«Письма из Швейцарии и Путешествие в Италию»

Venice.

Этот день был праздником Святого Франциска, и я был в его церкви Alle Vigne. Громкий голос капуцина сопровождался криками продавцов перед церковью, как антифоном. Я стоял у церковной двери между ними, и эффект был довольно своеобразным.

5 октября.

Сегодня утром я был в арсенале, который нашел достаточно интересным, хотя ничего не смыслю в морских делах, и посетил там нижнюю школу. Она имеет вид старой семьи, которая все еще суетится, хотя ее лучшее время цветения и плодов прошло. Уделяя внимание ремесленникам, я увидел много примечательного и был на борту восьмидесятичетырехпушечного корабля, корпус которого только что завершен.

Шесть месяцев назад нечто подобное сгорело до ватерлинии, у Рива дельи Скьявони. Пороховой погреб был не очень полон, и когда он взорвался, большого ущерба не причинил. Окна соседних домов были разрушены.

Я видел, как обрабатывают лучший дуб из Истрии, и сделал свои наблюдения в ответ на это ценное дерево. Знание природных вещей, используемых человеком как материалы и применяемых для его нужд, которое я приобрел с таким трудом, было неоценимо полезным в объяснении мне действий художников и ремесленников. Знание гор и камня, добываемого из них, было для меня большим шагом вперед в искусстве.

5 октября.

Чтобы дать представление о Буцентавре в одном слове, я бы сказал, что это государственная галера. Более старая, от которой у нас все еще есть рисунки, оправдывала это название еще больше, чем нынешняя, которая своим великолепием заставляет нас забыть о своем оригинале.

Я всегда возвращаюсь к своим старым мнениям. Когда художнику дается подлинный предмет, его произведения также будут чем-то подлинным. Здесь художнику было поручено сформировать галеру, достойную нести глав Республики, на высочайших праздниках в честь ее древнего правления на море; и задача была превосходно решена. Судно — сплошное украшение; мы должны сказать, оно перегружено украшениями; это целиком один кусок позолоченной резьбы, не для иного использования, кроме как для зрелища, чтобы показать народу своих лидеров в истинно благородном стиле. Мы хорошо знаем, что народ, который любит украшать свои лодки, не менее рад видеть своих правителей храбро украшенными. Эта государственная галера — хороший показатель того, чем были венецианцы и что они о себе думали.

5 октября. Ночь.

Я пришел домой, смеясь после трагедии, и должен немедленно закрепить шутку на бумаге. Пьеса была не плоха, автор собрал всех трагических матадоров, и актеры играли хорошо. Большинство ситуаций были хорошо известны, но некоторые были новыми и весьма удачными. Есть два отца, которые ненавидят друг друга, сыновья и дочери этих разделенных семей, которые соответственно страстно влюблены друг в друга, и одна пара даже тайно обвенчана. Дикая и жестокая работа продолжается, и в конце концов ничего не остается, чтобы сделать молодых людей счастливыми, кроме как заставить двух отцов убить друг друга, после чего занавес падает под самые оживленные аплодисменты. Теперь аплодисменты становятся более яростными, теперь вызывают «fuora», и это длилось до тех пор, пока две главные пары не соизволили выползти из-за занавеса, поклониться и удалиться в противоположную сторону.

Venice.

Публика была еще не удовлетворена, но продолжала хлопать и кричать: «i morti!» пока двое мертвецов также не вышли и не поклонились, когда некоторые голоса закричали «bravi i morti!» Аплодисменты задерживали их на долгое время, пока, наконец, им не позволили уйти. Эффект бесконечно более забавен для очевидца и слушателя, у которого, как у меня, в ушах звенит «bravo! bravi!», которые итальянцы непрестанно имеют на устах, а затем внезапно слышит, как мертвых также вызывают этим словом чести.

Мы, северяне, можем сказать «спокойной ночи» в любое время, когда прощаемся после наступления темноты, но итальянец говорит «Felicissima notte» только один раз, и это когда в комнату приносят свечи. День и ночь таким образом разделены, и имеется в виду нечто совершенно иное. Так невозможно перевести идиомы любого языка! От самого высокого до самого низкого слова все имеет отношение к особенностям туземцев, в характере, мнениях или обстоятельствах.

6 октября.

Трагедия вчера научила меня многому. Во-первых, я услышал, как итальянцы трактуют и декламируют свои одиннадцатисложные ямбы, а во-вторых, я понял такт Гоцци в сочетании масок с его трагическими персонажами. Это подходящий вид пьесы для этого народа, который любит, чтобы его трогали в грубой манере. У него нет нежного, сердечного сочувствия к несчастному персонажу, но оно радуется только тогда, когда герой говорит хорошо. Итальянцы придают большое значение говорению, а затем они любят посмеяться или услышать что-то глупое.

Их интерес к драме подобен интересу к реальному событию. Когда тиран дал своему сыну меч и потребовал, чтобы тот убил собственную жену, стоявшую напротив, люди начали громко выражать свое неодобрение этому требованию, и возник большой риск, что пьеса будет прервана. Они настаивали, чтобы старик взял свой меч обратно, в каковой ситуации все последующие события драмы были бы полностью испорчены. Наконец, опечаленный сын набрался мужества, вышел на авансцену и смиренно попросил аудиторию набраться терпения на мгновение, заверив их, что все закончится к их полному удовлетворению. Но даже с художественной точки зрения эта ситуация в данных обстоятельствах была глупой и неестественной, и я похвалил людей за их чувства.

Теперь я лучше понимаю длинные речи и частые рассуждения «за» и «против» в греческой трагедии. Афиняне еще больше любили слушать речи и были еще лучшими судьями в них, чем итальянцы. Они учились этому в судах, где проводили целый день.

6 октября.

В тех работах Палладио, которые завершены, я нашел много такого, что можно порицать, наряду с тем, что представляет огромную ценность. Пока я обдумывал, насколько я прав или неправ, противопоставляя свое суждение мнению столь необыкновенного человека, мне казалось, будто он стоит рядом и говорит: «Я сделал то-то и то-то против своей воли, но, тем не менее, я сделал это, потому что только таким образом я мог в данных обстоятельствах приблизиться к своему высшему идеалу». Чем больше я размышляю над этим, тем больше мне кажется, что Палладио, созерцая высоту и ширину уже существующей церкви или старого дома, к которому он должен был пристроить фасады, думал лишь: «Как придать этим размерам наилучшую форму? Какая-то часть деталей по необходимости должна быть смещена или испорчена, и здесь или там непременно возникнет нечто неприглядное. Как бы то ни было, в целом это будет иметь грандиозный стиль, и вы останетесь довольны своей работой».

И таким образом он воплотил великий образ, который был в его душе, ровно до той точки, где он был не совсем уместен и где он был вынужден в деталях исказить или перегрузить его.

С другой стороны, крыло монастыря Карита нельзя переоценить, ибо здесь руки художника были свободны, и он мог следовать влечению собственного ума без ограничений. Если бы монастырь был закончен, возможно, в современном мире не нашлось бы более совершенного архитектурного произведения.

Venice.

То, как он мыслил и как работал, становится для меня все более ясным, чем больше я читаю его труды и размышляю о том, как он обращался с античностью; ибо он говорит мало, но каждое его слово важно. Четвертая книга, иллюстрирующая античные храмы, является хорошим введением к разумному изучению древних памятников.

6 октября.

Вчера вечером я видел «Электру» Кребийона — то есть перевод — в театре Сан-Кризостомо. Не могу передать, насколько абсурдной показалась мне эта пьеса и как ужасно она меня утомила.

Актеры в целом хороши и умеют отвлечь публику отдельными пассажами.

У одного только Ореста в одной сцене три поэтически изложенных рассказа. Электра, хорошенькая маленькая женщина среднего роста и телосложения, с почти французской живостью и хорошими манерами, читала стихи прекрасно, только играла свою роль безумно от начала до конца, что, увы, и требовалось. Однако я снова кое-чему научился. Итальянский ямб, который неизменно состоит из одиннадцати слогов, очень неудобен для декламации, потому что последний слог всегда краткий и вызывает повышение голоса против воли декламатора.

6 октября.

Сегодня утром я присутствовал на торжественной мессе, которую ежегодно в этот день дож должен посещать в церкви Святой Иустины в память о старой победе над турками. Когда позолоченные барки, перевозящие принцев и часть знати, приближаются к маленькой площади, когда лодочники в своих редких ливреях работают красными веслами, когда на берегу духовенство и религиозные братства стоят, толкаясь, двигаясь и ожидая со своими зажженными факелами, закрепленными на шестах, и переносными серебряными канделябрами; затем, когда сходни, покрытые ковром, перекидываются с судов на берег, и сначала полные фиолетовые платья савиев, затем широкие красные мантии сенаторов разворачиваются на мостовой, и, наконец, когда старый дож, украшенный своей золотой фригийской шапкой, в своем длинном золотом таларе и горностаевой накидке сходит с судна — когда все это, говорю я, происходит на маленькой площади перед порталом церкви, чувствуешь себя так, словно смотришь на старинный гобелен, превосходно спроектированный и раскрашенный. Мне, северному беглецу, эта церемония доставила огромное удовольствие. У нас, где в наших торжественных процессиях не выставляют напоказ ничего, кроме коротких сюртуков, и где не могут представить ничего более величественного, чем процессия с ружьями на плечо, такое зрелище могло бы быть неуместным. Но эти кортежи, эти мирные празднества здесь вполне к месту.

Дож — статный и хорошо сложенный человек, который, возможно, страдает от плохого здоровья, но, тем не менее, ради достоинства держится прямо под своей тяжелой мантией. В остальном он выглядит как дедушка всего рода, он добр и приветлив. Его наряд очень ему идет, маленькая шапочка, которую он носит под большой, не оскорбляет глаз, покоясь на самых белых и прекрасных волосах в мире.

Около пятидесяти нобилей в длинных темно-красных мантиях были с ним. По большей части это были красивые мужчины, и среди них не было ни одной нескладной фигуры. Некоторые из них были высокими, с крупными головами, так что белые кудрявые парики были им очень к лицу. Их черты лица выразительны; кожа на лицах мягкая и белая, не выглядящая дряблой или неприятной. Напротив, во всем облике чувствуется талант без усилий, покой, уверенность в себе, легкость бытия и некая радость.

Когда все заняли свои места в церкви и началась месса, братства вошли через главную дверь и вышли через боковую дверь справа, после того как получили святую воду парами и отвесили поклоны главному алтарю, дожу и знати.

6 октября.

Сегодня вечером я заказал знаменитую песню моряков, которые распевают Тассо и Ариосто на свои собственные мелодии. Это действительно нужно заказывать, так как это нельзя услышать как нечто само собой разумеющееся, а скорее относится к полузабытым преданиям прежних времен. Я сел в гондолу при лунном свете, с одним певцом впереди и другим позади меня. Они поют свою песню, чередуя стихи. Мелодия, которую мы знаем благодаря Руссо, среднего рода, между хоралом и речитативом, сохраняя на всем протяжении одну и ту же каденцию, без какого-либо фиксированного темпа. Модуляция также однообразна, варьируясь лишь с помощью своего рода декламации как тона, так и размера, в зависимости от темы стиха. Но дух — сама жизнь этого — заключается в следующем:

Не вникая в построение мелодии, достаточно сказать, что она удивительно подходит к этому простому классу людей, которые, постоянно напевая что-то про себя, приспосабливают такие мелодии к любому короткому стихотворению, которое знают наизусть.

Venice.

Сидя на берегу острова, на краю канала или на борту лодки, гондольер будет петь громким пронзительным голосом — толпа ценит силу превыше всего — стремясь лишь к тому, чтобы его услышали как можно дальше. Над безмолвным зеркалом звук разносится далеко. Другой вдалеке, кто знаком с мелодией и знает слова, подхватывает и отвечает следующим стихом, а затем первый отвечает, так что один является как бы эхом другого. Песня продолжается целыми ночами и поддерживается без усталости. Чем дальше певцы друг от друга, тем трогательнее звучит напев. Лучшее место для слушателя — на полпути между ними.

Чтобы дать мне послушать, они высадились на берег Джудекки и заняли разные позиции у канала. Я ходил взад и вперед между ними, чтобы оставить того, чья очередь петь, и присоединиться к тому, кто только что закончил. Именно тогда эффект напева впервые открылся мне. Как голос издалека, он звучит в высшей степени странно — как плач без печали: он производит невероятное впечатление и трогает до слез. Я приписал это своему собственному состоянию ума, но мой старый лодочник сказал: «è singolare, como quel canto intenerisce, e molto piu quando è piu ben cantato» (это удивительно, как эта песня трогает, и еще больше, когда она спета лучше). Он хотел, чтобы я мог услышать женщин Лидо, особенно тех, что из Маламокко и Пеллестрины. Они, сказал он мне, также распевали Тассо и Ариосто на те же или похожие мелодии. Он продолжал: «вечером, пока их мужья ловят рыбу в море, они привыкли сидеть на пляже и пронзительным голосом заставлять эти напевы звучать, пока не уловят издалека голоса своих партнеров, и таким образом они поддерживают связь с ними». Разве это не прекрасно? И все же вполне возможно, что тот, кто услышал бы их вблизи, получил бы мало удовольствия от таких звуков, которые должны соперничать с морскими волнами. Человечной, однако, и истинной становится песня таким образом: так дается жизнь мелодии, над мертвыми элементами которой мы иначе были бы в печальном недоумении. Это песня одинокого человека, поющего вдалеке в надежде, что другой с родственными чувствами и настроениями услышит и ответит.

Венеция, 8 октября 1786 г.

Я нанес визит во дворец Пизани-Моретта ради очаровательной картины Паоло Веронезе. Женщины из семьи Дария изображены коленопреклоненными перед Александром и Гефестионом; его мать, которая находится на переднем плане, принимает Гефестиона за царя; отворачиваясь от нее, он указывает на Александра. Об этой картине рассказывают странную историю: художник был хорошо принят и долгое время почетно угощаем во дворце; в ответ он тайно написал картину и оставил ее в подарок, свернув под своей кроватью. Конечно, она вполне заслуживает того, чтобы иметь столь необычное происхождение, ибо дает представление обо всех особых достоинствах этого мастера. Великое искусство, с которым он управляется посредством искусного распределения света и тени, а также столь же умелого контраста локальных цветов, чтобы создать восхитительную гармонию, не накладывая при этом однообразия тона на всю картину, здесь наиболее поразительно. Ибо картина находится в отличной сохранности и предстает перед нами почти со свежестью вчерашнего дня. Действительно, всякий раз, когда картина такого порядка страдает от небрежности, наше наслаждение ею портится на месте, еще до того, как мы осознаем, в чем может быть причина.

Тот, кто склонен спорить с художником по поводу костюмов, должен просто сказать, что он должен был написать сцену XVI века; и на этом вопрос исчерпан. Градация в выражении лиц от матери через жену к дочерям в высшей степени правдива и удачна. Младшая принцесса, которая стоит на коленях позади всех остальных, — красивая девушка, у нее очень милое, но несколько независимое и гордое лицо. Ее положение, по-видимому, совсем не радует ее.

8 октября 1786 г.

Мой старый дар видеть мир глазами того художника, чьи картины произвели на меня наиболее свежее впечатление, навел меня на некоторые своеобразные размышления. Очевидно, что глаз формируется объектами, на которые он с юности привык смотреть, и поэтому венецианский художник должен видеть все вещи в более ясном и ярком свете, чем другие люди. Мы, чей глаз на открытом воздухе падает на тусклую почву, которая, когда не грязная, то пыльная — и которая, будучи всегда бесцветной, придает мрачный оттенок отраженным лучам, или дома проводим жизнь в тесных, узких комнатах, никогда не сможем достичь такого радостного взгляда на природу.

Venice.

Когда я плыл по лагунам в полном солнечном свете и наблюдал, как фигуры гондолььеров в их пестрых костюмах, когда они гребли, легко двигаясь над бортами гондолы, выделялись на ярко-зеленой поверхности и на фоне синего неба, я уловил лучший и самый свежий тип венецианской школы, какой только возможен. Солнечный свет выявил локальные цвета с ослепительным блеском, и даже тени были настолько светящимися, что, сравнительно, они в свою очередь могли служить светом. И то же самое можно сказать об отражении от морской зеленой воды. Все было написано «chiaro nell chiaro» (светлое на светлом), так что пенистые волны и вспышки молний были необходимы, чтобы придать этому грандиозную завершенность (um die Tüpfchen auf sie zu setzen — чтобы поставить над ними точки).

Тициан и Паоло обладают этим блеском в высшей степени, и всякий раз, когда мы не находим его в какой-либо из их работ, произведение либо повреждено, либо было подправлено.

Купол и своды собора Святого Марка, вместе с его боковыми стенами, покрыты картинами — массой богато окрашенных фигур на золотом фоне; все это мозаичная работа: некоторые из них очень хороши, другие же посредственны, в зависимости от мастеров, которые предоставили картоны.

Обстоятельства здесь странным образом запечатлели в моем сознании, как все зависит от первоначального замысла и что именно это составляет правильный стандарт — истинный гений — поскольку маленькими квадратными кусочками стекла (и здесь не самым трезвым образом) возможно имитировать как хорошее, так и плохое. Искусство, которое снабжало древних их мостовыми, а христиан — сводчатыми потолками их церквей, в наши дни разменивается на крышки табакерок и застежки браслетов. Нынешние времена даже хуже, чем думают.

Венеция, 8 октября 1786 г.

Во дворце Фарсетти есть ценная коллекция слепков с лучших античных произведений. Я пропускаю все те, которые видел раньше в Мангейме или где-либо еще, и упоминаю только новых знакомых. Клеопатра в глубоком покое, со змеей, обвившейся вокруг ее руки, и погружающаяся в сон смерти; Ниоба, укрывающая своей мантией младшую дочь от стрел Аполлона; несколько гладиаторов; крылатый гений, отдыхающий в полете; несколько философов, как в сидячем, так и в стоячем положении.

Это работы, от которых мир еще тысячи лет может получать наслаждение и наставление, никогда не будучи в состоянии сравняться своей благодарностью с заслугами художников.

Многие говорящие бюсты перенесли меня в старые славные времена. Только я почувствовал, увы, как я отстал в этих исследованиях; однако я продолжу их — по крайней мере, я знаю путь. Палладио открыл мне дорогу к этому и ко всякому другому искусству и жизни. Это звучит, вероятно, несколько странно, и все же не так парадоксально, как когда Якоб Бёме говорит, что, увидев оловянное блюдо в луче Юпитера, он был просвещен относительно всей вселенной. В этой коллекции также есть фрагмент антаблемента храма Антонина и Фаустины в Риме.

Смелый фасад этого благородного произведения архитектуры напомнил мне капитолий Пантеона в Мангейме. Это, действительно, нечто совсем иное, чем наши странные святые, нагроможденные один на другого на маленьких консолях в готическом стиле декора — нечто иное, чем наши похожие на табачные трубки колонны, наши маленькие башенки с остроконечными крышами и лиственные завершения — от всякого вкуса к этому я теперь, слава Богу, свободен навсегда!

Я упомяну еще несколько произведений скульптуры, которые, проходя мимо в последние несколько дней, я наблюдал с изумлением и пользой: перед воротами арсенала два огромных льва из белого мрамора — один полулежащий, приподнимающийся на передних лапах, другой лежащий: благородные эмблемы разнообразия жизни. Они таких огромных пропорций, что все вокруг кажется маленьким, и сам человек стал бы ничем, если бы возвышенные объекты не возвышали его. Они относятся к лучшим временам Греции и были привезены сюда из Пирея в лучшие дни Республики.

Venice.

Из Афин, по всей вероятности, прибыли и два барельефа, которые были вставлены в церковь Святой Иустины, победительницы турок. К сожалению, они в некоторой степени скрыты церковными скамьями. Сакристан обратил мое внимание на них из-за предания, что Тициан лепил с них прекрасного ангела в своей картине мученичества Святого Петра. Рельефы изображают гениев, которые украшают себя атрибутами богов — настолько прекрасных, в самом деле, что они превосходят всякую идею или представление.

Затем я созерцал с совершенно особыми чувствами обнаженную колоссальную статую Марка Агриппы во дворе дворца; дельфин, который извивается рядом с ним, указывает на морского героя. Как такое героическое изображение делает простого человека равным богам!

Я внимательно осмотрел коней Святого Марка. Глядя на них снизу, легко заметить, что они пятнистые: местами они демонстрируют прекрасный желто-металлический блеск, в других местах по ним разлилась медная зелень. Рассматривая их ближе, отчетливо видно, что когда-то они были полностью позолочены, и длинные полосы все еще видны на них, так как варвары не пытались соскоблить золото, а старались срезать его. Это тоже хорошо: таким образом, по крайней мере, форма была сохранена.

Славная упряжка коней — я хотел бы услышать мнение хорошего знатока лошадей. Что показалось мне странным, так это то, что при близком рассмотрении они кажутся тяжелыми, в то время как с площади внизу они выглядят легкими, как олени.

8 октября 1786 г.

Вчера я рано отправился со своим ангелом-хранителем на «Лидо», полоску земли, которая замыкает лагуны и отделяет их от моря. Мы высадились и пошли прямо через перешеек. Я услышал громкий глухой гул — это было море! Вскоре я увидел его: оно высоко вздымалось у берега, когда отступало — был около полудня, время отлива. Наконец-то я увидел море своими собственными глазами и проследовал за ним по его прекрасному ложу, как раз когда оно покидало его. Я хотел бы, чтобы дети были там, чтобы собирать ракушки; по-детски я сам набрал их вдоволь; однако я попытался сделать их полезными; я попробовал высушить в них немного жидкости каракатицы, которые здесь стаями удирают от вас.

На «Лидо», недалеко от моря, находится место захоронения англичан, а чуть дальше — евреев: и тем, и другим отказано в привилегии покоиться в освященной земле. Я нашел здесь могилу Смита, благородного английского консула, и его первой жены. Именно ему я обязан своей первой копией Палладио; я поблагодарил его за это здесь, в его неосвященной могиле. И не только неосвященная, но и наполовину засыпанная эта могила. «Лидо» в лучшем случае — лишь песчаная коса (daune): песок переносится ветром туда и обратно, и, сбрасываемый в кучи, наступает со всех сторон. Через короткое время памятник, который довольно высок, уже не будет виден.

Но море — это грандиозное зрелище! Я постараюсь как-нибудь выйти в него под парусом на рыбацкой лодке: гондолы никогда не заходят так далеко.

8 октября 1786 г.

На морском побережье я нашел также несколько растений, чьи характеристики, схожие с другими, которые я уже знал, позволили мне довольно хорошо распознать их свойства. Все они одинаково жирные и сильные — полные сока и клейкие — и очевидно, что старая соль песчаной почвы, но еще больше соленый воздух, придают им эти свойства. Подобно водным растениям, они изобилуют соком, и они мясистые и жесткие, как горные; те, чьи листья проявляют тенденцию выпускать колючки, на манер чертополоха, имеют их чрезвычайно острыми и сильными. Я нашел куст с листьями такого рода. Он был очень похож на нашу безобидную мать-и-мачеху, только здесь он вооружен острым оружием — листья как кожа, как и семенные коробочки, а стебель очень толстый и сочный. Я привез с собой семена и образцы листьев. (Eryngium maritimum — Синеголовник приморский).

Рыбный рынок с его бесчисленными морскими продуктами доставил мне много развлечения. Я часто хожу туда, чтобы созерцать бедных пленников морских обитателей.

Венеция, 9 октября 1786 г.

Восхитительный день с утра до ночи! Я был в сторону Кьоджи, до Пеллестрины, где находятся великие сооружения, называемые Мурацци, которые Республика приказала воздвигнуть против моря. Они из тесаного камня и по существу предназначены для защиты от ярости дикой стихии полоски земли, называемой Лидо, которая отделяет лагуны от моря.

Venice.

Лагуны — дело рук старой природы. Прежде всего, земля и прилив, отлив и приток, работающие друг против друга, а затем постепенное опускание первобытных вод были вместе причинами того, почему в верхней части Адриатики мы находим довольно обширный ряд болот, которые, покрываясь приливом, частично обнажаются отливом. Искусство завладело самыми высокими местами, и так возникла Венеция, сформированная из группы ста островов и окруженная сотнями других. Более того, с невероятными затратами денег и труда через болота были прорыты глубокие каналы, чтобы во время прилива военные корабли могли проходить к главным пунктам. То, что человеческая изобретательность и ум придумали и осуществили в старину, мастерство и трудолюбие должны теперь поддерживать. Лидо, длинная узкая полоска земли, отделяет лагуны от моря, которое может войти только в двух точках — у замка и на противоположном конце возле Кьоджи. Прилив обычно входит дважды в день, а с отливом снова выносит воды дважды, и всегда по одному и тому же каналу и в одном и том же направлении. Прилив покрывает нижние части болота, но оставляет более высокие, если не сухими, то видимыми.

Дело обстояло бы совсем иначе, если бы море проложило себе новые пути, атаковало полоску земли и втекало и вытекало, где ему вздумается. Не говоря уже о том, что маленькие деревни на Лидо, Пеллестрина, а именно Сан-Пьетро и другие, были бы затоплены, каналы сообщения были бы забиты, и пока вода вовлекала бы все в руины, Лидо превратился бы в остров, а острова, которые сейчас лежат за ним, превратились бы в перешейки и косы. Чтобы предотвратить это, необходимо было защитить Лидо насколько возможно, чтобы яростная стихия не могла капризно атаковать и опрокинуть то, чем человек уже завладел и чему с определенной целью и назначением придал форму и пользу.

В чрезвычайных случаях, когда море поднимается сверх меры, особенно необходимо предотвратить его проникновение более чем в двух точках. Соответственно, остальные шлюзовые ворота будучи закрыты, со всей своей яростью оно не в состоянии войти и через несколько часов подчиняется закону отлива, и его ярость уменьшается.

В остальном Венеции нечего бояться; крайняя медленность, с которой отступает морская линия, обеспечивает ей еще тысячи лет, и, благоразумно углубляя каналы время от времени, они легко сохранят свои владения против вторжений воды.

Я мог бы только пожелать, чтобы они содержали свои улицы немного чище — обязанность, которая столь же необходима, сколь и легка в исполнении, и которая, по сути, приобретает большое значение в течение столетий. Даже сейчас на главных магистралях запрещено бросать что-либо в каналы: даже мусор с улиц нельзя выбрасывать в них. Никаких мер, однако, не принимается, чтобы предотвратить дождь, который здесь выпадает внезапными и сильными ливнями, от смывания грязи, которая собирается кучами на углу каждой улицы, и вымывания ее в лагуны — более того, что еще хуже, в водостоки для отвода воды, которые, следовательно, часто бывают настолько полностью забиты, что главные площади находятся под угрозой затопления. Даже на маленькой площади Святого Марка я видел, как водостоки, которые хорошо проложены там, как и на большой площади, забиты и полны воды.

Когда наступает дождливый день, грязь невыносима; каждый проклинает и ругается. При подъеме и спуске с мостов пачкаешь мантию и сюртук (Tabarro), который здесь носят круглый год, и, когда идешь в туфлях и шелковых чулках, тебя обрызгивают, и тогда ругаешься, ибо это не обычная грязь, а грязь, которая прилипает и оставляет пятна, которой здесь обрызгивают. Погода вскоре снова становится хорошей, и тогда никто не думает об уборке улиц. Как верно изречение: публика всегда жалуется, что ее плохо обслуживают, и никогда не знает, как взяться за то, чтобы ее обслуживали лучше. Здесь, если бы суверенный народ пожелал, это могло бы быть сделано немедленно.

Венеция, 9 октября 1786 г.

Вчера вечером я поднялся на башню Святого Марка: так как недавно я видел с ее вершины лагуны во всей их красе во время прилива, я хотел также увидеть их во время отлива; ибо для того, чтобы иметь правильное представление о месте, необходимо принять оба вида. Выглядит довольно странно видеть землю вокруг себя там, где немного раньше глаз падал на зеркало вод. Острова больше не острова — просто более высокие и увенчанные домами пятна на одном большом болоте серо-зеленоватого цвета, пересеченном прекрасными каналами. Болотистые части заросли водными растениями, обстоятельство, которое должно со временем способствовать повышению их уровня, хотя прилив и отлив постоянно трясут и качают их и не дают покоя растительности.

Venice.

Я теперь обращаюсь со своим повествованием снова к морю. — Я видел там вчера места обитания морских улиток, блюдечек и крабов, и был в высшей степени восхищен этим зрелищем. Какой драгоценный славный объект — живое существо! — как удивительно приспособлено оно к своему состоянию существования, как истинно, как реально (seyend). Какие большие преимущества я извлекаю теперь из своих прежних исследований природы, и как я рад возможности продолжить их! Но так как настоящее — это вопрос, который допускает сообщение моим друзьям, я не буду пытаться вызвать их сочувствие одними лишь восклицаниями.

Каменные сооружения, которые были построены против вторжений моря, состоят прежде всего из нескольких крутых ступеней; затем идет слегка наклонная плоскость, затем снова они поднимаются на ступень, за которой снова следует полого поднимающаяся поверхность, и, наконец, идет перпендикулярная стена с нависающим карнизом — над этими ступенями — над этими плоскостями бушующее море поднимается, пока в чрезвычайных случаях оно даже не перехлестывает через самую высокую стену со своей выступающей головой.

За морем следуют его обитатели; — маленькие съедобные барвинки, моностворчатые блюдечки и все остальное, что обладает способностью к движению, особенно крабы-пунгары. Но едва эти маленькие существа завладевают гладкими стенами, как море снова отступает, вздуваясь и пенясь, как пришло. Сначала толпа не знает, где они, и продолжает надеяться, что соленый поток скоро вернется к ним — но он все не возвращается; выходит солнце и быстро высушивает их, и теперь начинается отступление. Именно в этих случаях пунгары ищут свою добычу. Ничего более удивительного или комичного нельзя увидеть, чем маневры этих маленьких существ с их круглыми телами и двумя длинными клешнями (ибо остальные паучьи ноги едва ли стоят внимания). На этих ходульных передних ногах, так сказать, они шагают, наблюдая за блюдечками, и как только одно из них шевелится под своей раковиной на скале, пунгар подходит и, вставляя кончик своей клешни в крошечную щель между раковиной и скалой, переворачивает ее и таким образом умудряется проглотить устрицу. Блюдечки, с другой стороны, осторожно продолжают свой путь и путем всасывания крепко прикрепляются к скалистой поверхности, как только осознают близость своего врага. В таких случаях пунгар ведет себя достаточно забавно; вокруг пульсирующего животного, которое остается в безопасности под своей крышей, он будет ходить с необычайной вежливостью; но не преуспев со всеми своими уговорами и будучи не в состоянии преодолеть его мощную мышцу, он в отчаянии оставляет эту намеченную жертву и спешит за другой, которая может быть блуждает менее осторожно на своем пути.

Я никогда не видел, чтобы краб преуспел в своих замыслах, хотя я часами наблюдал за отступлением маленького отряда, когда они ползли вниз по двум плоскостям и промежуточным ступеням.

Венеция, 10 октября 1786 г.

Наконец я могу сказать, что видел комедию; вчера в театре Святого Луки была исполнена «Le Baruffe-Chiozotte», что я перевел бы как «Ссоры и распри Кьоджи». «Dramatis personæ» — это в основном мореходный народ, жители Кьоджи, с их женами, сестрами и дочерьми. Обычные шумные проявления такого рода людей в их удаче или неудаче — их дела друг с другом, их пылкость, но доброта сердца, банальные замечания и непринужденные манеры, их наивный ум и юмор — все это было превосходно имитировано. Пьеса, кроме того, принадлежит Гольдони, и так как я был всего день назад в самом этом месте, и так как тона и манеры моряков и людей морского порта все еще отдавались эхом в моих ушах и плавали перед моими глазами, она очень меня порадовала, и хотя я не понял ни одного намека, я, тем не менее, в целом смог следить за ней довольно хорошо. Я дам вам план пьесы: — она открывается женщинами Кьоджи, сидящими, как обычно, на берегу перед своими хижинами, прядущими, чинящими сети, шьющими или делающими кружева; проходит юноша и замечает одну из них с более дружелюбным приветствием, чем остальных. Сразу начинается шутка — и не знает границ; становясь все острее и острее, и переходя в дурное настроение, она вскоре разражается упреками; оскорбление соперничает с оскорблением; посреди всего этого одна дама, более пылкая, чем остальные, вырывается с правдой; и теперь бесконечный шум брани, ругани и криков; нет недостатка в более решительном насилии, и наконец представители власти вынуждены вмешаться.

Venice

Второй акт открывается судом. В отсутствие подеста (который как дворянин не мог законно быть выведен на сцену) председательствует актуариус. Он приказывает привести женщин перед собой одну за другой. Это дает начало интересной сцене. Случается, что это официальное лицо само влюблено в первую из сражающихся, которую приводят перед ним. Слишком счастливый, чтобы иметь возможность поговорить с ней наедине, вместо того чтобы слушать, что она имеет сказать по обсуждаемому вопросу, он делает ей признание в любви. Посреди этого вторая женщина, которая сама влюблена в актуария, в припадке ревности врывается, а с ней и подозрительный возлюбленный первой девицы — за которым следуют все остальные, и теперь тот же демон путаницы бушует в суде, как немного раньше он настроил друг против друга людей гавани. В третьем акте веселье становится все более шумным, и все заканчивается поспешной и слабой развязкой. Самая счастливая мысль, однако, во всей пьесе — это персонаж, который нарисован таким образом, — старый моряк, который от невзгод, которым он подвергался с детства, дрожит и запинается во всех своих членах, и даже в самых органах речи, выведен на сцену, чтобы служить фоном для этой беспокойной, кричащей и болтливой команды. Прежде чем он может произнести слово, он должен сделать долгое приготовление медленным подергиванием губ и вспомогательным движением рук и плеч; наконец он выпаливает, каковы его мысли по обсуждаемому вопросу. Но так как он может сделать это только очень короткими предложениями, он приобретает тем самым своего рода лаконичную серьезность, так что все, что он произносит, звучит как изречение или максима; и таким образом создается счастливый контраст с дикими и страстными восклицаниями других персонажей.

Но даже как это было, я никогда не видел ничего подобного шумному восторгу, который люди проявляли, видя себя и своих товарищей представленными с такой правдой природы. Это был один непрерывный смех и бурный крик ликования от начала до конца. Я должен, однако, признаться, что пьеса была чрезвычайно хорошо сыграна актерами. Согласно распределению их ролей, они приняли среди себя различные тона голоса, которые обычно преобладают среди жителей этого места. Первая актриса была всеобщей любимицей, даже больше, чем она недавно была в героическом наряде и сцене страсти. Женщины-игроки в целом, но особенно эта, самым приятным образом имитировали говор, манеры и другие особенности людей, которых они представляли. Большая похвала принадлежит автору, который из ничего создал здесь самое забавное развлечение. Однако он никогда не смог бы сделать это с другими людьми, кроме своих собственных веселых и беззаботных соотечественников. Фарс написан на всем протяжении опытной рукой.

Из труппы Сакки, для которой писал Гоцци (но которая, кстати, сейчас распалась), я видел Смеральдину, короткую пухлую фигуру, полную жизни, такта и хорошего настроения. С ней я видел Бригеллу — худощавого хорошо сложенного мужчину и отличного актера, особенно в пантомиме. Эти маски, которые мы едва ли знаем, кроме как в форме маскарадов, и которые в нашем представлении не обладают ни жизнью, ни смыслом, преуспевают здесь только слишком хорошо как создание национального вкуса. Здесь самые выдающиеся персонажи, люди любого возраста и положения, не считают зазорным наряжаться в самые странные костюмы, и так как большую часть года они привыкли бродить в масках, они не чувствуют удивления, видя черные маски и на сцене.

Венеция, 11 октября 1786 г.

Поскольку одиночество посреди большой толпы людей в конце концов невозможно, я сошелся со старым французом, который не знает итальянского и подозревает, что его обманывают со всех сторон и пользуются им, и который, имея множество рекомендательных писем, тем не менее, не находит общего языка с добрыми людьми здесь. Человек знатный и живущий в хорошем стиле, но чей ум не может выйти за пределы его самого и его собственного непосредственного круга — ему, возможно, полных пятьдесят, и у него дома есть мальчик семи лет, о котором он всегда беспокоится, чтобы получить новости. Он путешествует по Италии для удовольствия, но быстро — чтобы иметь возможность сказать, что он видел ее, но готов узнать все, что возможно, пока он спешит. Я оказал ему некоторые любезности и дал информацию по многим вопросам. Пока я говорил с ним о Венеции, он спросил меня, как долго я здесь, и когда услышал, что это мой первый визит и что я здесь всего четырнадцать дней, он ответил: «Il paraît que vous n'avez pas perdu votre temps» (Похоже, вы не теряли времени даром). Это первое «testimonium» (свидетельство) моего хорошего поведения, которое я могу вам предоставить. Это восьмой день с тех пор, как он прибыл сюда, и он уезжает завтра. Мне было очень приятно встретить в чужой стране такого настоящего версальского человека. Он сейчас собирается покинуть меня! Это вызвало у меня некоторое удивление, что кто-то может путешествовать в таком настроении без мысли о чем-либо, кроме себя, и все же он по-своему воспитанный, разумный и хорошо ведущий себя человек.

Венеция, 12 октября 1786 г.

Venice.

Вчера в театре Святого Луки была поставлена новая пьеса: «L'Inglicismo in Italia» (Англичане в Италии). Так как в Италии живет много англичан, не неестественно, что их обычаи и привычки должны вызывать внимание, и я ожидал узнать из этой пьесы, что итальянцы думают о своих богатых и желанных гостях. Но это был полный провал. Там были, конечно (как это всегда бывает здесь), некоторые умные сцены между шутами, но остальное было целиком отлито в слишком серьезную и тяжелую форму, и все же ни следа английского здравого смысла: полно обычных итальянских банальностей морали, и тех, к тому же, на самые обыденные темы.

И она не пошла: действительно, она была на самом грани того, чтобы быть освистанной со сцены. Актеры чувствовали себя не в своей тарелке — не на берегу Кьоджи. Так как это была последняя пьеса, которую я видел здесь, мой энтузиазм по поводу этих национальных представлений вряд ли мог быть увеличен этим произведением глупости.

Так как я наконец просмотрел свой журнал и внес некоторые случайные замечания из своих записных книжек, мои действия теперь зарегистрированы и оставлены на суд моих друзей. Я осознаю, что в этих листах очень много такого, что я мог бы уточнить, расширить и улучшить. Пусть, однако, написанное останется памятником первых впечатлений, которые, если не всегда верны, будут тем не менее всегда дороги и драгоценны для меня. О, если бы я мог передать своим друзьям хотя бы дыхание этого легкого существования! Воистину, для итальянца «заальпийский» — это очень расплывчатая идея; и для меня даже — «за Альпами» — встает очень смутно перед моим умом, хотя из их туманов дружелюбные формы манят меня. Только климат соблазняет меня предпочесть на время эти земли тем; ибо рождение и привычка выковывают сильные оковы. Здесь, однако, я не мог бы жить, да и вообще в любом месте, где у меня не было бы ничего, чтобы занять мой ум; но в настоящее время новизна доставляет мне здесь бесконечное занятие. Архитектура восстает, как древний дух из гробниц, и велит мне изучать ее законы точно так же, как люди делают правила мертвого языка, не для того, чтобы практиковать или испытывать живую радость в них, а только для того, чтобы позволить себе в тихих глубинах собственного ума воздать честь ее существованию в минувшие века и ее навсегда ушедшей славе. Так как Палладио везде отсылает к Витрувию, я купил издание последнего под редакцией Галиани; но этот фолиант страдает в моем чемодане так же, как мой мозг при изучении его. Палладио своими словами и делами, своим методом и способом, как мышления, так и исполнения, приблизил ко мне Витрувия и интерпретировал его гораздо лучше, чем итальянский переводчик когда-либо сможет. Витрувий сам по себе — нелегкое чтение; его книга написана неясно и требует критического изучения. Несмотря на это, я прочитал ее бегло, и она оставила в моем уме не одно славное впечатление. Чтобы выразить свою мысль лучше: я читаю ее как бревиарий: больше из преданности, чем для наставления. Уже дни начинают сокращаться и позволяют больше времени для чтения и письма.

Слава Богу! все, что с юности казалось мне ценным, начинает снова быть мне дорогим. Как счастлив я, что снова могу осмелиться приблизиться к древним авторам. Ибо теперь я могу осмелиться сказать это — и признаться сразу в своей болезни и своей глупости. В течение многих долгих лет я не мог вынести взгляда на латинского автора или бросить взгляд на что-либо, что могло бы послужить пробуждению в моем уме мыслей об Италии. Если случайно я делал это, я испытывал самые ужасные муки ума. Часто Гердер шутил за мой счет, что я выучил всю свою латынь у Спинозы, ибо он заметил, что это единственная латинская работа, которую я когда-либо читал; но он не знал, как тщательно я был обязан оберегать себя от древних — как даже эти абстрактные общности читались мной лишь бегло, и даже тогда не без боли. Наконец дело дошло до того, что даже чтение перевода Сатир Виланда делало меня совершенно несчастным; едва я прочитывал две из них, как был вынужден отложить книгу в сторону.

Venice.

Если бы я не принял решение, которое сейчас привожу в исполнение, я был бы совершенно потерян — до такой степени интенсивности выросло желание увидеть эти объекты своими собственными глазами. Историческое знакомство с ними не принесло мне никакой пользы; — вещи стояли всего на расстоянии руки от меня; но все же они были отделены от меня непроницаемой стеной. И, в самом деле, в настоящий момент я как-то чувствую, как будто это не первый раз, когда я видел эти вещи, а как будто я наношу второй визит к ним. Хотя я был короткое время в Венеции, я приспособился довольно хорошо к обычаям этого места и чувствую уверенность, что унесу с собой, хотя и очень неполную, но, тем не менее, ясную и истинную идею о ней.

Венеция, 14 октября 1786 г. 2 часа ночи.

В последние моменты моего пребывания здесь: ибо я должен отправиться почти немедленно на пакетботе в Феррару. Я покидаю Венецию без неохоты; ибо чтобы оставаться здесь дольше с каким-либо удовлетворением и пользой для себя, я должен предпринять другие шаги, которые вывели бы меня за пределы моего нынешнего плана. Кроме того, все сейчас покидают этот город и направляются к прекрасным садам и поместьям на Терра-Фирма; я, однако, уезжаю хорошо нагруженным и унесу с собой ее богатый, редкий и уникальный образ.

ИЗ ФЕРРАРЫ В РИМ.

16 октября 1786 г. Рано утром на борту пакетбота.

Мои попутчики, мужчины и женщины, все еще крепко спят в своих койках. Что касается меня, я провел две ночи на палубе, завернувшись в свой плащ. Только под утро я почувствовал, что стало совсем холодно. Я сейчас фактически на сорок пятой широте, и все же продолжаю повторять свою старую песню: я охотно оставил бы все жителям этой земли, если бы только, на манер Дидоны, я мог окружить достаточно небес, чтобы окружить наши жилища. Это было бы тогда совсем другое состояние существования. Путешествие в эту славную погоду было самым восхитительным, виды и перспективы простые, но приятные. По, со своим плодородным потоком, течет здесь через широкие равнины; ничего, однако, не видно, кроме его берегов, покрытых деревьями или кустарниками; — вы не поймаете никакого далекого вида. На этой реке, как и на Адидже, есть глупые водосооружения, которые столь же грубы и плохо сконструированы, как те, что на Заале.

Феррара, 16 октября 1786 г. Ночь.

Хотя я прибыл сюда лишь сегодня рано утром (к 7 часам по немецкому времени), я уже подумываю о том, чтобы завтра утром отправиться дальше. Впервые с тех пор, как я покинул дом, на меня нашло чувство неудовлетворенности в этом большом и красивом, но плоском и обезлюдевшем городе. Эти улицы, ныне столь пустынные, некогда оживлял блестящий двор. Здесь жил недовольный Ариосто и несчастный Тассо, и нам кажется, что мы обретаем духовную пользу, посещая такие места. Памятник Ариосто содержит много мрамора — плохо скомпонованного; что же касается тюрьмы Тассо, то вам показывают дровяной или угольный сарай, где он, вне всякого сомнения, никогда не содержался. Более того, люди здесь, кажется, почти ничего не знают о том, о чем их ни спроси. Но, в конце концов, за «выпивку» они умудряются что-то припомнить. Все это напоминает мне чернильные пятна Лютера, которые экономка время от времени подновляет. Большинство путешественников, впрочем, немногим лучше наших «Handwerksburschen», или странствующих подмастерьев, и довольствуются такими осязаемыми знаками. Что до меня, то я стал совсем угрюмым и почти не проявил интереса даже к прекрасному институту и академии, основанным и наделенным средствами кардиналом, уроженцем Феррары; однако некоторые античные памятники во Дворце герцогов немного меня оживили; а в совершенное расположение духа меня привел прекрасный замысел одного живописца: Иоанн Креститель перед Иродом и Иродиадой. Пророк в своем известном одеянии пустынника с негодованием указывает на Иродиаду. Она, совершенно невозмутимая, смотрит на князя, сидящего рядом с ней, в то время как последний взирает на пророка спокойным, но лукавым взглядом; белая борзая среднего размера стоит перед царем, а из-под платья Иродиады выглядывает маленькая итальянская — обе лают на пророка. На мой взгляд, это весьма удачная мысль.

Ченто, 17 октября 1786 г.

Ferrara-Cento

В лучшем настроении, чем вчера, пишу я вам сегодня из родного города Гверчино. Впрочем, это совсем другое место: гостеприимный, хорошо выстроенный городок с населением около 5000 человек, процветающий, полный жизни, чистый и расположенный на хорошо возделанной равнине, которая простирается дальше, чем может видеть глаз. По своему обыкновению, я поднялся на башню. Море тополей, между которыми, совсем рядом, виднелись маленькие загородные дома, каждый в окружении своих полей. Богатая почва и прекрасный климат. Это был осенний вечер, за который мы редко можем поблагодарить даже лето. Небо, которое весь день было подернуто дымкой, прояснилось, облака ушли на север и юг к горам, и я надеюсь на ясный день завтра.

Здесь я впервые увидел Апеннины, к которым приближаюсь. Зима в этом регионе длится только в декабре и январе: апрель дождливый — в остальное время года прекрасная погода, соответствующая сезону. Непрекращающиеся дожди здесь неизвестны. Сентябрь здесь, по правде говоря, был лучше и теплее, чем август у вас. Апеннины на юге получили от меня теплый привет, ибо с меня уже довольно равнины. Завтра я буду писать у их подножия.

Гверчино любил свой родной город: в самом деле, итальянцы почти повсеместно лелеют и поддерживают этот род местного патриотизма, и именно этому прекрасному чувству Италия обязана столь многими своими ценными учреждениями и множеством местных святилищ. Под руководством этого мастера здесь была сформирована академия живописи. Он оставил после себя много картин, которыми его земляки до сих пор очень гордятся и которые, в самом деле, вполне оправдывают их гордость.

Гверчино здесь — священное имя, причем как в устах детей, так и стариков.

Больше всего меня очаровала его картина, изображающая воскресшего Господа, являющегося своей матери. Преклонив перед Ним колени, она смотрит на Него с невыразимой нежностью. Ее левая рука касается Его тела прямо под проклятой раной, которая портит всю картину. Его рука лежит у нее на шее; и чтобы лучше вглядеться в нее, Его тело слегка отклонено назад. Это придает Его фигуре несколько странный, если не сказать натянутый вид. И все же, несмотря на это, она бесконечно прекрасна. Спокойный и печальный взгляд, которым Он созерцает ее, уникален и, кажется, передает впечатление, что перед Его благородной душой все еще витает воспоминание о Его собственных страданиях и о ее страданиях, которые воскресение не сразу развеяло.

Странж сделал гравюру с этой картины. Я хотел бы, чтобы мои друзья могли увидеть хотя бы его копию.

После нее мое восхищение вызвала Мадонна. Ребенок хочет грудь; она скромно стесняется обнажить свою грудь. Естественно, благородно, изысканно и красиво.

Далее, Мария, которая направляет руку младенца Христа, стоящего перед ней лицом к людям, чтобы Он поднятыми пальцами мог преподать им Свое благословение. Если судить по духу римско-католических легенд, это следует признать весьма удачной идеей. Она часто повторялась.

Гверчино — по сути своей смелый, мужественный, здравомыслящий живописец, лишенный грубости. Напротив, его произведения обладают определенной нежной моральной грацией, спокойной свободой и величием, но при всем том — определенной манерностью, так что, когда глаз к ней привыкает, невозможно ошибиться в авторстве его работ. Легкость, чистота и законченность его мазка просто поразительны. Для своих драпировок он особенно любит красивую коричневато-красную смесь цветов. Они очень хорошо гармонируют с синим, который он любит сочетать с ними.

Bologna.

Сюжеты других картин выбраны более или менее неудачно. Добрый художник напряг все свои силы, но его изобретательность и исполнение в равной степени потрачены впустую. Однако я извлек и развлечение, и пользу из осмотра этого цикла искусства, хотя такой поспешный и быстрый взгляд, который я мог на них бросить, дает мало как удовлетворения, так и наставления.

Болонья, 18 октября 1786 г. Ночь.

Вчера я выехал очень рано — до рассвета — из Ченто и прибыл сюда довольно вовремя. Бодрый и хорошо образованный чичероне, узнав, что я не намерен долго здесь задерживаться, прогнал меня по всем улицам и по столь многим дворцам и церквям, что у меня едва хватило времени записать их названия в свою записную книжку, и я едва ли знаю, смогу ли я впоследствии, когда снова взгляну на эти каракули, вспомнить все подробности. Однако сейчас я упомяну пару объектов, которые остались в памяти достаточно ярко и четко, поскольку доставили мне настоящее удовольствие в то время.

Прежде всего, «Цецилия» Рафаэля! Это было именно то, о чем мне рассказывали; но теперь я увидел это собственными глазами. Он неизменно достигал того, чего другие тщетно желали достичь, и я сейчас не скажу об этом ничего, кроме того, что это его работа. Пять святых, стоящих бок о бок, ни один из них не имеет ничего общего с нами; однако их существование настолько совершенно реально, что хотелось бы, чтобы картина просуществовала вечность, даже если бы сам я был готов быть уничтоженным. Но чтобы правильно понять Рафаэля и составить о нем справедливое суждение, а не восхвалять его как бога или как Мелхиседека «без родословия», необходимо изучить его учителей и предшественников. Они тоже стояли на твердой почве истины; усердно, если не сказать тревожно, они заложили фундамент и соревновались друг с другом в возведении пирамиды шаг за шагом, пока, наконец, воспользовавшись всеми их трудами и просвещенный небесным гением, Рафаэль не положил последний камень на вершину, выше которой, или даже на которой, никто другой никогда не сможет стоять.

Наш интерес к истории искусства становится особенно живым, когда мы рассматриваем работы старых мастеров. Франческо Франча — очень достойный художник. Пьетро Перуджино — настолько смелый человек, что его почти можно назвать благородным немецким парнем. О, если бы судьба занесла Альбрехта Дюрера дальше в Италию. В Мюнхене я видел пару его работ невероятного величия. Бедный человек, как же он ошибся в оценке собственного достоинства в Венеции и заключил договор со священниками, на котором потерял недели и месяцы! Посмотрите на него в его путешествии по Нидерландам, когда он обменивает свои благородные произведения искусства на попугаев и, чтобы сэкономить на «douceur», рисует портреты слуг, которые приносят ему тарелку фруктов. Для меня история такого бедного дурака-художника бесконечно трогательна.

К вечеру я выбрался из этого древнего, почтенного и ученого города и освободился от его толп, которые, защищенные от солнца и непогоды арочными сводами, встречающимися почти на каждой улице, ходят, глазеют, покупают, продают и ведут любые дела, какие у них могут быть. Я поднялся на башню и насладился чистым воздухом. Вид великолепный! На севере мы видим Падуанские холмы; за ними — швейцарские, тирольские и фриульские Альпы; короче говоря, всю северную цепь, которая в то время была окутана дымкой. На западе простирался безграничный горизонт, над которым выделялись лишь башни Модены. На востоке — такая же равнина, достигающая берегов Адриатики, чьи воды можно было различить в лучах заходящего солнца. На юге — первые холмы Апеннин, которые, подобно Вичентинским холмам, засажены до самых вершин или покрыты церквями, дворцами и летними домами. Небо было совершенно ясным, ни облачка, только на горизонте своего рода дымка. Смотритель башни заверил меня, что в течение шести лет этот туман никогда не покидал даль. В остальном, с помощью телескопа, можно было бы легко разглядеть холмы Виченцы с их домами и часовнями, но теперь это удается очень редко, даже в самые ясные дни. И этот туман лежал главным образом на Северной цепи и делает наше любимое Отечество настоящей Киммерией. В доказательство здоровья местности и чистоты атмосферы города он обратил мое внимание на то, что крыши домов выглядят совершенно свежими и что ни одна черепица не тронута сыростью или мхом. Должен признаться, что черепица выглядит довольно чисто и красиво, но хорошее качество кирпичной глины может иметь к этому отношение; по крайней мере, мы знаем, что в древние времена в этих краях делали отличную черепицу.

Bologna.

Падающая башня имеет пугающий вид, и все же весьма вероятно, что она была построена так по замыслу. Следующее кажется мне объяснением этой нелепости. В неспокойные времена города каждое крупное здание было крепостью, и у каждой влиятельной семьи была своя башня. Постепенно владение таким зданием стало признаком великолепия и отличия, и поскольку, в конце концов, перпендикулярная башня стала обычным и повседневным делом, была построена наклонная. И архитектор, и владелец достигли своей цели; на множество стройных, прямых башен просто смотрят, а все спешат увидеть падающую. Впоследствии я поднялся на нее. Кирпичи уложены горизонтально. С помощью скоб и хорошего цемента можно построить любую безумную причуду.