоустофт, учитывая змей, песчаных пиявок, москитов и т. д. Я полагаю, «Индийский дневник» Рассела перекрашен, но я уверен, что в основном он правдив, и у него есть искусство заставить почувствовать себя в гуще событий; впрочем, достаточно в гуще. Сэр Ч. Нэпир приезжал сюда, чтобы попытаться заставить береговых жителей записаться в военно-морской резерв. Ни один не пошел: они не хотят отказываться от своей независимости и поэтому действительно полуголодают здесь зимой. Затем приходит весна, и они идут ловить сельдь, которая, если ее оставить в покое, размножилась бы миллионами к осени, и таким образом убивают свою золотую гусыню. Они странная компания парней. Я думаю, нужно издать закон против их весеннего лова: это важнее для их же блага, чем законы об охоте.

Я потратил полкроны на ваш «Фрейзер» и многое в нем очень понравилось, особенно начало о преимуществе романиста перед драматургом. Немного многовато всегда о мисс Остин, которую я, однако, считаю вполне капитальной в кругу, который я нашел совершенно невыносимым для прогулок. Первый номер Теккерея был знаменит, я думал: его собственная маленькая статья «Roundabout» такая приятная, но второй номер, я говорю, уже впускает кокни: о Хогарте: Льюис вульгарен, и я не думаю, что можно сильно заботиться о романе Теккерея. Он тоже всегда говорит о себе. Я был очень рад обнаружить, что могу снова взяться за роман, в «Барчестерских башнях» Троллопа и т. д.: не идеально, как у мисс Остин, но зато гораздо шире охват, и достаточно идеально, чтобы я почувствовал, что знаю людей, хотя они и карикатурны или небрежно нарисованы. Сомневаюсь, сможете ли вы прочитать мой почерк здесь, или стоит ли вам трудиться, чтобы сделать это. Если сможете или не сможете, напишите мне когда-нибудь строчку, которую я прочту. Я полагаю, когда поля и живые изгороди начнут зеленеть, я двинусь немного дальше вглубь страны, чтобы быть среди них.

Миссис Чарльз Аллен.

Фарлинги: Вудбридж, 2 июня 1860 г.

Дорогая миссис Аллен,

Ваша добрая записка дошла до меня здесь после двухнедельного пребывания в моих старых лондонских квартирах. В Лондоне я не был больше года, если не считать проезда через него в сентябре, и не думаю о поездке туда в настоящее время. Я не думаю, что вы были там прошлой весной, были? Или, может быть, я уехал до вашего приезда, так как обычно старался уехать, как только он начинал наполняться, а деревня становилась приятной. Здесь, наконец, у нас расцветает «май» (боярышник): вон он на некоторых терновниках перед моими окнами, а за ними башня Вудбриджской церкви, а за ней низкие холмы, которые тянутся с утесником и ракитником к морскому побережью, милях в десяти отсюда.

Я, конечно, рад такому хорошему отчету о Джоне Аллене. Я давно думал написать ему, среди прочего, чтобы отдать его жене рисунок Лоуренса, сделанный им для меня лет двадцать четыре назад: в полном облачении — очень серьезный — я думаю, в целом капитальное сходство, и тот, на который я с удовольствием смотрю. Но я думаю, что у его жены и детей больше прав на него, а никогда нельзя сказать, что станет с вещами, когда умрешь. Этот самый рисунок сейчас в Лондоне (я надеюсь, ибо если нет, то он потерян), и вы должны увидеть его, если хотите. Ибо вы, кажется, не находите дорогу в Прис больше, чем я: я бы поехал, если бы не было большой семьи. Миссис Джон всегда очень добра ко мне. Я действительно думаю, что это очень мило с вашей стороны — помнить и писать мне: во всяком случае, я отвечаю на письма, чего многие лучшие люди не делают.

Пожалуйста, передайте привет вашему мужу и верьте, что я не забыл добрые старые дни, и вас, и ваших,

Эдвард Фицджеральд.

Фарлинги: Вудбридж, 9 сентября 1860 г.

Моя дорогая миссис Аллен,

Очень мило с вашей стороны написать мне. Ах! Как я могу представить тишину и цвет вашего милого Тенби! — прошло двадцать восемь лет с тех пор, как я его видел! Но я не могу набраться решимости поехать туда, и с каждым днем становлюсь все хуже и хуже в плане переездов куда-либо, обычная судьба по мере того, как мы стареем.

Ваша записка пришла во вложении от вашего кузена Джона, который, кажется, процветает с женой и детьми. Именно дети поддерживают интерес к жизни: то есть, если кому-то случается любить своих детей.

У меня гостили два сына моего бедного друга, погибшего в прошлом году: того, с кем я впервые познакомился в вашем самом Тенби. Поскольку я не нашел мужества поехать в их страну, их мать настояла, чтобы они приехали сюда, и я отвез их к нашему морскому побережью; не такое красивое побережье, как ваше — нет скал, нет песков и мало деревьев — но все же любимое, потому что помнится мне столько, сколько я себя помню. Во всяком случае, там есть корабли, лодки и моряки, и мальчики были очень довольны всем этим. Место, куда мы ездили, называется Олдборо: пишется Aldeburgh: и является местом рождения поэта Крэбба, который также дагеротипировал многое из характера этого места в своих стихах. Вы присылаете мне несколько строк о море: что, если я верну вам четыре его строки?

И все же, глядя на море, я нахожу, что его волны — образ моего беспокойного ума: здесь мысль за мыслью, там волна за волной сменяются, их продукт — праздная мысль и праздные сорняки!

Прощайте: пожалуйста, передайте привет вашему мужу и верьте, что я ваш всегда очень искренне,

Эдвард Фицджеральд.

Джорджу Крэббу.

Маркет-Хилл, Вудбридж, 28 декабря 1860 г.

Мой дорогой Джордж,

...Я забыл сказать вам, что действительно бегал в Лондон три недели назад: утренним экспрессом, и был слишком рад умчаться обратно вечерним. Я поехал по делу, которое, конечно, не выполнил: не зашел к другу и не увидел его: не смог попасть в Национальную галерею: и ни на грош не заботился о картине Холмана Ханта. Нет сомнений, в ней есть мысль и забота: но какой результат нескольких лет и продана за несколько тысяч! Какой человек с элементами великого художника мог выйти с такой запорной вещью после столь долгого ожидания! Подумайте об акрах холста, которые Тициан или Рейнольдс покрыли бы грандиозными контурами и глубокими цветами за время, которое потребовалось, чтобы вырисовывать эту миниатюру! Христос показался мне только своенравным мальчиком: евреи — евреи, без сомнения: храм, смею сказать, очень правилен в своих деталях: но подумайте даже о «Женщине, взятой в прелюбодеянии» Рембрандта в Национальной галерее; гораздо меньшая картина, но насколько обширнее в пространстве и чувстве! Картина Ханта задушила меня своей мелочностью. Я думаю, Раскин должен видеть, к чему привела его система.

Я только что получил «Детей в лесу» леди Уотерфорд, которые достаточно хороши, красивы по цвету: только почему она сделала такой плохой портрет одного из своих главных исполнителей, чей облик так легко получить, малиновки? Эта леди Уотерфорд была в Гиллингеме этим летом: и моя сестра Элеонора сказала (как и Теккерей), что она была чем-то почти для поклонения из-за неаффектированного достоинства.

Маркет-Хилл, Вудбридж. Духов понедельник [20 мая 1861 г.].

Мой дорогой Джордж,

...Я получаю удовольствие от своей новой маленькой лодки: и на прошлой неделе ездил на ней в Олдборо; и она «вела себя» очень хорошо как при движении туда, так и обратно; хотя, конечно, не было ничего, чтобы испытать ее характер. Я так рад этому прекрасному Духову понедельнику, когда так много отдыхающих будут наслаждаться собой, а так много других заработают немного денег на их удовольствии. Наши «стрелки» собираются маршировать в Грандисбург, удобряя и перестреливаясь по пути, а также (как надеется капитан) вербуя. Он очень хороший маленький парень, я верю. Позор, что дворянство здесь так безразлично к этому делу: они подписываются почти ни на что: и не дают абсолютно ничего в плане развлечения или внимания к корпусу. Но мы разделены на самое мелкое дворянство, которое хочет извлечь максимум из своей маленькой территории: вырубить все деревья, выровнять все старые фиалковые берега и перекрыть все пешеходные дорожки, которые могут. Старая приятная дорога от Хаскетона до Бредфилда теперь пустыня. Я шел по ней вчера и имел удовольствие сломать и пройти через некоторые кусты и препятствия, поставленные, чтобы перекрыть упавшую калитку. Я думал, что бы ваш отец сказал обо всем этом. И действительно, именно печальное уродство наших некогда приятных полей наполовину гонит меня к воде, где власть дворянства заканчивается!

Э. Б. Коуэллу.

Маркет-Хилл, Вудбридж, 22 мая 1861 г.

Мой дорогой Коуэлл,

Я получил две книги через Гелдстон от вас: «Khold-i-barin» (включая вашу собственную лекцию) и «Обещания христианства»: я думаю, адресованные рукой вашей жены. Лекция была, я не сомневаюсь, очень хорошо приспособлена к своей цели: остальные две публикации я должен посмотреть позже. Я не могу сказать вам, насколько ленивым я стал по отношению к книгам: некоторые путешествия и биографии от Мьюди — почти все, что я читаю сейчас. Затем, я был в Лондоне всего дюжину часов за последние два года: моя последняя экспедиция была этой зимой на пять часов: когда я прибежал домой сюда, как побитая собака. Так что у меня мало что можно рассказать о друзьях, как и о книгах. Спеддинг молотит своего Бэкона (дерзко опереженного книгой Г. Диксона). Карлейль не так готов к работе, как раньше (я слышу). Действительно, он написал мне, что был болен прошлым летом и вынужден был бросить «Фридриха» и уехать в Шотландию и бездельничать: врачи предупреждали его о застое мозга: предупреждение, которое он презирал. Но что более вероятно? Последнее сообщение, которое я имел об Альфреде Теннисоне от миссис А., было хорошим. Фредерик Т. обосновался в Джерси. Я не могу решиться поехать повидать кого-либо из этих добрых, благородных людей: я только надеюсь, что они верят, что я не забываю или не перестаю уважать их.

Мое главное развлечение в жизни — катание на лодке, по реке и морю. Деревня вокруг здесь — кладбище стольких моих старых друзей: и мелкая раса дворян, которые пришли на смену, используют землю только для инвестиций: вырубают каждое старое дерево: выравнивают каждый фиалковый берег: и делают старую деревню моей юности отвратительной для меня в моем закате. Птиц слышно меньше, так как меньше деревьев, к которым они могут прибегнуть. Поэтому я выбираюсь к воде: где друзья не похоронены и дорожки не перекрыты: но все, как говорят поэты, как видело творение на заре. Я счастливее всего, когда еду в своей маленькой лодке вокруг побережья в Олдборо, с бутылкой портера, хлебом и сыром, и какой-нибудь хорошей грубой душой, которая работает на лодке и жует свой табак в мире. Один моряк из Олдборо, говоря о моей лодке, сказал: «Она идет как скрипка, она идет!» Какая милая концепция, не так ли? Как смычок скользит по струнам в жидкой мелодии. Другой человек вчера говорил о сильном шторме: «и, в одно мгновение, все так же спокойно, как часы».

Кстати, Форби рассуждает, что наше саффолкское третье лицо единственного числа «It go» и т. д., вероятно, правильно, как старая исландская форма. Почему 3-е л. ед. ч. должно быть единственным, которое меняется? И во вспомогательных глаголах May, Shall, Can и т. д. нет изменений для 3-го лица. Я склоняюсь к саффолкскому из-за того, что оно избегает шипения.

Джорджу Крэббу.

Маркет-Хилл, Вудбридж, 4 июня 1861 г.

Мой дорогой Джордж,

Дайте знать, когда приедете в эти края, и будьте уверены, что я буду рад развлечь вас так хорошо, как смогу, если вы приедете, пока я здесь. И я вряд ли буду в отъезде дальше Олдборо, насколько я вижу. Я подумываю пересечь однажды в прекрасный день море до Голландии: увидеть Гаагу, Пола Поттера и немного Рембрандта в Роттердаме. Это, однако, не должно быть сделано в моей маленькой лодке: но на каком-нибудь торговом судне из Ипсвича. Я также говорю о круизе в Эдинбург на одной из их шхун. Но обе эти экскурсии я оставляю для такой жаркой погоды, которая может сделать отступление из города приятным. Я не делаю никаких шагов к Фарлинги, потому что (пока) у нас не было такой жары, чтобы испечь дома здесь: и, кроме того, я рад быть у реки. Странно, как печальна стала деревня для меня. Я ездил вглубь страны, чтобы увидеть диковинки Актона перед аукционом: и был очень рад вернуться в маленький город снова. Я совершенно ясно понимаю, что должен прожить остаток своей жизни в городе: но маленьком, и с полоской сада, чтобы прогуливаться в нем...

Я иногда хожу посмотреть, как стрелки тренируются и стреляют по своей мишени, и попросил Джона пригласить их в Боулдж попрактиковаться в какой-нибудь день: я должен намекнуть, что он должен предложить им немного пива, когда они туда доберутся. Позор, что дворяне ничего не делают в этом деле: не проявляют интереса: не предлагают поощрения, кроме фунта или двух деньгами. И кто те, у кого больше всего интереса на кону в случае, если стрелки действительно понадобятся? Но я совершенно уверен, что эта страна умирает, как умирают другие страны, как умирают деревья, сначала сверху. Нижние конечности спешат последовать...

Кстати, не дайте мне забыть попросить вас привезти с собой мой персидский словарь, если вы приедете в эти края. Я читаю очень, очень мало: и становлюсь очень беспорядочным: но когда снова придет зима, должен взяться за какое-нибудь скучное занятие, чтобы удержаться от самоубийства, я полагаю. Река, море и т. д. служат, чтобы отвлечь сейчас.

Прощайте. Эти длинные письма доказывают мою лень.

Р. К. Тренчу.

Маркет-Хилл, Вудбридж, 3 июля 1861 г.

Дорогой доктор Тренч,

Искренне благодарю вас за восхитительный маленький дневник, который я получил от вас вчера, и только хотел, чтобы он был в дюжину раз длиннее. Прекрасная заметка на стр. 73 говорит о многом еще не напечатанном! Жаль, что миссис Кембл не прочитала стр. 79. Я думал ночью о «сдержанном голосе здравого смысла» и «глазе, который приглашает вас заглянуть в него». Сомневаюсь, что могу читать, более или менее внимательно, большинство личных мемуаров: но я одинаково уверен в превосходстве этого, в его проницательности, юморе, естественном вкусе и хорошем воспитании. Сожалеешь об описании лорда Нельсона: но нельзя сомневаться в нем. Это было в то время, когда он был опьянен, я полагаю, славой и леди Гамильтон. То, что ваша мать говорит о Дрезденской Мадонне, напоминает мне то, что Теннисон однажды сказал: что поза Ребенка была позой мужчины: но, возможно, не менее правильной из-за этого. Что касается выражения лица, он сказал, что вряд ли лицо какого-либо мужчины может выглядеть таким серьезным и восторженным, как лицо ребенка временами. Он однажды сказал о своем собственном ребенке: «Он целый час этим утром поклонялся солнечному свету, играющему на стойке кровати». Он никогда не пишет писем или дневников: но я надеюсь, что найдутся люди, которые запомнят некоторые вещи, которые он сказал так естественно, как ваша мать написала их.

У. Х. Томпсону.

Маркет-Хилл, Вудбридж, 15 июля 1861 г.

Мой дорогой Томпсон,

Я был очень рад снова услышать о вас. Вам никогда не нужно брать на совесть то, что вы не отвечаете на мои письма, кроме того, что я действительно хочу слышать, что вы здоровы, и где вы, и что делаете, время от времени. У меня абсолютно нет ничего, чтобы рассказать о себе, не сдвинувшись с этого места с тех пор, как я в последний раз писал, если не считать нашего морского побережья в Олдборо, куда я бегаю или плыву время от времени, чтобы бездельничать с моряками в их лодках или на их пляже. Я люблю их детские способы: но они тоже вырождаются. Что касается чтения, мои занятия лежали главным образом в некоторых старых томах «New Monthly Magazine» и некоторых французских мемуарах. Тренч был достаточно добр, чтобы прислать мне маленький неопубликованный дневник его матери: очень милая вещь, действительно. Я полагаю, он сделал это в ответ на одну или две статьи по восточной литературе, которые Коуэлл прислал мне из Индии, и которые, я думал, могли бы заинтересовать Тренча. Я очень рад слышать, что старый Спеддинг действительно доводит свою долю Бэкона до печати: сомневаюсь, будет ли она наполовину так хороша, как «Вечера», где Спеддинг был в страсти, которая нужна, чтобы наполнить его парус для любого более длинного путешествия.

Я не видел его статью об английских гекзаметрах, о которой вы мне говорите: но я теперь постараюсь это сделать. Я, однако, верю в них: и я думаю, что постоянно повторяющиеся попытки в этом направлении показывают, что есть некоторые основания для такой веры. Конечно, философский камень и квадратура круга имели по крайней мере столько же последователей...

Именно нахождение некоторых кусочков писем и стихов старого Альфреда заставило меня пожелать вернуть те, которые я дал вам, к числу, как отмечающие ушедшее время для меня. Что они не так сильно сделают для вас, кто не случилось спасти их от огня, когда тома 1842 года печатались. Но я бы отказался от этого, если бы вы нашли хорошим или возможным положить их в библиотеку Тринити в шкаф с Мильтоном! В противном случае, я бы все еще смотрел на них время от времени в течение тех немногих лет, которые, я полагаю, мне осталось жить...

Это ужасно длинное письмо: но, если оно достаточно разборчиво, возможно, сойдет, как если бы я крутил его в разговоре под стенами собора. Я не смею теперь даже говорить о каких-либо визитах: я могу искренне сказать, что хотел бы, чтобы вы могли заглянуть сюда в какой-нибудь летний день и совершить прогулку со мной по нашей скучной реке, которая действительно ведет к морю милях в десяти отсюда...

Вы должны думать, что я стал очень морским, от всего этого: тянуть канаты, ругаться, танцевать хорнпайпы и т. д. Но это не так: я просто сижу в лодке или судне, как в движущемся кресле, раздавая немного грога и табака тем, кто выполняет работу.

Э. Б. Коуэллу.

Маркет-Хилл, Вудбридж, 7 декабря 1861 г.

Мой дорогой Коуэлл,

...Я буду искать непосредственно отрывки в Омаре и Хафизе, на которые вы ссылаетесь и проясняете, хотя я почти никогда не вижу персидского шрифта сейчас. Я полагаю, вы сочли бы опасным делом редактировать Омара: иначе, кто более подходящий? Нет, разве вы не единственный человек, чтобы сделать это? И он, безусловно, стоит хорошего переиздания. Я считал его с самого начала самым замечательным из персидских поэтов: и вы продолжаете находить в нем свидетельства логической фантазии, о которых я не мечтал. Я смею сказать, эти логические загадки не лучшие его стороны: но они все же свидетельства силы ума, которую наши персидские друзья редко проявляют, я думаю. Я всегда говорил о Коули, Донне и т. д., которых Джонсон называет метафизическими поэтами, что их самые каламбуры фантазии показывали силу логики, которая могла следовать за фантазией через такие отдаленные аналогии. Это случай и с концептами Кальдерона. Сомневаюсь, что я дал только очень одностороннюю версию Омара: но то, что я делаю, только всплывает как пузырь на поверхность и лопается: тогда как вы, с точной ученостью, могли бы произвести неизгладимое впечатление от такого автора. Так я говорю о Джеляледдине, которого вам не нужно редактировать на персидском, возможно, если только в избранном, что было бы очень хорошей работой: но вы должны, безусловно, перевести для нас некоторые такие избранные точно так же, как вы сделали тот апологет Азраила. Я не знаю ценности индийской философии и т. д., которая, как вы говорите, является более подходящим упражнением для разума: но я уверен, что вы должны дать нам немного персидского, о котором я сейчас говорю, что вы можете сделать так легко для себя; да, как праздничное развлечение, вы говорите, к вашим индийским занятиям. Что касается того, что Индия — «ваше место», это может быть: но что касается того, что вы потеряны в Англии, этого не могло быть. Вы знаете, я не льщу...

Я заявляю, что хотел бы поехать в Индию так же, как куда-либо: и я верю, что это могло бы быть лучшим делом для меня. Но, всегда медленный в том, чтобы начать, как я был всю свою жизнь, что делать с человеком после пятидесяти! Я уверен, что больше нет большого удовольствия жить в этой стране, так бросаемой постоянными тревогами, как она есть. Один день мы все в оружии из-за Франции. Сегодня мы сомневаемся, не будем ли мы завтра в войне до ножа с Америкой! Я говорю все еще, как я привык, у нас слишком много собственности, чести и т. д. на руках: наши внешние конечности продолжают удлиняться, в то время как наше центральное сердце бьется слабее: я говорю, как я привык, мы должны отказаться от чего-то, прежде чем это будет вырвано у нас. Мир, я думаю, может справедливо возмущаться тем, что мы существуем и вмешиваемся по всему земному шару. Еще раз я говорю, хотел бы я, чтобы мы были маленькой, мирной, неамбициозной, торговой нацией, как — голландцы!...

Прощайте, мой дорогой Коуэлл; еще раз, прощайте. Сомневаюсь, что вы можете прочитать то, что я написал. Не забудьте мой поклон вашей жене. Интересно, встретимся ли мы когда-нибудь снова: вы были бы очень разочарованы, если бы мы встретились!

У. Х. Томпсону.

Маркет-Хилл, Вудбридж, 9 декабря 1861 г.

Мой дорогой Томпсон,

Рукопись пришла в целости вчера, спасибо: и вышла из своего конверта, как луч старых времен для моих глаз. Я хотел бы, чтобы я сохранил больше листов из той старой «Книги мясника», разорванной в комнатах старого Спеддинга в 1842 году, когда пресса начала работать, я думаю, с последним из лучшего старого Альфреда. Но это, как мне говорят, только «причуда». Однако, если бы я взял еще несколько страниц, которые пошли в огонь, после того как частично послужили для раскуривания трубок, я мог бы обогатить других тем, что сам А. Т. вряд ли пожалел бы, ревнивый, как он есть, к такого рода любопытству.

Я не видел «Тангейзера» больше, чем мне показал «Атенеум», и, конечно, не хочу видеть больше. Удивляешься, что люди, обладающие некоторым талантом (как я полагаю, они им обладают), так скрывают его за подражанием: но если они совсем молоды, то это естественный путь, не так ли? Со временем они, возможно, найдут свою собственную опору.

Что касается моих собственных грешков в стихах, которые никогда не претендовали на оригинальность, то вот история «Рубайат». Я перевел их отчасти для Коуэлла: молодой Паркер несколько лет назад просил меня дать что-нибудь для «Фрейзера», и я дал ему менее порочные из них, чтобы он использовал их, если захочет. Он продержал их два года, не используя, и, поскольку я видел, что они ему не нужны, я напечатал несколько экземпляров у Куорича; оставив часть себе, я отдал ему остальные. Коуэлл, которому я послал экземпляр, был, естественно, встревожен этим, так как он очень религиозный человек; я не давал других экземпляров, кроме как Джорджу Борроу, которому однажды одолжил персидский текст, и старому Донну, когда он был здесь на днях, которому я показывал отрывок в другой книге, что и напомнило мне о моем старом Омаре.

(конец письма утрачен.)

Маркет-Хилл, Вудбридж. 19 марта 62 г.

Мой дорогой Томпсон,

Спасибо за ваше письмо среди более серьезных занятий. Мне будет очень приятно, если вы приедете сюда, но не в том случае, если вы сделаете это только из любезности; я имею в виду, если у вас нет другого дела или личного удовольствия. Ибо я не заслуживаю...

Вам следовало прислать мне какую-нибудь фотографию. Я ненавижу почти все из них, но С. Райс был очень хорош. Удивляюсь, почему у вас не получается хорошо: полагаю, слишком черно, не так ли? Думаю, обычно терпят неудачу люди с цветущим видом, однако, как ни странно, мой брат Питер на снимке получился весьма недурно...

Я всецело за небольшую лесть в портретах: то есть в той мере, в какой, по моему мнению, живописец или скульптор должен стремиться к чему-то более приятному, чем то, что он видит перед собой, когда люди выглядят либо скучающими, либо ухмыляющимися: он должен придать чертам лица, которые перед ним, наилучшее возможное выражение, даже если художник этого выражения не видел. Особенно когда он работает для друзей или родных, ибо даже самое обычное лицо казалось им красивым в какой-то счастливый момент, и именно таким мы хотим его увековечить.

Теперь мне действительно стыдно, когда вы спрашиваете о моих персидских переводах, хотя они все очень хороши, но это лишь пустяковые дела. У меня действительно не хватает духу послать их прямо Милнсу, но я посылаю вам четыре экземпляра, которые нашел здесь в ящике стола, чтобы вы распорядились ими по своему усмотрению. Это избавит Милнса или кого-либо еще от необходимости писать мне, чтобы подтвердить получение.

Моя старая лодка была переделана, надеюсь, не испорчена, и скоро я буду готовиться к воде — и к илу. Не думаю, что можно рассчитывать на теплую погоду до самого длинного дня, но если вы приедете раньше, то наверняка будет достаточно тепло, чтобы гулять или ездить, если не плавать под парусом, и листья будут зелеными, даже если будет отлив.

Вы почти подумали бы, что я хочу отплатить вам комплиментом, если бы я сказал, что считаю даже ваши поспешные письма превосходными во всех отношениях. Однако я так и считаю, но не хочу, чтобы вы писали их, когда вы заняты или не расположены.

Маркет-Хилл, Вудбридж. 29 сентября 62 г.

Мой дорогой Томпсон,

«Приветствую!» Мне почему-то кажется, что пара строк чепухи застанет вас до того, как вы покинете Или, хотя, если подумать, вы, вероятно, уже уедете из Или и через две недели вернетесь в Кембридж к началу семестра. Что ж, тогда я адресую письмо в Кембридж, и моя записка будет ждать вас там, и вам не нужно отвечать на нее до какого-нибудь очень счастливого часа досуга и желания. Что касается желания, то я не думаю, что у вас когда-либо будет много его, чтобы писать такие письма, я имею в виду; какой здравомыслящий человек после сорока имеет его? Вы сделали гораздо больше (в моих глазах, а возможно, гораздо меньше в своих), проделав весь этот путь, чтобы увидеть меня! Я был удивлен такой добротой. Полагаю, Спеддинг не сказал вам, что я написал ему об этом. Очень досадно, что меня не было, когда вы пришли: я часто вспоминал об этом с досадой.

Что ж, я продолжаю заниматься лодочными прогулками и т. д. все так же, как и раньше. А сейчас я обратился к Спринг Райсу, чтобы он использовал свое влияние для установки более крупного буя в устье нашей реки; через которое проходит мерзкая отмель из подвижного песка, и такой крошечный буй, обозначающий ее, что мы часто почти промахиваемся, входя и выходя, и рискуем сесть на мель, что разбило бы лодку в щепки, если не утопило бы нас. Вот прекрасная информация для каноника Или и профессора греческого языка в Кембридже!

Спринг Райс, кажется, не очень хорошо отзывается о своем здоровье, совсем не хорошо, и его почерк выглядит дрожащим. Какое это верное и доброе сердце!

У. Б. Донну.

Маркет-Хилл, Вудбридж, 28 ноября 62 г.

Мой дорогой Донн,

Я возмущенно говорю против других, беспокоящих вас, а сам поступаю хуже всех, думаю, со всеми этими переплетами книг, халатами и т. д. (Примечание: вы знаете, что последнее — только на случай, когда вы совершаете свои обходы в Сент-Джеймс и т. д.) Теперь у меня есть небольшой вопрос, который, будучи даже не таким уж обременительным для вас, надеюсь, не побеспокоит вас. Я помню, как Томпсон говорил мне, что, судя по тому, что он читал и видел о греческой географии, он почти считал возможным знаменитое описание Клитемнестрой линии сигнальных огней от Трои до Микен (я имею в виду, вы знаете, в «Агамемноне»). По крайней мере, это то, что, как я полагаю, он сказал: я не должен утверждать на основе не очень точной памяти ничего, что могло бы скомпрометировать профессора греческого языка: я настолько невежествен в географии, как древней, так и современной, что не знаю точно, или вообще не знаю, точек маяков, перечисленных таким образом: а Лемприер, единственный классик, к которому я могу обратиться, не помогает мне в том, что я хочу. Не могли бы вы обратиться к этому отрывку и сказать мне, что и где это:

1. Μακίστου σκοπαί —

2. Μεσαπίου φυλακες —

3. ορος Αιyίπλαyκτον.

Что, где и почему так называется? Остальное я знаю или могу найти в словаре и на карте. Но насчет этих —

Лемприер нигде не поможет, Лидделл и Скотт не помогут ни на йоту: когда я сбиваюсь, Доннеган не поможет мне снова. Поэтому я вынужден снова обратиться к старому Донну!

Рифма и эпиграмма вполне достойны немца.

У. Г. Томпсону.

Фрагмент письма, написанного в ноябре 1862 г.

Я снял с полки Ювенала, чтобы поискать отрывок о груженой повозке, катящейся по римским улицам. Я не смог его найти. Вы не знаете, где он? Не то чтобы вам нужно было отвечать на этот вопрос, который звучит так, будто я разговариваю с вами. Помню, я спрашивал вас, откуда Эсхил взял, что его Агамемнон говорит об Улиссе как о не желающем поначалу отправляться в Троянский поход. Я вижу, Пейли относит это к какой-то поэме под названием «Киприи», цитируемой Проклом. Я спрашивал Донна на днях о некоторых названиях мест маяков в знаменитой речи Клитемнестры: и я тогда сказал, что полагаю — но только полагаю, как неточный человек, не желающий вовлекать других, — что вы, Томпсон, однажды сказали мне, что считаете, что цепь огней могла пройти от Трои до Микен описанным способом — просто возможно могла, я думаю — уверяю вас, я позаботился о том, чтобы не скомпрометировать ваш авторитет своей ненадежной памятью, что бы вы ни сказали, это было лишь в случайном разговоре за сигарой. Вы за Ατης θυλλαι — Ατης θυλαι — ζωσι? — вопрос, который меня нисколько не волнует; так что не отвечайте и на это.

Нет, я не ходил на выставку: что, я знаю, выглядит как жеманство, но это было честное отсутствие любопытства и лень.

...Просматривая Ювенала в поисках нужных мне строк, я был позабавлен прозаической правдой одной, которая мне была не нужна:

Intolerabilius nihil est quam femina dives.

Джорджу Крэббу.

20 декабря 1862 г.

Мой дорогой Джордж,

...Я читал и читаю «Дикий Уэльс» Борроу, который мне нравится, потому что я слышу, как он говорит. Но я не знаю, понравится ли он другим: во всяком случае, там слишком много одного и того же. Затем то, что задумано как самая простая запись разговора и т. д., содержит такие фразы, как «Marry come up» и т. д., которые портят ощущение подлинности. Затем, никто не пишет по-английски лучше Борроу в целом, но постоянно всплывают эти мерзкие «индивидуум», «персона» и «локальность», и даже этот вульгарный девичий лепет: «Пейзаж был прекрасен до степени». До какой степени? Когда возникла эта мерзкая фраза?

У. Г. Томпсону.

Страстная пятница, 1863 г.

Мой дорогой Томпсон,

Пожалуйста, никогда не чувствуйте себя виноватым за то, что не отвечаете на мои письма, пока вы пишете дважды в год, чтобы дать мне знать, что вы живы и здоровы. Как можно чаще, если хотите, но вы должны чувствовать себя виноватым только за то, что не делаете этого. Ибо это то, что мне действительно нужно от всех, кто был очень добр и очень постоянен («лояльный» — это слово, которое даже императоры теперь используют по отношению к себе) в течение стольких лет. Это я говорю со всей искренностью.

Теперь, когда вы говорите о том, что вам стыдно не писать, мне скорее стыдно писать вам так много. Отчасти потому, что мне действительно так мало есть что сказать, а также потому, что говорить это малое слишком часто ставит вас в неловкое положение, о котором вы говорите. Вы говорите, что мои письма приятны, однако, и они будут настолько приятны, насколько они уверяют вас, что мне нравится разговаривать с вами таким образом, как бы плох я ни был в более прямом общении. Я могу сказать вам, что ваши письма очень приятны мне; вам, по крайней мере, всегда есть что рассказать о своей полугодовой жизни, и вы рассказываете это так здраво, я всегда говорю, в таком превосходном стиле, что я сожалею, что вы не написали что-то из своих лучших знаний для публики. Я полагаю (как я слышал), что ваши лекции превосходны в этом отношении; я могу сказать, что хотел бы очень посетить курс из них, о греческих пьесах или о Платоне. Я осмелюсь сказать, что вы правы насчет того, что ученичество в бюрократии необходимо, чтобы сделать человека деловым, но не слишком ли поздно в жизни для вас взяться за дело и заставить себя сократить некоторые из ваших лекций и ученых знаний в книгу? Под «слишком поздно в жизни» я имею в виду слишком поздно, чтобы набраться духу сделать это.

Я уверен, вы не поверите, что я «царапаю» вам в ответ на какие-либо царапины с вашей стороны. Мы оба слишком стары, слишком разумны и слишком независимы, я думаю, для таких вещей.

Что касается моей поездки в Или в июне, я пока не знаю, что сказать, ибо я был достаточно глуп, чтобы заказать постройку лодки, которая обойдется мне в 350 фунтов стерлингов, и говорят, что она будет спущена на воду в самую первую неделю июня, и я договорился о нескольких коротких поездках на ней, как только она будет на плаву. Я уже начинаю чувствовать усталость от нее; я чувствовал, что так будет, когда меня убедили заказать ее, и в этом-то и заключается глупость. Говорят, что очень плохо ничего не делать, но я уверен, что это не так с теми, кто рожден совершать ошибки; я всегда обнаруживаю, что мне приходится раскаиваться в том, что я сделал, а не в том, что я не сделал, а бедный У. Браун имел обыкновение говорить, что лучше даже раскаиваться в том, что не сделано, чем в том, что сделано. Вы знаете, как я был бы рад, если бы вы приехали сюда, но у меня не хватает духу просить об этом, особенно после того неудачного случая прошлым летом, который, однако, не был моей виной.

Я всегда считаю жизнь старого Спеддинга одной из самых потраченных впустую, что я знаю, а он мудрый человек! Двадцать лет назад я сказал ему, что он должен покончить со старым Бэконом; я не имею в виду бросить его, но закончить его с гораздо меньшей затратой времени и труда и редактировать Шекспира. Я думаю, стоило бы его жизни сделать эти две вещи, и я всегда убежден, что его Бэкон был бы лучше, если бы был сделан более на одном дыхании. Я обязательно куплю нового Шекспира, о котором вы мне говорите, если тома не будут громоздкими, что разрушает мое удовольствие от использования книги.

Я получил свою долю гриппа: даже этот Вудбридж, со всем его превосходным воздухом и самодовольной глупостью (которая, как вы знаете, очень способствует долголетию), хрипел и кашлял всю очень мягкую зиму, и колокол башни напротив моей комнаты звонил чаще, чем я когда-либо помню.

Хотя я не могу ручаться за июнь, я действительно подумываю о небольшой поездке в Уилтшир до июня, главным образом чтобы увидеть дочерей моего старого Джорджа Крэбба, которые обосновались в Брэдфорд-он-Эйвоне и очень хотят, чтобы я увидел, как счастливо они живут на очень скромные средства. И я должен признаться, что меня тем более искушает поехать за границу, потому что в моей семье готовится свадьба (племянница, но не одна из моих норфолкских племянниц), которая должна состояться у моего брата недалеко отсюда, и будет прием людей, которые заглядывают сюда и т. д. Это может, однако, пройти мимо.

Теперь мне должно быть стыдно за это длинное письмо: не заставляйте меня чувствовать это, отвечая на него.

Всегда ваш, Э. Ф. Г.

Джорджу Крэббу.

Вудбридж, 8 июня 63 г.

Мой дорогой Джордж,

Ваша сестра написала мне очень доброе письмо, чтобы сообщить о своем благополучном возвращении домой. Я должен повторить вам совершенно искренне, что никогда не припомню, чтобы провел неделю приятнее. Что касается компании, это было как в старые времена в Бредфилде, а дубы были божественны! Я никогда не ожидал, что буду так сильно заботиться о деревьях, ни о вашей равнинной местности, но я действительно чувствую себя как тот, кто искупался в зелени. Полагаю, городская жизнь делает человека чувствительным к такой перемене.

Я провел долгий день с Томпсоном и мне очень понравилась расписная крыша. В четверг я поехал в Линн, который мне приглянулся: странные старые дома, набережная, действительно грандиозная гостиница («Голова герцога» на рыночной площади) и вежливые люди, говорящие на норфолкском наречии. Я ездил в Ханстентон, который довольно уныл: можно было видеть, что местность в Сандрингеме была хороша. Я безуспешно наводил справки об этих сандрингемских картинах и т. д.: даже аукционист, которого я нашел в баре гостиницы, не мог сказать ничего о том, куда они делись.

У. Б. Донну.

Маркет-Хилл, Вудбридж. Суббота, 18 июля 63 г.

Мой дорогой Донн,

...Я едва могу сказать вам, доволен ли я своей новой лодкой, ибо едва знаю сам. Она (как я с самого начала сомневался) довольно неуклюжа в нашей узкой реке, но ведь она должна была быть хорошей морской лодкой, и я не знаю, не является ли она таковой, и будет лучше во всех отношениях, когда мы приведем ее в надлежащий вид. Вчера мы дали ей то, что они называют «настройкой» при довольно сильной зыби вокруг Орфорд-Несс, и она хорошо справилась без рифов и т. д. Но теперь, когда все получено, я не хочу уходить далеко по морю, как и по суше, не имея больше любопытства к другим местам, и рад вернуться к своему собственному креслу и кровати после трех или четырех дней отсутствия. Пока я время от времени выхожу в море, мне почти все равно, у Олдборо или Пензанса. И я обнаруживаю, что не могу спать на борту так хорошо, как тридцать лет назад, а не выспаться, вы знаете, предрасполагает к тому или иному состоянию на день. Однако мы говорим о Дувре, Фолкстоне, Голландии и т. д., что даст моим спящим талантам «настройку».

Джорджу Крэббу.

Вудбридж, 19 июля [1863].

Мой дорогой Джордж,

Вы говорите мне, что Ромни у Гарднера, но где Гарднер? И какова была цена портрета? Лоуренс хорошо сказал о Ромни, что по сравнению с сэром Джошуа и Гейнсборо его картины выглядели скорее подкрашенными, чем написанными; цвет щеки (например) наложен скорее поверхностно, как румяна, а не въевшийся и румянящийся, как кровь изнутри. Лоуренс видел те, что были на прошлогодней выставке: я видел не так много. Помню одну, которая показалась мне превосходной у лорда Бьюта в Бедфордшире.

Я вернулся вчера домой из короткого круиза в Ярмут и т. д., где некоторые люди интересовались флотом Канала. Но я не мог проявить интереса к паровым судам и железным таранам.

Вудбридж, 4 августа [1863].

Мой дорогой Джордж,

Я наконец закончил свою Голландию: вы не удивитесь, услышав, что я сделал это за два дня и был слишком рад броситься домой при первом же предлоге, после (как обычно) не увидев ничего, что меня хоть сколько-нибудь заботило. Саму страну я видел задолго до этого на голландских картинах, а также между Беклсом и Нориджем: города я видел в живописных ежегодниках, на задниках сцен и т. д.

Но картины — сами картины?

Что ж, вы знаете, как я обязательно все испорчу, но вы вряд ли поверите, даже обо мне, что я так и не увидел то, что стоило увидеть больше всего, — галерею в Гааге! Но так оно и было: если бы я был один, я бы сразу (после высадки в Роттердаме) отправился туда, но со мной был мистер Мэнби, и он посчитал лучшим сначала осмотреть Роттердам, что было в прошлый четверг, на рассвете которого мы прибыли. Поэтому мы носились в открытом кэбе, ничего не видели: галерея не стоила посещения, и ночью я был полумертв от усталости. Затем снова в пятницу я, будучи один, отправился бы в Гаагу, но так как Амстердам тоже нужно было осмотреть, мы посчитали лучшим сначала поехать туда (как в самый дальний). Так мы и сделали: носились по городу в кэбе, как и прежде, и я промчался через музей, видя (должен сказать) немногим лучше того, что я видел снова и снова в Англии. Я не мог сильно восхищаться «Ночным дозором»: очень хорошая картина Ван дер Хельста показалась мне очищенной: я посчитал, что «Бургомистры» Рембрандта стоят всего остального, вместе взятого. Но я, конечно, смотрел на все очень поверхностно.