«Письма путешественника: Заметки о вещах, увиденных в Европе и Америке»

Мы проезжали через местность, покрытую рыхлыми камнями, и внучка квакера, которая оказалась разговорчивой особой, рассказала нам историю, которую вы, возможно, уже слышали. «Где вы взяли все эти камни, из которых сделали эти прочные заборы?» — спросил посетитель своего хозяина, на землях которого, казалось, не было недостатка в таких материалах. «Оглянитесь вокруг в полях, и вы увидите», — был ответ. «Я смотрел, — возразил вопрошающий, — и не вижу, где не хватает хотя бы одного камня, и это то, что меня озадачило».

Вскоре после достижения самой высокой точки на дороге мы въехали в штат Нью-Гэмпшир. Наш путь вел нас в длинную долину, образованную ручьем, иногда сжатую между грубыми лесистыми горами, а иногда расширяющуюся на короткое расстояние в приятные луга; и мы следовали за ее постепенным спуском, пока не достигли границ Коннектикута. Мы пересекли эту прекрасную реку у водопада Беллоуз-Фолс, где опрятная и процветающая деревня расположилась среди скалистых гор, которые на небольшом расстоянии, кажется, нависают над ней. Здесь Коннектикут борется и пенится через узкий проход черных скал, перекрытый мостом. Я полагаю, это то самое место, о котором говорится в «Истории Коннектикута» Питерса, где он рассказывает, что вода реки настолько сжата при прохождении между скалами, что в нее невозможно вогнать железный прут.

В нескольких милях ниже мы въехали в деревню Уолпол, приятно расположенную на холмах к востоку от лугов, граничащих с рекой. Уолпол когда-то был местом некоторой литературной известности как резиденция Денни, который сорок лет назад или более, прежде чем стал редактором «Port Folio», опубликовал здесь «Farmer's Museum», еженедельный листок, литературный отдел которого был обильно и занимательно заполнен.

Кин, завершивший наше путешествие на дилижансе, — процветающая деревня на богатых лугах Ашуэлота, с холмами на умеренном расстоянии, вздымающимися со всех сторон. Это деревня по новоанглийскому образцу и прекрасный образец своего рода — широкие улицы, засаженные кленами и вязами, опрятные белые дома, белые заборы и кустарники в палисадниках.

Во время этого визита в Нью-Гэмпшир я оказался в холмистой и скалистой местности к востоку от этого места, в поле зрения вершины Монаднок, которая на небольшом расстоянии от того места, где я был, начинает вздымать свою огромную темную массу над окружающей местностью. Я прибыл поздно вечером к жилищу, дверь которого открыли мне две девицы, полные здоровья и улыбок. Утром я увидел третью сестру с таким же цветущим видом и здоровыми пропорциями. Это были не те хрупкие, слабые фигуры, копии ежемесячных модных журналов, с талиями искусственной тонкости, которые почти заставляют вас удивляться, как части тела держатся вместе — никаких бледных лиц, узких грудей или худых рук, но формы, которые могли бы удовлетворить древнего скульптора, с хорошо сформированным бюстом, лицами, сияющими здоровьем, округлыми руками и пухлыми пальцами. Короче говоря, это такие женщины, какими могли быть наши матери пятьдесят лет назад. Я не замечал особого признака здоровья у женщин в той местности, через которую проезжал; напротив, я был разочарован их общей бледностью и видом слабости. Я спросил своего хозяина, есть ли какая-то причина, к которой можно было бы отнести это различие.

«Я не сомневаюсь в причине, — ответил он. — Эти девушки здоровы, потому что я избежал трех великих ошибок. Они не были воспитаны на нездоровой диете, не подвергались нездоровым способам одежды и не были лишены ежедневных упражнений на свежем воздухе. Они никогда не пили чай или кофе и не жили ни на чем, кроме простой и незамысловатой пищи. Их одежда — вы знаете, что даже давление самого легкого костюма несколько затрудняет работу легких — их одежда никогда не была настолько тесной, чтобы препятствовать свободному дыханию и правильному расширению грудной клетки. Наконец, они каждый день занимались физическими упражнениями на свежем воздухе, помогая мне ухаживать за моими фруктовыми деревьями и в тех других сельских занятиях, в которых их пол может лучше всего принимать участие. Их родители никогда не обладали очень хорошим здоровьем; дети также не были особенно крепкими в младенчестве, однако благодаря рациональному физическому воспитанию они стали такими, какими вы их видите».

Я с большим удовольствием бродил по лесам в этом регионе, где все еще стоят стволы первобытного леса — прямые стволы бука, клена, ясеня и липы, возвышающиеся на огромную высоту. Лощины пересекаются чистыми, быстрыми ручьями. Сенокосные поля в то время были полны земляники большого размера и восхитительного вкуса, которую вы едва могли избежать раздавить десятками, когда шли. Я бы с радостью задержался еще на несколько этих славных летних дней в этой дикой стране, но мои дела не позволили этого, и вот я здесь, собираюсь сесть на дилижанс до Вустера и Западной железной дороги.

Письмо XVIII.

Ливерпуль.—Манчестер.

Манчестер, Англия, / 30 мая 1845 г.

Я полагаю, что более гладкого перехода через Атлантику, чем наш на хорошем корабле «Ливерпуль», никогда не было. Две трети пути мы скользили по спокойному морю, под самыми нежными зефирами, которые когда-либо проносились над океаном, и когда, наконец, ветры стали встречными, они лишь замедляли наш прогресс, не делая его неприятным. «Ливерпуль» — одно из самых сильных, безопасных и устойчивых пакетботов; ее командир благоразумен, искусен, всегда начеку и, как мне почти казалось, в каждой части судна одновременно; пассажиры были добродушны и спокойны, как море, по которому мы плыли; и со всеми этими преимуществами в нашу пользу я не был склонен сетовать, что мы на неделю дольше пересекали Атлантику, чем некоторые суда, вышедшие из Нью-Йорка почти в то же время.

Для всех нас было поводом для радости, однако, когда мы увидели ирландское побережье, похожее на слабое облако на горизонте, и еще больше мы были восхищены, когда после нескольких дней метаний в том, что называется «Чопс оф зе Ченнел», мы увидели горы Уэльса. Я едва мог поверить, что то, что я видел, были действительно горные вершины, так смутно были определены их очертания в парообразной атмосфере этого региона, только ближние и более низкие кручи были полностью видны, а более высокие и отдаленные наполовину терялись в дымке. Мне казалось, будто я смотрю на отражение гор в тусклом зеркале, и я был готов достать свой носовой платок, чтобы стереть пыль и дым с его поверхности. Примерно в тридцати милях от Ливерпуля мы взяли на борт лоцмана, чей светлый цвет лица, не загоревший на солнце, был отмечен дамами, и вскоре после этого прибыл пароход и взял нас на буксир. В двенадцать часов ночи «Ливерпуль» с помощью высокого прилива преодолел песчаную отмель в устье порта и был затянут в док, а на следующее утро, когда я проснулся, я обнаружил себя в Ливерпуле посреди тумана и дождя.

«Ливерпуль, — сказал мне один из его жителей, — больше похож на американский, чем на английский город; он новый, шумный и процветающий». Я увидел некоторые доказательства этого после того, как прошел таможню, что сопровождалось значительной задержкой, офицеры очень внимательно вглядывались в содержимое определенных пакетов, которые я вез для своих друзей их друзьям в Англию, разрезая бечевку, ломая печати и разрывая обертки без жалости. Я видел улицы, заполненные огромными фургонами, перевозящими товары туда и обратно, и восхищался прочной конструкцией доков, в которых лежали тысячи судов со всех частей земного шара. Стены этих доков построены из больших блоков красного песчаника, с широкими воротами, выходящими на реку Мерси, и когда прилив достигает своей высоты, что, я полагаю, составляет около тридцати футов от низкой воды, ворота открываются, и судам разрешается входить и выходить. Когда прилив начинает отступать, ворота закрываются, и вода и суда запираются вместе. Вдоль реки на многие мили берега окаймлены этой массивной кладкой, которая в некоторых местах, я бы судил, достигает почти сорока футов в высоту. Тем временем город распространяется во внутренние районы; открываются новые улицы; в одном поле вы можете видеть кирпичников, занятых своим делом, а в противоположном — каменщиков, строящих ряды домов. Новые церкви и новые общественные здания различных видов строятся в этих районах.

Улицы, на которых расположены магазины, по большей части имеют веселый и нарядный вид; здания обычно оштукатурены и показывают больше архитектурного декора, чем в наших городах. Большая часть домов, однако, построена из кирпича, который имеет шероховатую поверхность и вскоре приобретает в этом климате темный цвет, придавая улицам мрачный вид. Общественные здания, которых довольно много, сделаны из серовато-коричневого тесаного камня, и те, которые были построены сорок или пятьдесят лет назад, Ратуша, например, и некоторые церкви, кажутся почти сажистого оттенка. Я прошел по комнатам Ратуши и мне показали статую Каннинга работы Чантри, впечатляющую работу, как мне показалось. В одной из комнат находится его портрет работы Лоуренса, очень похожий на слабого старого джентльмена, которого я помню как недавнего оценщика в Нью-Йоркской таможне. Нам показали высокий салон, в котором Общинный совет Ливерпуля наслаждается своими обедами, и очень хорошие обеды, как заверила нас женщина, показывавшая нам комнаты. Но дух корпоративной реформы ворвался в старый порядок вещей, и те хорошие обеды, которые год или два назад ели еженедельно, теперь едят лишь раз в две недели, и деньги экономятся.

Я прогулялся в Зоологический сад, очень милое маленькое место, где несколько акров неровной поверхности были украшены плантациями цветущих кустарников, многие из которых сейчас в полном цвету, искусственными прудами, скалами, мостами и живописными зданиями для животных. Извилистые дороги проложены через зеленый дерн, который сейчас усыпан маргаритками. Это, по-видимому, излюбленное место отдыха для жителей города. Их развлекали трюки слона, выступления музыкального оркестра, который среди прочих мелодий пел и играл «Jim along Josey», и подвиги молодого парня, который продемонстрировал центробежную силу, спускаясь с «Montagne Russe» в маленькой вагонетке, которая с помощью спиральной кривой на железной дороге была заставлена сделать сальто в середине своего пути и вывела его в конце с сорванной кепкой и дыбом стоящими волосами.

Одним из самых примечательных мест в Ливерпуле является кладбище Сент-Джеймс. Посреди густонаселенного и шумного города находится пропасть среди черных скал с узким зеленым уровнем на дне. Над ним возвышается маленькая часовня. Вы входите в него через арочный проход, прорубленный в живой скале, который приводит вас крутым спуском к узкому уровню, о котором я говорил, где вы оказываетесь среди могил, украшенных цветами и наполовину скрытых кустарником, в то время как вдоль скалистых сторон лощины, в которой вы стоите, вы видите гробницы или пустые арки для гробниц, которые еще предстоит выкопать. Мы обнаружили, что заросли внутри и вокруг этой долины мертвых полны музыки бесчисленных птиц, которые гнездятся здесь, не потревоженные. Среди памятников есть один, воздвигнутый Хаскиссону, мавзолей со стеклянной дверью, через которую вы видите его статую резца Гибсона. Возвращаясь через проход в скале, мы обнаружили приготовления к похоронной службе в часовне, в которую мы вошли. Четверо мужчин, шатаясь, вошли под тяжестью огромного гроба в сопровождении священника внушительного роста, с белыми волосами и румяным цветом лица. Четыре других гроба были вскоре после этого внесены и помещены в церковь в сопровождении другого священника менее привлекательной внешности, который, к моему разочарованию, читал службу. Он делал это самым отвратительным образом, с большим количеством гримас и с добавлением лишнего слога после почти каждого слова, заканчивающегося на согласную. Клерк произносил ответы таким бормочущим тоном и с таким сильным ланкаширским диалектом, что был почти неразборчив. Другой священник, как мне показалось, выглядел так, будто, как и я, сожалел, что слышит прекрасную похоронную службу своей церкви столь оскверненной.

В поездке, которую мы совершили по сельской местности, мы имели возможность восхититься многократно обсуждаемой зеленью и декоративным садоводством Англии. Зеленые живые изгороди, богатые поля травы, усыпанные цветами, прекрасные резиденции были повсюду, и колеса нашего экипажа катились по самым гладким дорогам в мире. Газоны перед домами содержатся гладко подстриженными и тщательно выровненными катком. В одном из этих английских домов, куда я был допущен благодаря гостеприимству его богатого владельца, я восхищался разнообразием кустарников в полном цвету, которые здесь растут на открытом воздухе, рододендронами различных видов, залитыми цветом, азалиями различных оттенков, одну из которых я узнал как американскую, и другими различных семейств и названий. В соседнем поле стоял участок райграса высотой в два фута, несмотря на то, что сезон был еще таким ранним; и часть его уже была скошена на корм скоту. Тем не менее, люди здесь жалуются на свой климат. «Вы должны приобрести толстые ботинки и завернуться в фланель, — сказал мне один из них. — Английский климат делает нас подверженными частым и сильным простудам, а здесь, в Ланкашире, у вас худший климат Англии, постоянно сырой, с сильными и холодными ветрами».

Правда, с тех пор как я высадился, я нахожу климат ужасно холодным, но мне говорят, что сезон поздний. Яблони только в цвету, хотя их видно немного, а цветы боярышника только начинают раскрываться. Листва некоторых деревьев, какой бы богатой она ни была, в некоторых местах имеет вид пострадавшей от недавних заморозков, а некоторые виды деревьев еще не распустились.

Среди украшений Ливерпуля — новый парк под названием Принс-парк, который богатый человек, мистер Роберт Йейтс, приобрел и разбил с целью сделать его местом для частных резиденций. В нем есть милое маленькое озеро, плантации деревьев и кустарников, которые только начали пускать корни, приятные уголки и лощины, возвышенности, с которых открываются обширные виды, и все это пересечено дорогами, которым никогда не позволяют идти из одного места в другое по прямой линии. Деревья посажены слишком недавно, чтобы я мог назвать это место красивым, но через несколько лет оно будет исключительно красивым.

Я последовал обычной практике путешественников, посетив древний город Честер, один из старых обнесенных стенами городов Англии, расположенный примерно в пятнадцати милях от Ливерпуля — бродил по длинным галереям, открытым на улицу, над первым этажом домов, входил в его разрушающиеся старые церкви из красного тесаного камня, одна из которых — церковь Сент-Джон, норманнской архитектуры, с круглыми арками и низкими массивными колоннами, и смотрел на гротескные старые резные фигурки, изображающие события библейской истории, которые украшают некоторые дома на Уотергейт-стрит. Говорят, что стены были возведены еще во времена Вильгельма Завоевателя, и здесь и там над ними возвышаются башни. Они до сих пор поддерживаются в исправном состоянии и предоставляют прогулку, с которой вы наслаждаетесь видом на окружающую местность; но ни одному древнему памятнику не позволяют стоять на пути современных улучшений, как их называют, и я обнаружил рабочих в одном углу, сносящих камни и выкапывающих фундамент, чтобы проложить железную дорогу. Река Ди приятно извивается у подножия городских стен. Меня позабавил пример английской любви к живым изгородям, который я увидел здесь. На большом зеленом поле была посажена изгородь из боярышника, вдоль всей городской стены, как будто лишь с целью скрыть тесаный камень экраном зелени.

Вчера мы сели на железную дорогу до Манчестера. Организация железнодорожных путешествий в этой стране гораздо более совершенна, чем у нас. Вагоны первого класса оборудованы самым роскошным образом, с мягкими спинками и боками, с местом для отдыха локтей, так что вы сидите в чем-то эквивалентном самому роскошному креслу. Некоторые вагоны, предназначенные для ночных путешествий, устроены так, что сиденье можно превратить в своего рода кровать. Расположение пружин и другие приспособления для предотвращения толчков и обеспечения равномерного движения восхитительны и совершенно эффективны. За один час мы преодолели тридцать одну милю, отделяющую Манчестер от Ливерпуля; быстро пронеслись над Чат-Мосс, черным пятном в зеленом ландшафте, заросшим вереском, который в это время года имеет почти сажистый оттенок, пересекая мост за мостом самой прочной и элегантной конструкции, и, наконец, въехали в Манчестер по виадуку, построенному на массивных арках, на уровне с крышами домов и церквей. Огромные дымоходы окружали нас со всех сторон, возвышаясь над крышами домов и виадуком и извергая дым, как сотня вулканов. Мы спустились и вошли на Маркет-стрит, широкую и хорошо построенную, и на одной из самых узких улиц, ведущих к ней, нас отвезли в наш комфортабельный отель.

В Манчестере мы прошли через различные комнаты крупного предприятия по печати на ситце. В одной были крепкие мужчины, стоящие над огромными котлами, расставленными вдоль печи, готовящие и перемешивающие краски; в другой были раскаленные цилиндры, которые опаливают пух с ткани перед тем, как ее штампуют; в другой — машины, которые штампуют цвета, и нагретые ролики, которые сушат ткань после того, как она проштампована. Одна из машин, которую нам показали, наносит три разных цвета за одну операцию. В другой части предприятия был аппарат для отпаривания ситцев для закрепления цветов; огромные полые железные колеса, в которые и из которых постоянно текла вода, и вращающиеся в другой части, чтобы смыть лишний краситель с проштампованных тканей; операция сушки и прессования их следовала далее, и в большой комнате группа молодых женщин, шумных, неряшливых и грязных, была занята их измерением и складыванием.

Сегодня утром мы садимся на дилижанс до Пика в Дербишире.

Письмо XIX.

Эдейл в Дербишире.

Дерби, Англия, / 3 июня 1845 г.

Я провел несколько приятных дней в Дербишире, хронику которых я вам дам.

Утром 30 мая мы заняли места в Манчестере в дилижансе до Чапел-ан-ле-Фрит. Мы некоторое время ждали перед дверью «Трех ангелов» на Маркет-стрит, лучшей улице Манчестера, широкой и хорошо построенной, пока носильщики были заняты прикреплением к экипажу огромных грузов багажа, с которыми англичане обычно путешествуют. Когда я смотрел на прохожих, меня снова поразило то, что я заметил почти сразу по въезде в город — дородные фигуры и румяные цвета лица одних и очень миниатюрный рост и желтоватые лица других. Среди толпы вокруг дилижанса был румяный круглолицый мужчина в дорожном пальто и огромном шерстяном галстуке, ходивший взад-вперед и время от времени поглядывавший на носильщиков, которого мы приняли за кучера, так хорошо его внешность соответствовала описанию, обычно даваемому этому классу. Мы не ошиблись, ибо через короткое время мы увидели, как он застегивает пальто и неторопливо распутывает кнут с рукоятки длинного кучерского бича. Мы заняли свои места с ним снаружи дилижанса и плавно катились через равнинную местность ферм и живых изгородей, и полей, желтых от лютиков, пока на расстоянии семи миль не достигли Стокпорта, другого густонаселенного промышленного города, лежащего в дыму своих высоких дымоходов. Почти на таком же расстоянии за Стокпортом местность начала вздыматься в холмы, разделенные ручьями и долинами, а живые изгороди уступили место каменным заборам, которые прорезали зеленый регион, лишенный деревьев во всех направлениях, разделяя его на бесчисленные маленькие загоны. Еще несколько миль привели нас в ту часть Дербишира, которая называется Пик, где холмы становятся горами.

Среди наших попутчиков был мощно сложенный мужчина, который имел вид коммивояжера и был очень общителен на тему Пика, его пещер, шахт и старого разрушенного замка Певерилов, построенного, как говорят, одним из норманнских завоевателей Англии. Он говорил на дербиширском диалекте, с сильным провинциальным акцентом. Когда его спросили, не тот ли это замок, о котором говорит Скотт в своем «Певерил Пик», он ответил,

«Скотт? Скотт? Я не знаю его».

Чапел-ан-ле-Фрит — промышленная деревня на дне узкой долины, чисто выглядящая, но плотно застроенная на узких улочках; дома каменные и имеют тот же цвет, что и шоссе. Нас высадили вместе с нашим дербиширским другом у «Герба принца», который держит Джон Кларк, веселый на вид мужчина в бриджах до колен, который заявил, что наш попутчик — старый знакомый. «Я был в школе с ним, — сказал он; — мы оба Пикерелы». Джон Кларк, однако, был более образованным человеком из двоих, он знал кое-что о Вальтере Скотте; в те дни, когда он был кучером, он вел дилижанс, который привез его в Пик, и знал, что разрушенный замок по соседству был когда-то обителью «Певерила Пик» Скотта.

Мы раздобыли здесь странный экипаж, называемый кар, с сиденьями по бокам, где пассажиры сидят лицом друг к другу, как в омнибусе, чтобы отвезти нас в Эдейл, одну из долин Дербишира. Наш новый знакомый, который собирался идти пешком в одну из соседних деревень, был убежден занять место с нами, поскольку его дорога совпадала с нашей. Мы выбрались из долины вверх по голым зеленым холмам, и здесь наш возница, который был из Чешира и чей способ говорить по-английски делал его непонятным для нас, указал на дом на дальней дороге и сделал попытку сообщить что-то, что, по-видимому, считал интересным. Наш дербиширский друг перевел его.

«Вода, — сказал он, — которая падает на одну сторону крыши того дома, идет в Хамбер, а вода, которая падает на другую сторону, идет в Мерси. Прошлой зимой тот дом был покрыт снегом, и они сделали арку, чтобы входить и выходить. У нас была восемнадцатимесячная буря прошлой зимой».

Под «восемнадцатимесячной бурей» мы узнали, наведя справки, что он имел в виду восемнадцать недель непрерывной холодной погоды, так как прошлая зима была примечательна своей суровостью.

Наш добрый переводчик теперь оставил нас и направился через поля, вниз по тропинке, которая вела через пропасть между высокими, похожими на башни скалами, называемыми Виннетс, что, по мнению этимологов, является искажением Виндгейтс, названия, данного этому горному перевалу из-за потоков воздуха, которые всегда дуют через него. Свернув с главной дороги, мы начали подниматься по крутому зеленому склону. Справа от нас поднялась пиковая вершина, название которой, как сказал нам возница, было Мам-Тор. Мы оставили экипаж и поднялись на его вершину, где перед нами открылся широкий и прекрасный вид. К северу лежал Эдейл, глубокая и почти круглая долина, окруженная волнистым контуром пасторальных холмов, лишенных деревьев, но одетых в живую зелень до самых вершин, за исключением северной стороны долины, где на полпути вниз они были черными от густого вереска. На дне долины извивался маленький ручей с бахромой из деревьев, некоторые из которых из-за позднего сезона еще не распустились, и возле этого ручья были разбросаны, по большей части, жилища. В другом направлении лежала долина Хоупдейл с двумя ее деревнями, Хоуп и Каслтон, ее древним замком Певерилов, расположенным на скале над входом в пещеру Пик, и ее свинцовыми рудниками, работающими со времен саксов, так называемыми рудниками Одина, белый шлак от которых лежал кучами у их входа. Мы оставили возницу везти наш багаж к месту назначения и продолжили свой путь через поля. Спустившись на небольшое расстояние с вершины, мы наткнулись на то, что казалось древней траншеей, густо заросшей травой, которая, казалось, опоясывала верхнюю часть холма. Это было римское окружение. Трава была украшена дикими анютиными глазками, желтыми, «испещренными черным», и ароматными, некоторые из которых мы собрали на память об этом месте.

Спускаясь в долину, мы наткнулись на маленький ручеек среди лещины, падуба и молодых дубов, такой же дикий и веселый, как горный ручей нашей собственной страны. Первоцветы и дикие гиацинты цвели на его берегах, а синие фиалки были такими же без запаха, как наши собственные. Мы следовали за ним, пока он не впал в более крупный поток, после чего мы перешли мост и прибыли к белому дому среди деревьев, только что выпускающих свои листья, с участками цветов на лужайке перед ним. Здесь мы получили сердечный прием от гостеприимного и теплого шотландца.

После обеда наш хозяин повел нас вверх по склону горы, которая образует северный барьер Эдейла. Мы прошли через жалкую маленькую деревушку, состоящую из низких коттеджей, построенных из камня, один или два из которых были пивными; прошли мимо дома священника, приятно расположенного на краю маленького ручья, а затем и самого священника, молодого человека, только что из Кембриджа, который был занят зарисовкой одной из живописных точек в пейзаже вокруг своего нового жилища. Несколько минут активного лазания привели нас среди вереска, образующего густой эластичный ковер под нашими ногами, на котором мы были рады присесть на мгновение для отдыха. Мы слышали кукушку со всех сторон, и когда мы встали, чтобы продолжить нашу прогулку, мы часто вспугивали тетеревов, поодиночке или стаями. Время, разрешенное законами об охоте для их отстрела, еще не наступило, но тем временем они безжалостно преследовались ястребами, ибо мы часто находили останки тех, кто был убит этими крылатыми спортсменами, лежащими на нашем пути, когда мы поднимались. Мы нашли на вершине холма ровную площадку шириной в несколько стержней, покрытую на значительную глубину торфом, продуктом разложившихся корней вереска, который рос и погибал веками. Теперь он был мягким от обильных дождей, которые выпали, и испещрен глубокими грязными трещинами, через которые мы с трудом пробирались. Наконец мы вышли к месту, откуда могли смотреть вниз в другую долину. «Это, — сказал наш хозяин, — Вудлендс». Мы посмотрели и увидели зеленую лощину среди холмов, похожую на Эдейл, но еще более лишенную деревьев, хотя, как и Эдейл, она имела свой маленький ручей на дне.

На следующий день мы пересекли Мам-Тор во второй раз, посетив дербиширские шахты. По пути я впервые услышал жаворонка. Маленькая птичка, так часто упоминаемая в английской поэзии, поднималась, напевая, из травы почти перпендикулярно, пока почти не терялась из виду в облаках, уплывала, сначала в одном направлении, потом в другом, спускалась к земле, поднималась снова, изливая непрерывный, непрерываемый поток мелодии, пока, наконец, по прошествии немногим более четверти часа, она не достигла земли и не завершила свой полет и свою песню вместе. Пещеры, содержащие дербиширские шпаты различных видов, были частой темой туристов, и вряд ли стоит описывать их в тысячный раз. Представьте себе трещину в известняковой скале, спускающуюся косо на пятьсот футов в недра земли, с полом из упавших фрагментов скалы и песка; зазубренные стены, которые кажутся такими, будто они плотно прилегали бы друг к другу, если бы их можно было соединить, покрытые во многих местах блестящими известковыми отложениями и постепенно приближающиеся друг к другу над головой — представьте это, и вы получите представление о шахте Блю-Джон, в которую мы спустились. Флюорит, взятый из этой шахты, имеет насыщенный синий цвет и обрабатывается в вазы и чаши, которые были чрезвычайно красивы.

Вход в пещеру Пик, как ее называют, очень величественен. Черное отверстие колоссальных размеров зияет посреди обрыва высотой почти триста футов, и вы проходите несколько стержней в этом огромном портике, прежде чем пещера начинает сужаться до более узких размеров. На небольшом расстоянии от этого отверстия прекрасный поток быстро устремляется из-под известняка и течет через деревню. Выше, и почти нависая над обрывом, находится замок Певерилов, стены которого, построенные из камня такого рода, который сохраняет следы резца, сделанные восемьсот лет назад, почти целы, хотя крыша давно обвалилась, и деревья растут в углах. «Здесь жили английские дворяне, — сказал наш друг, — когда они были разбойниками — прежде чем они стали джентльменами». Замок имеет три этажа в высоту, и пространство внутри его толстых и прочных стен составляет около двадцати пяти футов в квадрате. Это считалось бы тесными помещениями нынешней знатью, расой джентльменов, которые сменили расу разбойников.

На следующий день мы посетили приходскую церковь. Молодой священник произнес проповедь на тему Троицы, довольно толково, хотя она длилась всего шестнадцать минут. Прихожане выглядели здоровыми, хотя и не очень интеллектуальными мужчинами и женщинами. У жителей Дербишира есть поговорка —

«Дербиширом рожден, в Дербишире взращен, силен рукой, да слаб головой».

Последняя строка в переводе на английский звучала бы так —

«Силен рукой, да слаб головой»;

и меня заверили, что, как и в большинстве пословиц, в ней есть изрядная доля истины. Трудящиеся Эдейла и его окрестностей, насколько я мог узнать, не отличаются высокими моральными качествами и равнодушны, или даже хуже чем равнодушны, к образованию своих детей. Однако им больше повезло с уровнем заработной платы, чем жителям многих других сельскохозяйственных районов. В Эдейле была основана фабрика по производству хлопчатобумажных нитей для кружевниц, и работающим там женщинам и девушкам платят от семи до восьми шиллингов в неделю. Сельскохозяйственные рабочие получают от двенадцати до тринадцати шиллингов в неделю, что на треть больше, чем платят представителям того же класса в некоторых других графствах.

Жители Пика, судя по псалмопению, которое я слышал в церкви, не лишены музыкального слуха. «Не так давно я был на похоронах, — сказал наш хозяин, — молодой человек, глухонемой от рождения, сошел с ума и перерезал себе горло. Люди пришли на погребение издалека. Горячий эль разносили и пили в молчании, а на столе стояла свеча, от которой собравшиеся прикуривали трубки. Единственным звуком, который можно было услышать, были полные страдания рыдания отца. Наконец началась заупокойная служба, и когда запели псалом, они исполнили его на мотив в минорном ключе, и я никогда не слышал, чтобы музыка исполнялась более трогательно».

В понедельник мы покинули Эдейл, и у нас была прекрасная поездка вдоль берегов Дервента, поросших лесом и скалистых, местами достаточно диких, чтобы их можно было принять за реку нашей собственной страны. О нашем визите в Чатсуорт, резиденцию герцога Девонширского, одного из самых гордых представителей современной английской знати, и в Хэддон-Холл, лучший из сохранившихся образцов жилищ их предков, я ничего не скажу, ибо они уже были описаны до такой степени, что люди устали их читать. Мы провели ночь в Мэтлоке в виду скалы под названием Хай-Тор. В жаркое время года здесь полно лондонцев, и чтобы удовлетворить их вкусы, это место, прекрасное своими обрывами и лесами, было испорчено бутафорскими руинами и причудливыми названиями. Например, среди деревьев на склоне холма заметно выделяется декорация, изображающая древнюю башню, а другая — старую церковь. Одно уединенное место называется «Романтические скалы», а другое — «Прогулка влюбленных».

Сегодня мы прибыли в Дерби и поспешили увидеть его дендрарий. Это огороженная территория площадью одиннадцать акров, подаренная городу покойным мистером Джозайей Страттом и прекрасно спланированная Лаудоном, автором труда по сельской архитектуре. Он засажен всеми видами деревьев и кустарников, которые могут расти в открытом грунте этого климата, и открыт для публики как место постоянного отдыха. Увидим ли мы когда-нибудь пример подобной щедрости в Нью-Йорке?

Письмо XX.

Произведения искусства.

Лондон, 18 июня 1845 г.

Я в Лондоне уже две недели. Конечно, вы не ожидаете, что я расскажу вам то, что вы найдете в путеводителях и «Картинах Лондона».

В городе до сих пор говорят о статуе греческой рабыни работы нашего соотечественника Пауэрса, которую еще несколько дней назад можно было увидеть в магазине эстампов на Пэлл-Мэлл. Я пошел посмотреть на нее. Статуя изображает греческую девушку, выставленную нагой на продажу на невольничьем рынке. Ее руки в оковах, драпировка ее народа лежит у ее ног, и она съеживается от публичного взора. Я смотрел на нее с удивлением и восторгом; я был ослеплен мягкой полнотой очертаний, грацией позы, благородным, но печальным выражением лица и изысканным совершенством исполнения. Я не мог не признать определенную буквальную правду в выражении Байрона относительно прекрасной статуи, что она

«——наполняет воздух вокруг красотой».

Она упрочила репутацию Пауэрса и составила его состояние. Владелец статуи, некий мистер Грант, отказался продать ее кому-либо, кроме государственного учреждения. О ценности, которую ей придают, можно судить по тому обстоятельству, что один из богатейших дворян Англии сказал человеку, отвечавшему за статую, что если мистер Грант согласится принять за нее две тысячи фунтов стерлингов, он будет рад выслать ему чек на эту сумму. Раздавались некоторые критические шепотки, но они, по-видимому, были заглушены и умолкли в общем хоре невольного восхищения. Я слышал, что после выставки статуи Пауэрсу из Англии поступили заказы на скульптурные работы, которые обеспечат его занятостью на долгие годы вперед.

Выставка картин Королевской академии сейчас открыта. Я не вижу в ней ничего, что могло бы удивить того, кто посещал выставки нашей Академии художеств в Нью-Йорке, за исключением того, что некоторые из худших картин были повешены на самых видных местах. Это относится к четырем или пяти картинам Тернера — великого художника и человека гениального, но который в последние годы пишет очень странно. Моим неискушенным глазам они показались просто пятнами белой краски с полосами желтого и красного цветов, без какого-либо внятного замысла. Используя очень распространенную в Англии фразу, это самые необычайные картины, которые я когда-либо видел. Хейдон также испортил несколько ярдов хорошего холста отвратительной картиной «Уриил и Сатана», и ей отведено одно из самых лучших мест в коллекции. Здесь больше единообразия в стиле и колорите, чем у нас; больше заметно стремление соответствовать некой общей модели, так что, конечно, меньше неприятных контрастов в манере письма: но это не преимущество, поскольку оно мешает художнику стремиться к достижению совершенства в том направлении, к которому он наиболее приспособлен. Количество картин гораздо больше, чем на наших выставках; но доля хороших работ на самом деле гораздо меньше. Есть несколько чрезвычайно талантливых вещей Вебстера, который, по-видимому, является любимцем публики; несколько прекрасных миниатюр Торберна, молодого шотландского художника, который внезапно стал знаменитым, и несколько красивых пейзажей Стэнфилда, художника, подающего большие надежды. Мы заметили в каталоге имена трех или четырех наших американских художников; но, разыскивая их работы, мы обнаружили, что все они повешены так высоко, что их не видно, за исключением одной, да и та находилась в так называемой «осужденной комнате», куда проникает лишь слабый свет и куда комитет по развеске картин имеет обыкновение запихивать любые картины, которые они не могут не выставить, но хотят скрыть от глаз.

Мои английские друзья извиняются за убожество коллекции, ее ряды посредственных портретов и множество слабых подражаний в исторической и пейзажной живописи, говоря, что более выдающиеся художники готовятся расписывать стены и потолки новых зданий Парламента фресками. Шпили и башенки этого огромного и великолепного сооружения, построенного из камня кремового цвета и украшенного пышным готическим орнаментом, скопированным с древней часовни Святого Стефана, большая часть которой была не так давно уничтожена пожаром, день ото дня поднимаются над крышами города. Мы прошли по его широким и длинным коридорам и заглянули в незаконченные залы, кишащие каменотесами и каменщиками, и подумали, что если хотя бы половина из них будет расписана фресками, то у лучших художников Англии работы хватит на годы вперед.

Выставка рисунков акварелью, которая является отдельным мероприятием от выставки картин маслом, мне понравилась гораздо больше. Недавнее улучшение в этой области искусства, я полагаю, полностью заслуга английских художников. Они придали своим рисункам этого класса богатство, силу эффекта, глубину теней и силу света, а также правдивость изображения, что поражает тех, кто привык только к скудости и тонкости старой манеры. Я почти не видел пейзажей, которые превосходили бы по совершенству иллюзии один или два, увиденных мною на выставке, и я едва мог убедить себя, что натюрморт с цветами, на который я смотрел, изображающий букет мальв, не является настоящим, настолько свежими были листья, сочными стебли, и с таким искусным рельефом цветок был нагроможден на цветок, а лист на лист.

Письмо XXI.

Парки Лондона. — Полиция.

Лондон, 24 июня 1845 г.

Ничто не может быть более поразительным для того, кто привык к маленьким огороженным участкам, называемым общественными парками в наших американских городах, чем просторные, открытые пространства Лондона. Я сомневаюсь, на самом деле, чтобы кто-либо полностью осознавал их размеры из любого обычного описания, пока не увидит их или не попытается пройти по ним. Вы начинаете с восточного конца Сент-Джеймсского парка и идете по его гравийным дорожкам и колоннадам старых деревьев, среди тщательно огороженных зарослей декоративных кустарников, его газонов, сохраняющих вечную свежесть и зелень благодаря влажному климату и постоянно моросящему небу, его искусственных водоемов, покрытых водоплавающими птицами самых красивых видов, пока не начинаете почти задаваться вопросом, есть ли у парка западная оконечность. Вы достигаете ее, наконец, и идете между зелеными полями Конституционного холма, когда оказываетесь у угла Гайд-парка, гораздо более просторного места для прогулок. Вы идете на запад по Гайд-парку, пока не устанете, и обнаруживаете, что находитесь на краю Кенсингтонских садов, огромного пространства древних лесов и перемежающихся лужаек, которым глаз не видит предела и в чьих аллеях, кажется, могло бы затеряться все население Лондона. К северу от Гайд-парка, пройдя несколько улиц, вы добираетесь до большой площади Риджентс-парка, где, когда вы стоите на одной границе, другая почти неразличима в тусклой лондонской атмосфере. К северу от этого парка возвышается Примроуз-Хилл, голая травянистая возвышенность, которая, как я слышал, была выкуплена под общественную территорию и будет засажена деревьями. Со всех сторон эти огромные пространства окружены плотнейшим населением цивилизованного мира. Внутри, благодаря их размерам, царит свежая и чистая атмосфера, слышны ароматы растений и цветов, щебетание бесчисленных птиц, более музыкальных, чем те, что обитают в наших лесах, которые вьют здесь гнезда и растят птенцов, а также гул насекомых на солнце. Снаружи — тесные и переполненные улицы, кишащие пешеходами и забитые фургонами и экипажами.

Эти парки называют легкими Лондона, и они считаются настолько важными для общественного здоровья и счастья людей, что я полагаю, предложение отказаться от части их территории и застроить ее улицами и домами было бы воспринято примерно так же, как предложение повесить каждого десятого жителя Лондона. Они, вероятно, останутся общественными территориями до тех пор, пока существует Лондон.

Население вашего города, растущее с такой поразительной быстротой; ваше знойное лето и испорченная атмосфера, возникающая на жарких и переполненных улицах, заставляют сожалеть о том, что при планировке Нью-Йорка не было сделано никаких приготовлений, пока это было еще осуществимо, для создания ряда парков и общественных садов вдоль центральной части острова или в другом месте, чтобы они вечно оставались для освежения и отдыха горожан во время палящего зноя теплого сезона. На острове еще есть незанятые земли, которые, я полагаю, можно было бы приобрести для этой цели и которые из-за своей скалистой и неровной поверхности могли бы быть превращены в необычайно красивые места для отдыха; но пока мы обсуждаем этот вопрос, растущее население города наступает на них и скрывает их от нас.

Если мы выйдем из парков на улицы, то обнаружим, что причины испорченной атмосферы устраняются гораздо тщательнее, чем у нас. Улицы Лондона всегда чисты. Каждый день, рано утром, их подметают; а некоторые из них, я полагаю, и в другие часы, машиной, запряженной одной из мощных ломовых лошадей этой страны. Всякий раз, когда в стране появляется необычайно крупная и красивая лошадь этой породы, ее отправляют на лондонский рынок, и это замечательные животные, почти слоноподобного роста и стати, с крупными конечностями, медлительные, с мохнатыми ногами, подметающими землю своими щетками, каждая огромная нога вооружена подковой весом от пяти до шести фунтов. Одно из этих сильных существ запрягают в машину для уборки улиц, которая состоит из щеток, вращающихся на цилиндре и сметающих уличную пыль в своего рода ящик. Будь то влажная или сухая пыль, или грязь, работа выполняется тщательно; все это затягивается в предусмотренный для этого приемник, и огромная лошадь шагает вперед и назад по улице, пока та не становится почти такой же чистой, как гостиная.

На днях я зашел к другу, американцу, который сказал мне, что утром говорил со своей хозяйкой о ее небрежности в том, что она оставляет ставни своих нижних комнат открытыми на ночь. Она ответила, что никогда не утруждает себя их закрытием, что город настолько защищен от обычных краж со взломом благодаря мерам новой полиции, что это не стоит хлопот. Окна гостиной рядом с моей спальней выходят на довольно низкий балкон над дверью на улицу, и они не снабжены никакими запорами, что в Нью-Йорке мы сочли бы верхом небрежности. Действительно, мне говорят, что ночные грабежи больше не практикуются, за исключением случаев, когда вору помогает сообщник в доме. Все классы населения, по-видимому, довольны новой полицией. Офицеры — люди с респектабельной внешностью и респектабельными манерами. Если я теряю дорогу или нуждаюсь в какой-либо местной информации, я обращаюсь к человеку в форме полицейского. Иногда они бывают более бестолковыми в этих вопросах, чем следовало бы, но одна из обязанностей их службы — помогать незнакомцам местной информацией.

Нищенство подавляется новыми полицейскими правилами, и нужда прячется по норам и углам, предпочитая обращаться с просьбами там, где ее не могут услышать люди, вооруженные властью закона. «В Лондоне много голода, — сказал мне на днях один друг, — но полицейские правила загоняют его с глаз долой». Недавно я шел по Оксфорд-стрит, когда увидел пожилого человека небольшого роста, бедно одетого, с цветом лица как у красного дерева, медленно идущего передо мной. Когда я поравнялся с ним, он сказал мне на ухо полым голосом: «Я умираю от голода», и эти слова и этот полый голос звучали у меня в ушах весь день.

Прогуливаясь день или два назад по Хэмпстед-Хит с английским другом, мы столкнулись с двумя рабочими, сидевшими на насыпи, которые сказали, что пришли в эту местность в поисках работы на сенокосе, но не смогли найти ни работы, ни еды. Мой друг, по-видимому, отнесся к их рассказу с недоверием. Но вечером, когда мы шли домой, мы прошли мимо компании из четырех или пяти рабочих в блузах, с дубинками в руках, которые попросили у нас что-нибудь поесть. «Видите, как оно, джентльмены, — сказал один из них, — мы голодны; мы пришли за работой, и никто не хочет нас нанимать; мы весь день ничего не ели». Их тон был недовольным, почти угрожающим; и англичанин, который был с нами, впоследствии несколько раз упоминал об этом с выражением тревоги и беспокойства.

Я часто слышу здесь замечания о том, что разница в положении между бедными и богатыми классами становится с каждым днем все больше, и чем это закончится, мудрейшие не берутся предсказать.

Письмо XXII.

Эдинбург.

Эдинбург, 17 июля 1845 г.

С тех пор как я прибыл в Англию, мне часто говорили, что в Эдинбурге я увижу самый прекрасный город, который когда-либо видел. Признаюсь, я не был в этом вполне уверен, но потребовался едва ли не один взгляд, чтобы убедиться, что это чистая правда. Трудно представить себе более благородное место для города, чем Эдинбург, и построен он столь же благородно. Вы стоите на краю глубокой пропасти, разделяющей старый и новый город, и перед вами на противоположном берегу возвышаются живописные здания древнего города —

«Глубоко и массивно нагроможденные, тесные и высокие»,

выглядящие в своем почтенном и прочном облике так, словно они являются частями крутого берега, на котором стоят, первозданным порождением скал; словно, когда огромные пласты камня кристаллизовались из вод или остывали после расплавления огнем, они по какой-то причуде природы сформировались в это фантастическое подобие человеческих жилищ. Справа ваш взгляд останавливается на утесе, увенчанном величественным старым замком средних веков, по которому маршируют караульные; а рядом с вами слева возвышается скалистая вершина Карлтон-Хилл с памятниками великим людям Шотландии. Позади вас простираются широкие улицы нового города, над которыми возвышаются массивные сооружения, построенные из камня эдинбургских карьеров, которые выглядят как дворцы.

«Улицы дворцов и прогулки из сланца»

образуют новый город. В Эдинбурге нет ни одного дома из кирпича или дерева; все они построены из превосходного и долговечного камня, который земля поставляет почти вплотную к их фундаментам. Высокие и прочные мосты из этого материала с широкими арками соединяют старый город с новым и пересекают глубокий овраг Коугейт в старом городе, на дне которого вы видите улицу между поразительно высокими зданиями, кишащую бедным населением Эдинбурга.

Почти с любой возвышенности города вы видите раскинувшийся внизу великолепный залив, Ферт-оф-Форт, с его скалистыми островами; а рядом со старым городом возвышаются высокие вершины Трона Артура и Солсбери-Крэгс, уединенный, тихий, гористый район без жилищ и ограждений, где пасутся стада овец. На западе течет Лейт-Уотер в своей глубокой долине, перекрытой благородным мостом, и ветры этого холодного климата, которые ударяют в величественные здания нового города вдоль скал, граничащих с этим ущельем, приходят прямо из облаков. За заливом лежат холмы Файфа; проблеск синих хребтов Грампианских гор виден там, где залив сужается на северо-западе в узкий пролив, а на юго-западе лежат Пентлендские холмы, чьи источники снабжают Эдинбург водой. Вокруг вас места, названия которых являются знакомыми именами из истории, поэзии и романтики.

После этого великолепия природы и искусства переход к тому, что я увидел из бедного населения, был болезненным. В субботу вечером я оказался на рынке, который проводится в это время на Хай-стрит и Нетербоу, как раз при входе в Кэнонгейт, и где старое деревянное изваяние Джона Нокса со смотрящими черными глазами, свежевыкрашенное каждый год, стоит на своей кафедре и все еще кажется проповедующим толпе. Сюда из узких виндов, или переулков, по обе стороны улицы сползалась толпа болезненного вида, грязных людей, приводивших с собой своих нездоровых детей. Мы вошли в несколько таких виндов и прошли по одному из них между домами огромной высоты, этаж на этаже, пока не вышли к глубокой лощине Коугейт. Дети кишели на пути, все они, выросшие в этой тесной и нечистой атмосфере, имели болезненный вид, а выражение преждевременной старости у некоторых из них, которых несли на руках, было просто пугающим. «Вот где нищета», — сказал шотландский джентльмен, который был моим проводником. Я спросил его, какая часть населения Эдинбурга принадлежит к этому жалкому и убогому классу, который я видел перед собой. «Более половины», — был его ответ. Я не ручаюсь за точность его статистики. Конечно, его оценка была лишь догадкой.

Посреди этого населения находится Дом убежища для обездоленных, основанный благотворительными лицами для помощи тем, кто может оказаться в состоянии полной нехватки жизненных потребностей. Здесь они заняты черной работой, живут и питаются, пока их не отправят к друзьям или не найдут для них работу. Мы осмотрели здание, просторное сооружение в Кэнонгейте, самой простой пуританской архитектуры, с широкими низкими комнатами, которое во времена объединения Шотландии с Англией служило особняком герцога Квинсберри. Условия, конечно, самые скромные. Нас провели в швейную мастерскую, где мы увидели несколько здоровых на вид молодых женщин за работой, некоторые из них были босыми. Те из обитателей, кто может себе это позволить, платят за свое содержание от трех с половиной до пяти шиллингов в неделю, помимо своего труда.

В этой части города также находятся Ночные приюты для бездомных. Здесь тех, кто оказывается без крова на ночь, принимают в прихожую, снабженную скамьями, где они сначала получают миску супа, а затем их проводят в ванную комнату, где их раздевают и отмывают. Затем их снабжают чистой одеждой и предоставляют ночлег на наклонной плоскости из досок, немного приподнятой от пола и разделенной на надлежащие отсеки полосками досок. Их собственная одежда тем временем стирается и возвращается им, когда они покидают это место.

Это было совсем другое зрелище, чем толпа на субботнем вечернем рынке, которое предстало моим глазам на следующее утро на чистых и красивых улицах нового города; толпа хорошо одетых прихожан, проходящих мимо друг друга во всех направлениях. Женщины, как мне показалось, были одеты довольно нарядно, и многие из них были красивее тех, что я видел в некоторых более южных городах.

Я посетил богослужение в одной из Свободных церквей, как их называют, в которой служит доктор Кэндлиш. В ходе своей проповеди он зачитал длинные части обращения Генеральной Ассамблеи Свободной церкви Шотландии, назначающего следующий четверг днем поста и молитвы в связи с особыми обстоятельствами времени и, в особенности, опасностями, исходящими от влияния папизма, намекая на грант денег, недавно сделанный парламентом Римско-католическому колледжу в Мейнуте. Обращение не предлагало никакой определенной оппозиции, но протестовало против этой меры в общих, и, как мне показалось, довольно расплывчатых выражениях. В ходе обращения титул Национальной церкви был заявлен для Свободной церкви, несмотря на ее отделение от правительства, и эпоха этого отделения упоминалась фразами, подобными тем, которыми мы говорим о нашей собственной декларации национальной независимости. Было одно или два упоминания о преследованиях, которым подвергалась Свободная церковь, и было сказано что-то о том, что ее детей преследуют, как куропаток в горах; но ясно, что если ее служителей и преследовали, то преследовали в прекрасные церкви; и если подвергали гонениям, то подвергали в комфортные приходы. Эта Свободная церковь, насколько я могу судить, чрезвычайно процветает.

Доктор Кэндлиш — пылкий проповедник, и его церковь была переполнена. Во второй половине дня я посетил одну из церквей установленной или наделенной средствами Пресвитерианской церкви, где проповедовал спокойный проповедник, а прихожан было мало.

Этот грант Мейнуту вызвал большое недовольство в Англии и Шотландии. Если бы вопрос был оставлен на решение общественного мнения этих частей королевства, грант никогда не был бы сделан. Огромное большинство всех классов и почти всех конфессий не одобряет его. Диссидентский священник одного из евангелических вероисповеданий, как их называют, сказал мне: «Диссиденты ничего не требуют от правительства; они придерживаются мнения, что дело государства — не вмешиваться в религиозные дела, и они возражают против предоставления государственных денег семинариям любой религиозной конфессии». В разговоре, который у меня был с выдающимся литератором и горячим другом Английской церкви, он сказал: «Правительство оскорбляет многих, кто до сих пор был его самыми твердыми сторонниками. В гранте Мейнуту не было никакой необходимости; католики были бы так же довольны без него, как и с ним; ибо вы видите, что они уже требуют права назначать через своих епископов профессоров в новых ирландских колледжах. Католики уже основывали свои школы и строили свои церкви на свои собственные средства: и этот акт использования денег нации на образование их священников является бесплатным оскорблением, нанесенным правительством своим лучшим друзьям». В проповеди, которую я слышал от декана Йорка в великолепном старом соборе этого города, он похвалил либеральность мотивов, побудивших правительство сделать грант, но говорил об этой мере как о той, на которую друзья Английской церкви смотрят с опасением и тревогой.

«Они могут отбросить свои страхи, — сказал мой проницательный друг, с которым я обсуждал этот вопрос. — Эндаументы — причина теплохладности и слабости. Наши пресвитерианские друзья здесь, вместо того чтобы так яростно протестовать против того, что сделал сэр Роберт Пиль, должны поблагодарить его за наделение средствами Католической церкви, ибо, сделав это, он лишил ее некоторой части ее влияния на умы людей».

В этом замечании, несомненно, много правды. Поддержка религии, чтобы быть эффективной, должна зависеть от индивидуального рвения. История наделенных средствами часовен диссидентских конфессий в Англии — любопытный пример этого. Приходы распадались и сходили на нет, и это общее замечание, что ничто так не губительно для секты, как щедрое пожертвование, которое обеспечивает совершение общественного богослужения без индивидуальных взносов.

Письмо XXIII.

Шотландские озера.

Глазго, 19 июля 1845 г.

Я не должен покидать Шотландию, не написав вам еще одно письмо.

17-го числа этого месяца я сел в Ньюхейвене, в окрестностях Эдинбурга, на борт маленького парохода «Принц Альберт», направлявшегося в Стерлинг. По пути мы видели несколько образцов ньюхейвенских рыночных торговок рыбой, особую расу, отличающуюся своим собственным костюмом; свежие лицом женщины, которые ходят по улицам Эдинбурга с большой плетеной корзиной на плечах, коротким синим плащом из грубой ткани под корзиной, короткими синими юбками, толстыми синими чулками и белой шапочкой. Мне сказали, что они потомки маленькой фламандской колонии, которая давно поселилась в Ньюхейвене, и что они славятся готовностью и остротой своих шуток, которые, как и у их сестер из Биллингсгейта, не всегда бывают самого деликатного рода. Несколько из них мне рассказывали, но, прокручивая их в уме, я с ужасом обнаруживаю, что ни одна из них не будет хорошо смотреться на бумаге. Остроумие ньюхейвенских торговок рыбой кажется мне, однако, подобным остроумию наших западных лодочников, состоящим главным образом в быстром применении причудливых поговорок, уже бытующих среди них самих.

День был влажный, с периодическими ливнями, а иногда и с моросью шотландского тумана. Я попробовал посидеть в каюте, но воздух был слишком спертым. Пароходы в этой стране имеют только одну палубу, и эта палуба не имеет укрытия, поэтому я довольствовался тем, что стоял под дождем ради воздуха и пейзажа. Миновав остров или два, залив, образующий бухту Эдинбурга, сужается в реку Форт. Мы проплывали мимо загородных усадеб, одна из которых была указана как резиденция покойного Дугалда Стюарта, а другая — графа Элгина, грабителя Парфенона; и замков, башен и церквей, некоторые из которых были в руинах со времен Джона Нокса, и холмов, наполовину скрытых в тумане, пока мы не оказались напротив Очилских гор, чьи величественные скалистые контрфорсы выступали из дымки почти к самой реке. Здесь, в изгибах Форта, наш пароход много раз ходил взад и вперед, сначала к горам, а затем к равнинной местности на юге, почти параллельными курсами, как след пахаря в поле. Наконец мы проплыли мимо разрушенной башни и нескольких фрагментов массивной стены, которые когда-то составляли часть аббатства Камбус-Кеннет, расположенного на богатых землях Форта, ибо монахи, по крайней мере в Великобритании, всегда, кажется, выбирали для места своих монастырей берег реки, которая снабжала бы их форелью и лососем по пятницам. Мы были теперь в присутствии скалистых холмов Стерлинга с городом на его склоне и древним замком, резиденцией бывших королей Шотландии, на его вершине.

Мы поднялись через маленький городок к замку, который до сих пор содержится в идеальном порядке, и валы которого хмурятся на окружающую местность так же сурово, как и столетия назад. Никакие войска, однако, сейчас здесь не размещены; остались лишь несколько старых канониров, и майор, не помню его фамилии, обедает в банкетном зале и спит в спальне Стюартов. Я хотел бы передать впечатление, которое произвели на меня этот замок и окружающий регион с его следами власти и великолепия, и его нынешней тишиной и запустением. Проходы в подземелья, где томились жертвы государства, в том самом здании, где двор устраивал пиры, лежат открытыми, а часовня, в которой крестили, венчали и короновали принцев и принцесс, превращена в арсенал. Из ее окон нам показали, внутри ограды замка, зеленый холм, где пасутся короли, где обезглавливали нелояльных дворян Шотландии. Рядом с замком находится зеленое поле, пересеченное тропинками, которое, как нам сказали, было ристалищем, или местом турниров, а рядом с ним возвышается скала, где дамы двора сидели, чтобы наблюдать за поединками, и которая до сих пор называется Скалой Дам. У подножия холма, справа от замка, простирается то, что когда-то было королевским парком; он лишен деревьев, часть превращена в ипподром, часть в пастбище для коров, а старая стена, отмечавшая его границы, обрушилась. Рядом вы видите группу травянистых насыпей любопытной формы, круги, восьмиугольники и параллелограммы, которые носят название Узла короля Якова и когда-то составляли часть королевских садов, где государь развлекался со своими придворными. Теперь коровы имеют это место в своем распоряжении и проложили свои собственные тропы и аллеи по всему нему. «Вон там, к юго-западу от замка, — сказал часовой, стоявший у ворот, — вы видите, где недавно было вспахано большое поле, а за ним другое, которое выглядит очень зеленым. Это зеленое поле — место, где была битва при Бэннокберне и где армии Англии были разбиты Брюсом». Я посмотрел, и зелень была такой свежей и яркой, что мне показалось, будто земля до сих пор удобрена кровью тех, кто пал в той отчаянной борьбе за корону Шотландии. Недалеко от этого нам показали место, где Уоллес был разбит в битве при Фолкерке. Этот регион теперь является ареной другой, бескровной войны; войны между Свободной церковью и Правительственной церковью. Рядом с церковью учреждения, у подножия скалы Стерлинга, солдаты Свободной церкви воздвигли свое место поклонения, и звук молотков из незаконченного интерьера был слышен почти до самого замка.