«Джойс Килмер: Стихотворения, эссе и письма. Том 2: Проза»

Примечание транскриптора

Более крупные версии иллюстраций можно посмотреть, щелкнув по ним правой кнопкой мыши и выбрав опцию их просмотра в отдельном окне, либо дважды коснувшись их и/или раздвинув их.

Новое оригинальное оформление обложки, включенное в эту электронную книгу, передано в общественное достояние.

Дополнительные примечания можно найти ближе к концу этой электронной книги.

ДЖОЙС КИЛМЕР СТИХОТВОРЕНИЯ, ЭССЕ И ПИСЬМА В ДВУХ ТОМАХ ТОМ ВТОРОЙ: ПРОИЗВЕДЕНИЯ ПРОЗЫ

SERGEANT JOYCE KILMER

165TH INFANTRY (69TH NEW YORK),

A. E. F., FRANCE, MAY, 1918

ДЖОЙС КИЛМЕР

ПОДГОТОВЛЕНО К ИЗДАНИЮ И СНАБЖЕНО МЕМУАРОМ РОБЕРТА КОРТЕСА ХОЛЛИДЕЯ

ТОМ ВТОРОЙ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ПРОЗЫ

НЬЮ-ЙОРК КОМПАНИЯ ДЖОРДЖА Х. ДОРАНА

Copyright, 1914, 1917, 1918

By George H. Doran Company

Отпечатано в Соединенных Штатах Америки

СОДЕРЖАНИЕ — ТОМ ВТОРОЙ

PAGE

ESSAYS

Holy Ireland 11

The Gentle Art of Christmas Giving 26

A Bouquet for Jenny 39

The Inefficient Library 49

The Poetry of Hilaire Belloc 62

The Catholic Poets of Belgium 78

LETTERS

To Charles Willis Thompson 101

To Shaemas O’Sheel 101

To Louis Bevier, Jr. 103

To Sara Teasdale Filsinger 104

To Katherine Brégy 105

To Amelia Josephine Burr 107

To Howard W. Cook 108

To Thomas Walsh 111

To Robert Cortes Holliday 114

To Reverend Edward F. Garesché, S.J. 116

To Reverend James J. Daly, S.J. 119

To His Mother 144

To Kenton Kilmer 163

To Deborah Kilmer 165

To His Wife 166

MISCELLANEOUS PIECES

A Ballad of New Sins 227

War Songs 230

“Try a Tin To-Day:” A Short Story 233

Some Mischief Still: A Play in One Act 252

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Sergeant Joyce Kilmer Frontispiece

PAGE

Joyce Kilmer, Age 5 120

Joyce Kilmer’s Grave 222

ЭССЕ

СВЯТАЯ ИРЛАНДИЯ

Мы прошли семнадцать миль в тот штормовой декабрьский день — на третьи сутки четырехдневного перехода. Снег лежал толстым слоем на наших рюкзаках, винтовки покрылись ледяной коркой, кожа на обуви с подковами намертво промерзла поверх наших больных ног. Усталый лейтенант привел нас к двери небольшого дома на боковой улице.

«Следующие двенадцать человек», — сказал он. Дюжина из нас выбыла из строя и поплелась через порог. Мы натащили снега и грязи на безупречно чистый каменный пол. Перед открытым очагом стояли мадам и трое детей — девочка лет восьми, мальчик лет пяти и мальчик лет трех. Они уставились круглыми от испуга глазами на les soldats Americains, первых американских солдат, которых они когда-либо видели. Мы были слишком утомлены, чтобы пялиться в ответ. Мы тут же поднялись на холодный чердак — наш постой, наше жилище на эту ночь. Сначала мы сняли рюкзаки с плеч друг друга; затем, даже не расстилая одеял, повалились на голые доски.

Минут десять стояла тишина, прерываемая редким стоном, руганью да чирканьем спички. Сигареты светились, как светлячки в лесу. Затем из угла раздался голос.

«Где сержант Рейли?» — спросил он. Мы лениво огляделись. Сержанта Рейли нигде не было.

«Бьюсь об заклад, этот старый бродяга ушел за пинтой», — произнес голос. И с американским любопытством и ирландским энтузиазмом мы поплелись вниз по лестнице на поиски сержанта Рейли.

Он сидел на низенькой скамеечке у огня. Ботинки его были сняты, а ушибленные ноги опущены в ведро с холодной водой. Он был слишком хорошим солдатом, чтобы сразу подвергать их воздействию тепла. Маленькая девочка сидела у него на коленях, а мальчуганы стояли рядом и завидовали ему. И голосом, у которого двадцать лет солдатской службы и океаны виски не смогли отнять кельтскую мягкость, он тихонько напевал: «Ирландия уже не та». Мы почтительно слушали.

«Они приветствуют короля, а затем салютуют ему», — произнес сержант Рейли.

«Настоящий ирландец пристрелил бы его», — и мы все дружно подхватили припев: «Ирландия уже не та».

«О, ля-ля!» — воскликнула мадам, и она вместе с детьми принялась говорить во всю мочь. Что именно они говорили, одному Богу известно, но тона были дружелюбными и даже восхищенными.

«Господа, — произнес сержант Рейли со своего почетного поста, — дама, которая содержит этот постой, — поистине прекрасная женщина. Она говорит, что вы все можете снять ботинки и высушить носки у огня. Но делайте это по очереди и не толпитесь, а не то я вас всех выгоню наверх».

Надо сказать, мадам, женщина лет сорока, была истинной буржуазкой со всей присущей ее классу бережливостью. И по условиям своего соглашения с властями она была обязана предоставить солдатам на одну ночь чердак своего дома для ночлега — и ничего больше: ни света, ни тепла. К тому же дрова во Франции стоили очень дорого — по причинам, которые высечены кровавыми буквами на страницах истории. Тем не менее...

«Садитесь, пожалуйста», — сказала мадам. И она пододвинула поближе к огню все стулья, какие были в доме, а также сундуки и ящики, которые можно было использовать как сиденья. И она вместе с маленькой девочкой по имени Соланж вышла в снег и вернулась с охапками мелких поленьев. Огонь запылал весело — возможно, веселее, чем он пылал с августа 1914 года. Мы обступили его, и вскоре воздух наполнился густым паром от наших сохнущих носков.

Тем временем мадам и сержант великодушно вовлекли всех одиннадцать из нас в свою беседу. Беседа выдалась оживленной, несмотря на то, что она не знала английского, а ее познания в французском ограничивались словами «ду пэн», «ду вэн», «коньяк» и «бо жур». Те из нас, кто чуть лучше знал язык этой страны, работали переводчиками для остальных. Мы узнали имена детей и их возраст. Мы узнали, что наша хозяйка — вдова. Ее муж пал в бою ровно за месяц до нашего прибытия в ее дом. С простой гордостью, нежностью и сдержанной скорбью она показала нам его портрет. Затем она показала фотографии двух своих братьев — один из них воевал в Салониках, другой был военнопленным, — а также матери с отцом и свою собственную в платье для Первого причастия.

Эту последнюю фотографию она показала с некоторой застенчивостью, словно сомневаясь, поймем ли мы ее. Но когда кто-то из нас на ломаном французском спросил, не причастилась ли уже ее маленькая дочка Соланж в первый раз, лицо мадам прояснилось.

«Ну конечно! — воскликнула она. — И вы ведь, право слово, католики, не так ли?»

Тут же в доказательство нашего права ответить на этот вопрос утвердительно были извлечены четки. На свет появились потрепанные молитвенники и слегка поблекшие скапулярии. Мадам и дети наперебой выражали удивление и восторг, и каждый предмет вызывал новый прилив эмоций.

«Ах, добрый святой Бенедикт! Ах, вот же Непорочное Зачатие! О-ля-ля, Святое Сердце!» (последнее восклицание звучало вовсе не так непочтительно, как оно выглядит в печати).

Затем были показаны и другие сокровища — главным образом фотографические. Там были семейные снимки, были и мгновенные фотографии с Кони-Айленда. Мадам и дети оказались на редкость благодарными зрителями. Они восхищались и сочувствовали; они к месту восклицали, любуясь красотой каждого девичьего лица и трогательностью каждой изображенной матери. Мы стали для мадам близкими людьми. Она впустила нас в свою семью, а мы — ее в свою.

У солдат — американских солдат ирландского происхождения — есть души и сердца. Эти органы (если душу можно так назвать) были удовлетворены. Но оставались наши желудки — и то, что они тосковали, было для нас очевидно. Мы совершили переход на рационе из галет и тушеной солонины. Скоро должен был прозвучать сигнал к обеду. Должны ли мы снова натягивать мокрые ботинки и плестись по заснеженным улицам к временной столовой-бараку? Мы знали, что наши обозные повозки не смогли подняться по последнему холму в город, а потому нашими пайками станут хлеб и несладкий кофе. На нас накатила глубокая тоска.

Но сержант Рейли оказался на высоте.

«Парни, — сказал он, — у этой дамы горит хороший огонь, и бьюсь об заклад, она умеет готовить. Что если попросить ее состряпать нам пожрать?»

Это предложение поначалу было встречено с ликованием. Затем кто-то произнес:

«Но у меня нет денег». «И у меня — ни черта за душой!» — отозвался другой. И духовная температура в комнате снова упала.

Сержант Рейли заговорил снова:

«У меня у самого денег особо нет, — сказал он. — Но давайте-ка вывернем карманы. Думаю, у нас наберется достаточно, чтобы купить что-нибудь поесть».

После выплаты жалованья прошло уже много времени, и на результаты обыска мы особо не надеялись. Но богачи (то есть те, у кого нашлось два франка) компенсировали бедняков (то есть тех, у кого было два су). И среди монет на столе я заметил американскую дайм, английскую полкроны и китайскую монету с квадратным отверстием посередине. В пересчете на ходовую валюту всего набралось на восемь франков.

В нынешние времена во Франции требуется куда больше денег, чтобы накормить двенадцать голодных солдат. Но попытка не пытка. И вот бывший семинарист, бывший бухгалтер и бывший кондуктор трамвая помогли сержанту Рейли объяснить на французском, в котором смешались ирландский акцент и янки-говор, что мы голодны, что это все деньги, которые у нас есть на свете, и что мы хотим, чтобы она приготовила нам что-нибудь поесть.

Надо сказать, мадам была женщиной, каких в Нью-Йорке называют «толковыми». В мгновение ока она вложила деньги в руку Соланж, одела и обула эту восхитительную девочку в деревянные башмаки для выхода на улицу, а также подробно объяснила, что именно та должна купить. Что мадам и дети собирались готовить на ужин, я не знаю, ибо на кухне не было ничего, кроме очага, плиты, стола, нескольких полок с посудой и огромной кровати. Никакого намека на буфет для съестного обнаружить не удавалось. А единственной другой комнатой в доме был голый чердак.

Вернувшись, Соланж принесла в корзине размером больше нее самой следующие припасы: во-первых, две буханки эрзац-хлеба; во-вторых, пять бутылок красного вина; в-третьих, три сыра; в-четвертых, уйму картошки; в-пятых, кусок жира; в-шестых, пакет кофе. Все это, как выяснилось впоследствии, ровно стоило десять франков пятьдесят сантимов.

Что ж, мы все принялись за работу и стали чистить картошку. Затем настоящим французским окопным ножом мадам нарезала картофель длинными ломтиками. Тем временем Соланж бросила кусок жира в большой черный котел, висевший на цепи над очагом. Картофель опустили в кипящий жир, а мадам встала рядом с большой дырчатой шумовкой (сожалею, что не знаю технического названия этого инструмента) и поддерживала картофельные ломтики в плавающем состоянии, ревностно пресекая любые их попытки лениво залечь на дне котла.

Мы совершенно забыли о переходе, когда уселись за ужин тем вечером. Отсутствовали только два младших мальчика — Мишель и Поль. Да и отсутствовали они лишь за общим столом — сами они находились в комнате, в большой встроенной кровати, в которой позже предстояло ночевать также мадам с Соланж. Их маленькие тела были укрыты толстым, в три фута толщиной, матрасоподобным стеганым одеялом из красного шелка, но лохматые головы торчали наружу, и они немигающе следили за нами весь вечер.

Но едва мы расселись, прежде чем сержант Рейли приступил к своей задаче — раскладывать картошку по тарелкам и пускать по кругу бутылки, — мадам умолкла и посмотрела на Соланж. И Соланж умолкла и посмотрела на мадам. И обе они довольно пристально посмотрели на нас. Мы не понимали, в чем дело, но чувствовали себя несколько неловко.

Затем мадам заговорила — медленно и громко, как говорят, чтобы иностранцы поняли. Суть ее слов сводилась к тому, что она удивлена, видя, как американские католики не читают молитву перед едой, в отличие от французских католиков.

Мы тут же вскочили на ноги. Но положение спас вовсе не сержант Рейли. Вместо этого бывший семинарист (он лишь временно бывший семинарист, он еще будет проповедовать миссии и давать духовные упражнения, если какой-нибудь осколок снаряда не ускорит его путь на небеса) произнес после того, как мы осенили себя крестным знамением: «Benedicite: nos et quae sumus sumpturi benedicat Deus, Pater et Filius et Spiritus Sanctus. Amen».

Мадам и Соланж, явно успокоенные, присоединились к нашему «Аминь», и мы снова сели за еду.

Это было незабываемое застолье. Разговоров было немного — если не считать мадам и Соланж, — зато веселья хватало с избытком. Кроме того, сыра, хлеба, вина и картошки хватило на всех нас — полуголодных, какими мы уселись за стол. Даже здоровяк Консидин, который осушает банку сгущенки одним глотком и бывало, что уплетал яблочный пирог, не переведя дыхание, остался доволен. Были и тосты, все до единого предложенные сержантом Рейли: тосты за мадам, за детей, за Францию, за Соединенные Штаты и за Старую Серую Кобылу (последний тост обладал сокровенным смыслом, понятным лишь посвященным из ближнего круга сержанта Рейли).

Когда со стола убрали и было должным образом произнесено «agimus tibi gratias», мы уселись перед очагом, большинство из нас прямо на полу. Нам было тепло, радостно, и мы были сыты вкусной едой и хорошим вином. Я заметил клочок бумаги на полу у ног Соланж и без всякого стыда прочел его. Это был подсчет вечерних расходов ровно на десять франков и пятьдесят сантимов.

Вообще-то, когда солдатам грустно — например, во время долгих и тяжелых переходов, — они поют, чтобы поддержать боевой дух. А когда им весело, как в рассматриваемый нами вечер, они поют, чтобы выразить свое удовлетворение жизнью. Мы затянули «Милую Рози О’Грейди». Мы заставили содрогнуться кухню-спальню от эха песни «Верните меня в город Нью-Йорк». Мы сообщили мадам, Соланж, Полю, Мишелю — словно всей деревне на самом деле, — что никогда не были бродягами и тоскуем по нашему дому в Индиане. Мы расчувствовались под «Матушку Макри». А сержант Рейли исполнил для нас рил — прямо в носках — под аккомпанемент свиста и аплодисментов.

Теперь настала очередь нашей хозяйки развлекать нас. Мы дали ей понять это. Она отреагировала: сначала долгими разговорами, долгими совещаниями с Соланж и, наконец, тем, что подошла к одной из полок с кастрюлями и сняла оттуда несколько книг в бумажных обложках.

Последовало новое совещание, на сей раз шепотом, и долгое перелистывание страниц. Затем, после предварительного покашливания и мычания, зазвучала музыка: богатый альт женщины сливался с высокими, но чистыми нотами ребенка. И пели они «Tantum ergo Sacramentum».

Почему она сочла эту песню подходящей для исполнения перед этой компанией грубых солдат из далекой страны, я не знаю. И почему мы сочли ее подходящей, сказать еще труднее. Но она действительно казалась подходящей нам всем — сержанту Рейли, Джиму (который раньше водил грузовик), Ларри (который продавал сигареты), Фрэнку (который стоял за барной стойкой на Четырнадцатой улице). По какой-то причине это казалось невероятно уместным. Ни один из нас тогда или позже не выразил удивления тем, что этот гимн, знакомый большинству из нас с тех пор, как матери впервые привели нас в приходскую церковь по мостовым Нью-Йорка или через ирландские холмы, поют нам в этой чужой стране и при таких странных обстоятельствах.

Поскольку благодатная латынь Церкви пришлась ко двору, да и время было подходящее, кто-то из нас предложил исполнить «Adeste Fideles» в качестве следующего пункта вечерней программы. Мадам, Соланж и наш бывший семинарист знали все слова, а остальные из нас дружно подхватили: «Venite, adoremus Dominum».

Затем, словно в доказательство того, что благочестие и веселье могут уживаться вместе, дамы исполнили «Au Clair de la Lune» и другие простые баллады старой Франции. А после того как на улице за нашей дверью прозвучала поверка, послышались зевки и начались сверки по наручным часам, вечернее представление завершилось по общему согласию патриотическими номерами. Мы спели — как могли — «Звездное знамя», причем Соланж с матерью подпевали мелодии и аплодировали в конце. Затем мы попытались исполнить «Марсельезу». Разумеется, слов мы не знали. Соланж пришла нам на помощь с двумя брошюрками, содержащими песню, так что мы заглядывали друг другу через плечо и принялись за дело всерьез. Мадам пела вместе с нами, и Соланж. Но во время заключительной строфы мадам петь перестала. Она прислонилась к большой семейной кровати и посмотрела на нас. Она вытащила одного из младенцев из-под красного пухового одеяла и прижала к груди. Одна из ее красных, израненных тяжелым трудом рук наполовину прикрывала его пухлую спинку. В этой простой трудолюбивой женщине, в этой солдатской вдове было какое-то мягкое достоинство — и мы все почувствовали его. А некоторые из нас увидели слезы в ее глазах.

Над зелеными склонами некоторых знакомых мне гор висят туманы — легкие, прекрасные и неизменные. Я видел их на ирландских холмах и видел на холмах Франции. Мне думается, они сотканы из слез хороших, отважных женщин.

Прежде чем заснуть в ту ночь, я перебросился парами слов с сержантом Рейли. Мы лежали бок о бок на полу, теперь усыпанном соломой. Одеяла, палатки, плащи и шинели обеспечили теплий сон. Суровое старое лицо сержанта Рейли было замотано кашне. Последняя за день сигарета лениво тлела в уголке его рта.

«Неплохой выдался вечер, сержант, — сказал я. — Нам определенно повезло набрести на этот постой».

Он утвердительно хмыкнул, а затем молча попыхивал несколько минут. После чего ловко сплюнул сигарету на свободный от соломы участок пола, где она еще несколько секунд потеплилась, прежде чем погаснуть.

«И то верно, — заметил он. — Насчет того, что повезло, это точно. И что ты вообще думаешь об этой дамочке?»

«Ну, — ответил я, — мне показалось, она обошлась с нами более чем по-человечески».

«Джо, — сказал сержант Рейли, — ты понимаешь, сколько хлопот взяла на себя эта женщина, чтобы обустроить всю эту компанию головорезов? Знаешь, она ведь ни черта не заработала на этой жратве. Ребенок потратил все деньги, что мы ей дали. Да она еще в убытке франков на шесть из-за дров — чтоб мне провалиться, если бы у меня были деньги заплатить ей. Бьюсь об заклад, теперь она неделю будет мерзнуть и голодать тоже.

И это еще не все, — продолжил он после паузы, которую прерывал лишь редкий храп наших блаженных соседей. — Посмотри, как она приготовила эти pomme de terres, как все для нас устроила и позволила нам сидеть с ней так, будто мы ее семья. И посмотри, как они с малюткой Салли пели нам.

Говорю тебе, Джо, от того, как женщина поет мне те церковные гимны вот так, у меня на душе старые времена вспоминаются. Прошло сорок лет с тех пор, как я слышал гимн, распеваемый на кухне, и пела его моя мать, упокой, Боже, ее душу. Я вроде как начинаю понимать, за что мы сейчас воюем, хотя раньше никогда этого не понимал. За таких вот женщин и их детишек.

Меня прямо передернуло, когда я увидел ее сидящей там и поющей эти гимны. Я вспомнил, как был мальчишкой в Шанголдене. Интересно, много ли сейчас во Франции таких женщин — которые перебирают четки, поют старые гимны и обращаются с бедными странниками так, как она только что обошлась с нами. Раньше на Старой Родине было полно таких женщин. И я думаю, поэтому ее и называли „Святой Ирландией“».

БЛАГОРОДНОЕ ИСКУССТВО РОЖДЕСТВЕНСКИХ ПОДАРКОВ

Если бы дантист воткнул веточку остролиста в кепку и пошел по улицам рождественским утром, перекинув жужжащую бормашину через плечо и держа в руке щипцы, останавливаясь у домов своих друзей, чтобы бесплатно подлечить их челюсти, и при этом вовсю горланя рождественские колядки, — если бы он поступил так, повторяю я, о нем сказали бы, помимо прочего, что он празднует Рождество крайне оригинальным образом. Несомненно, к его манере проявления щедрости нашлось бы множество и других определений — определений, высказанных, например, детьми, которых он удивил своим даром экспертного лечения возле их нарядно украшенной елки. Но определение, используемое чаще всего (возможно, вовсе не из лести), звучало бы как «оригинальный». И употребление этого определения было бы в корне неверным.

Украшенный остролистом дантист вел бы себя вовсе не оригинально. Он не следовал бы подсказке собственного филантропического сердца. Он действовал бы в соответствии с традицией, особенно раздражающей традицией — зловредным и нелепым суеверением о том, что подарок должен отражать личность дарителя, а не получателя.

Теперь же я осознаю, что в пользу рождественского утреннего похода дантиста имеются веские литературные авторитеты. Сам дантист первый бы открестился от авторства этой идеи; если бы вы стали расспрашивать его, он сказал бы вам, пока ловко подгоняет коффердам в вашем рту, что заслуга принадлежит покойному Ральфу Уолдо Эмерсону.

«Эмерсон, — сказал бы дантист, затачивая кончик бора, — утверждал, что подарок не имеет смысла, если он не является подлинным выражением сущности дарителя; было бы неуместно, например, если бы поэт подарил другу дом с участком, а художник — другу бриллиантовое ожерелье. Поэт должен дарить стихотворение, а художник — картину. Отсюда закономерно следует, что священник должен дарить проповедь, а школьный учитель — жаловать своим жаждущим знаний ученикам дополнительную страницу математических задач. Это, — сказал бы дантист, — подарок, наиболее полно выражающий мою индивидуальность». И бор устремился бы к своей цели.

Ну что же, в пользу эмерсоновской теории дарения можно сказать многое. Разумеется, у нее есть преимущества в виде дешевизны и удобства. Многим поэтам куда проще подарить другу целую оду, цикл сонатов или тюк верлибра, чем коробку сигар или хотя бы одну сигару. Многим художникам куда проще усыпать рождественскую елку своих детей собственными кубистическими полотнами, чем леденцами в виде тросточек, игрушечными паровозиками, куклами и маленькими трубами. Лаввочник или производитель любого толка куда легче выберет подарки из собственного ассортимента, чем станет искать их в другом месте. Если бы пивовар, например, пожелал сделать Рождество мистера Брайана счастливым, ему было бы гораздо проще положить в чусок этого джентльмена ящик пива, а не ящик виноградного сока.

Но дешевизна и удобство — вовсе не главные причины для подобного рода дарения. Поэт, дарящий стихотворение там, где следовало бы подарить пару меховых рукавиц, или художник, дарящий картину там, где надлежало бы преподнести куклу, поступают так зачастую вопреки тому факту, что на их банковском счете хранятся тысячи долларов и живут они в квартале от универмага, посещение которого доставляет им огромное удовольствие. Они делают те подарки, которые делают, из собственного эгоизма и тщеславия. Они дарят творения собственных рук, потому что это рекламирует их талант.

Поэт знает, что его друг не скажет любопытствующим поклонникам его меховых рукавиц: «Это подарил мне Эзра Дузенбери, автор „Вавилонского блеяния“ и других лирических произведений: Смит, Паркер и Ко., 1 доллар нетто». Художник знает, что облагодетельствованная им малышка не скажет своим юным товарищам: «„Беттину“ мне подарил прославленный Гаспар Слифестайн, чьи непостижистские полотна ныне выставлены в галерее „Микроскопическая мания“ по адресу: Нью-Йорк, Пятая авеню, 249». Эти господа проявляют яростный интерес к собственному творчеству, и, преподнося в подарок свои работы, они пытаются принудить друзей разделить этот интерес и распространить его на весь мир. Они пытаются заставить друзей стать своими пресс-агентами.

Разумеется, из правила о том, что дарителю не следует преподносить собственные творения, бывают исключения. Любой человек, торгующий товарами, которые универсально восхитительны, может выражать себя в подарках сколько душе угодно, и никто его не осудит. Так что пусть ни один пивовар, изготовитель сигар или меняла из числа моих знакомых не ломает голову над тем, чтобы отыскать на рынках мира что-то подходящее к моим специфическим вкусам. Эти честные граждане могут быть столь эмерсонианцами в своих подарках, сколь им будет угодно.

Как я уже сказал, есть много доводов в пользу идеи, вдохновившей гипотетического дантиста на его рождественское зубоврачевание; многое говорит и в пользу теории «подарка, выражающего дарителя». Это удобно, это дешево, это льстит тщеславию дарителя. Во многих отношениях это прекрасно. Но эта концепция вовсе не подходит для Рождества. Она годится для празднования дня рождения Эмерсона — если только кто-нибудь знает дату этого торжества.

Видите ли, бескорыстие должно быть отличительной чертой рождественских подарков. А о бескорыстии, истинном бескорыстии, трансценденталисты знали ровно столько же, сколько знают ницшеанцы. Тот, кто действительно дарит в духе этого праздника, делает это не для того, чтобы выразить собственную индивидуальность, не для того, чтобы привлечь внимание к своему мастерству художника, поэта или изготовителя подсвечников, а чтобы осчастливить друга. Если друг вспомнит о нем, наслаждаясь подарком, тем лучше. Но главное — чтобы он этим подарком наслаждался.

Джеймс Расселл Лоуэлл изображал Основателя праздника Рождества говорящим: «Кто дарует себя в своем подарке, тот кормит троих: себя, страждущего ближнего и Меня». Но когда Лоуэлл писал это, у него не было и мыслей оправдывать поэта, который сует стихи в рождественские чулки друзей и дает швейцару на чай вилланель. Он думал о жертвенном дарении, о дарении, требующем жертвы скорее от дарителя, чем от получателя. А для поэта не составляет никакой жертвы подарить свое стихотворение или сборник стихов. Выдающаяся родственница Джеймса Расселла Лоуэлла, ныне живущая в Бостоне, знает это. Если мисс Эми Лоуэлл действительно любит вас, она подарит вам на Рождество автомобиль или одну из своих рукописей Китса, а не с автографом «Лезвия мечей и семена мака» или «Мужчины, женщины и призраки».

Мало кто из епископов похож на Марка Твена. Но жил некогда епископ, который походил на Марка Твена в одном отношении (и ни в каком другом) — он знаком многим тысячам людей, которые не знают его настоящего имени. У Марка Твена есть тысячи друзей, которые никогда не слышали о Сэмьюэле Лэнгхорне Клеменсе. И сотни тысяч детей ежегодно радуются Санта-Клаусу, не имея при этом ни малейшего представления об имени святого Николая из Бари.

И тем не менее доброжелательный Николай (который является покровителем моряков, заключенных и детей) — это тот самый благодетель человечества, чей карикатурный образ красуется в декабре на каждой витрине и на каждом углу во время сбора подаяний. Его митра выродилась в шляпу, отделанную сомнительным мехом; его расшитая риза превратилась в красный пипет. Но (если не считать тех моментов, когда он звенит в колокольчик и просит милостыню) он сохранил свою внеепископальную функцию дарителя. Святой Николай был мастером искусства дарения; и раз уж мы восприняли его столь серьезно, что превратили в Санта-Клауса, нам следует извлечь урок из его славного примера и строить наше дарение по его подобию.

Как и что дарил святой Николай? Что ж, он дарил тактично, своевременно и уместно. Был случай с ликийским вельможей, чьи три дочери голодали до смерти. Святой Николай преподнес им приданое, забросив ночью в окно кошельки с золотом. Находясь в Мирах, он раздал бедным людям всю пшеницу, что находилась на кораблях в гавани, пообещав судовладельцам, что по прибытии в порт назначения их трюмы все равно останутся полными пшеницы; так оно и вышло. Утонувшему макроку и детям, убитым каннибалом, он даровал жизнь. А невинным людям, обвиненным в государственной измене и заключенным в темницу, он даровал свободу.

Видите ли, его первым даром были деньги, вторым — жизнь, третьим — свобода. Тем самым он подал пример всему миру. Конечно, нам может быть не с руки праздновать Рождество, забрасывая деньги в окна квартир, где обитают бесприданницы. Да и жизнь со свободой не нам подносить в дар. Но нам во всяком случае под силу подражать манере дарения святого Николая: дарить тактично, своевременно и уместно. В дарах, которые преподносил святой Николай, не было ничего особенно характерного для его епископского служения. И он не переживал о том, отражают ли они его личность. Давайте же сделаем Санта-Клауса как можно более похожим на святого Николая.

Это дело выражения собственной индивидуальности через подарки в последние годы зашло в крайности. Есть люди, которые умудряются выбирать для всех друзей и родственников вещи, которые понравились бы им самим. Если они считают себя утонченными — как считают все женщины, — они дарят изысканные подарки, не принимая во внимание тот факт, что получатель может испытывать острую физическую боль от одной лишь мысли об утонченности.

Они хотят, чтобы те, кому они делают подарки, воскликнули рождественским утром: «Как в стиле миссис Слипслоп — подарить мне этот изысканный держатель для жевательной резинки из дрезденского фарфора!», вместо: «Как щедро и проницательно со стороны миссис Слипслоп подарить мне эти резиновые сапоги, банку табаку или подкожный шприц!». Но каждый ребенок и каждый взрослый хочет получить подарок, соответствующий его вкусам и привычкам; совершенно неважно, выражает ли он индивидуальность дарителя. Быть может, в глазах одаряемого это наделит дарителя новой и очаровательной личностью.

До сих пор вы относились к мистеру Блинкеру, печально известному специалисту по эффективности, без особой симпатии. Вы считали его прозаичным теоретиком, сгустком статистики. Рождественским утром вы обнаруживаете, что он преподнес вам вовсе не иллюстрированное издание «Правил устранения досуга», не комплект домашних гроссбухов и не будильник, а набор для коктейлей, бильярдный стол, ангорскую кошку или какой-то другой неэффективный предмет.

Ваше мнение о мистере Блинкерке тут же меняется к лучшему. Он обретает новую сияющую личность. Ваша учительница воскресной школы всегда демонстрировала добродетели, которые вы уважаете, но которыми не наслаждаетесь; она казалась вам лишенной магнетизма. Если она подарит вам на Рождество Библию или повесть о детской добродетели, вы напишете ей любезное благодарственное письмо (под диктовку матери), но ваша привязанность к этой достопочтенной даме существенно не возрастет. Зато если ваша учительница воскресной школы подарит вам нож Боуи, револьвер или собрание романов о Дедвуде Дике! — как внезапно откроется вам благородство натуры вашей учительницы воскресной школы!

Лифтерам, дворникам, домашней прислуге, разносчикам газет и прочим неизбежным золам мы всегда дарим нечто подобающее — деньги. И деньги эти никак не выражают индивидуальность большинства из нас. Мы — то есть широкая общественность, простой народ, толпа, средний человек, большая часть человечества со всеми нами впридачу — исполняем свой долг в этом вопросе, религиозно следуя восхитительной традиции рождественского подарка. А вот наши служащие — если позволите нам столь живописно к ним обратиться — нет. Они служат нам весь год и получают за это надлежащую плату, но в Рождество они не делают ничего живописного и необычного, что оправдывало бы наши подарки им.

По сути дела, они не поддерживают свою часть традиции. Им недостаточно просто поклониться и сказать: «Спасибо», судорожно пересчитывая деньги. Они должны романтически пировать, как это делали их предшественники, заложившие обычай, от которого они имеют выгоду. Лифтеры должны распевать вест-индские колядки под нашими окнами — особенно если наша квартира находится на двадцатом этаже. Дворник со своей семьей должен разыграть в подвале рождественскую мистерию.

Приятно представить себе дворника, облаченного в одежды пастуха или волхва, с его детьми в роли ангелов или овец, вообразить рождественское полено на дворниковском очаге и мысленно услышать доносящиеся из шахты кухонного лифта звуки песни «Птицелов и журавль» или прекрасной колядки, которая начинается так:

The shepherd upon a hill he sat;

He had on him his tabard and his hat,

His tarbox, his pipe and his flagat;

His name was called Joly Joly Wat,

For he was a gud herdes boy.

Ut hoy!

For in his pipe he made so much joy!

В некоторых местах разносчики газет и телеграфисты слабо поддерживают эту традицию, сочиняя или заказывая кому-то сочинить «обращение разносчика» и оставляя его печатные экземпляры своим клиентам. Было бы лучше, конечно, если бы они пели или декламировали эти стихи, но даже печатное обращение лучше, чем ничего. Жаль видеть, что даже эта скромная уступка традиции исчезает. В былые дни некоторые из самых выдающихся наших поэтов охотно писали такие обращения — покойный Ричард Уотсон Гилдер написал одно для разносчиков газет в Ньюарке.

А сколько есть многочисленных государственных служащих, которые нынче не получают от публики никаких особых рождественских подарков! Как изящно они могли бы добиться этого, привнесением в свои будни капли рождественской процессии! Покуда же сотрудники метрополитена отмечают золотую весну облачением в белые одежды. Пусть же в день Рождества они украсят себя сплетенными венками из остролиста и омелы и вовсю грянут хором:

God rest you, merry gentlemen!

Let nothing you dismay.

Please slip us some coin, you’ve got money to boin,

And this is Christmas day.

Мало кто из подземных путешественников смог бы противиться этому призыву.

А дворники? Как так вышло, что они остаются без вознаграждения от публики? Их предшественники, лондонские чистильщики уличной грязи пятидесятилетней давности, взимали дань с пешеходов не только в рождественскую пору, но и каждый день года. Пусть наши дворники облачатся в праздничные наряды и примут соответствующий вид, пусть они ждут рождественских подарков, но взамен покажут рождественское зрелище. Способы сделать это легко придут на ум: вполне уместно было бы раздобыть средневековые костюмы у любого театрального костюмера и развести огромные костры в таких выгодных точках, как Коламбус-серул, Таймс-сквер, Мэдисон-сквер и Юнион-сквер. На этих кострах следует зажарить кабаньи головы и повесить большие чаны с дымящимся пуншем. У прохожих, вкусивших их гостеприимства, дворники через одного из своих товарищей, одетого нищенским распределителем подаяний, должны просить золотую памятную монету. Все это еще может сбыться. Это не столь архаично, как казалась в тринадцатом году мировая война. И муниципальные рождественские елки — отличное начало.

Но возвращаясь к нашим баранам — вернее, к нашим гусям и рождественским пудингам, — важнейшее, о чем нам следует помнить при выборе рождественских подарков, это их соответствие тому человеку, для которого они предназначены. Мы можем любить книги, но давайте не чувствовать себя обязанными поддерживать нашу литературную репутацию, даря книги соседу, который жаждет получить коробку сигар или игрушку-дергунчика. У нас есть прецедент, оставленный святым Николаем, и у нас есть прецедент еще более высокий. Ибо первым великим рождественским подарком человечеству стало то, в чем человечество нуждалось больше всего и в чем всегда нуждается, — ребенок.

БУКЕТ ДЛЯ ДЖЕННИ

Насколько мне известно, ни в какой другой библиотеке, кроме моей, не отыщется книга с иллюстрациями Дженни Хэнд. Поэтому куда больше, чем изобилие веленевой бумаги и сафьяна ручной выделки, больше, чем первые издания и экземпляры из личных библиотек с громкими автографами, я ценю один плотный том, потрепанный, зачитанный и покрытый лисьими пятнами том, который был издан Григгом и Эллиотом (упокой, Господи, их души!) в Филадельфии по адресу: Северная Четвертая улица, дом девять, в 1847 году. Это поэтический сборник, но вовсе не какая-то тоненькая брошюрка, приют лирических излияний какого-нибудь начинающего барда. Пять взрослых поэтов, двое из которых — мужи весьма внушительной стати, с комфортом делят это величественное обиталище. Солидное и внушительное название книги звучит так: «Поэтические произведения Роджерса, Кэмпбелла, Дж. Монтгомери, Лэма и Кирка Уайта».

Подробное рассмотрение этого тома могло бы, на пользу читающей публике, заполнить целый выпуск любого приложения с обзором книг или, так сказать, литературного раздела, издаваемого в Америке. Но на сей раз я хотел бы написать не о достоинствах тома в целом, а об отличительной особенности моего экземпляра — его уникальном достоинстве, дающем мне право жалеть всех прочих библиофилов, которые ныне радуются наличию этого славного издательского знака Григга и Эллиота. Я имею в виду иллюстрации Дженни Хэнд.

Господа Григг и Эллиот иллюстрировали в меру своих способностей каждый экземпляр этого труда. Они иллюстрировали его тем, что они, несомненно, называли «элегантными стальными гравюрами». Эти стальные гравюры и впрямь «элегантны», а также «уместны», а также «целомудренны». Снимите с полки ваш экземпляр «Поэтических произведений и т. д.» и вы обнаружите на странице девяносто четыре изображение «Утра среди Альп», нарисованное, как гласит подпись, Т. Доути и выгравированное Джорджем В. Хэтчем. Солнце восходит почти так, как мог бы поставить сцену мистер Беласко, а на прелестном маленьком пруду на переднем плане плавают три тех самых знаменитых альпийских ранних птаха, известных как лебеди. Эта картинка призвана сопровождать стихотворение Самюэля Роджерса «Альпы на рассвете», строки из которого я могу напомнить вам, сказав, что они начинаются так: «Лучи солнца полосуют лазурное небо». Художники не задумывали эту картину альпийской по характеру, но она милая, очень гармонирующая с текстом.

Кроме того, великодушные господа Григг и Эллиот, будучи глубоко растроганы теми строками затейника Кирка Уайта, которые начинаются со слов: «Зри мальчика-пастуха, что бредет к дому, завершив дневной труд... Своим путем, густо заросшим травой, бредет он неровной поступью; то вдруг бежит, то внезапно останавливается с пустым выражением лица и срывает остро пахнущую травинку», — будучи глубоко растроганы, повторяю я, этими строками, они решили снабдить их дополнительным украшением. Для этого они поручили некоему О. Пелтону выгравировать на стали картину, первоначально «нарисованную Кристаллом» (по принципу «написано Рафаэлем»). На ней изображен пухлый юноша с тем самым пустым выражением лица, воспетым поэтом, стоящий на склоне Везувия со спелой лопатой на плече и корзиной картошки в левой руке. В своей сенсационной журналистской манере господа Григг и Эллиот снабдили эту картинку подписью «Пастушок», и стихотворение оказалось проиллюстрировано.

Но хотя вы, будучи достойным обладателем этого тома, получите удовольствие от этих всецело восхитительных гравюр, вы напрасно будете листать свой экземпляр в поисках проявлений гения Дженни Хэнд. Иллюстраций авторства Дженни Хэнд ровно две, и обнаружить их можно лишь в моем экземпляре.

Одно из преимуществ иллюстрирования книги стальными гравюрами заключается в том, что это неизбежно влечет за собой наличие чистых страниц. Когда стальная гравюра занимает одну сторону листа, на обороте может не быть вообще ничего печатного.

На обороте, как я уже сказал, может не быть ничего напечатано. Но на обороте можно рисовать или писать все что угодно. В этом мы и видим истоки занимательной практики экстраиллюстрации. Для жадного карандаша Дженни Хэнд эти девственно белые страницы, оазисы среди страниц сухого стиха, представляли неотразимые возможности. И моя библиотека от этого только богаче.

Эта книга никогда не принадлежала Дженни Хэнд — разве что в той мере, в какой любая вещь принадлежит тому, кто делает ее красивее, интереснее и полезнее. Книга принадлежала сестре Дженни, Эстер. На форзаце написано: «Мисс Э. К. Хэнд от К. Ф. К. с наилучшими пожеланиями». Очевидно, что инициалы Э. К. означают Эстер Конвей. Очевидно также, что сама Эстер не рисовала картинок в прекрасном томе поэзии (с золотым тиснением по всей обложке), который преподнес ей влюбленный и обладающий хорошим вкусом мистер К. Ф. К. Эту восхитительную работу проделала младшая сестра Эстер, которой в 1847 году было, пожалуй, лет тринадцать, и которую должны были звать — и она, вероятно, звалась — Дженни. К. Ф. К. означает Чарльз Фрэнсис Куигли. Это не случайная догадка, а вполне логичное умозаключение, сделанное на основе портрета этого джентльмена, нарисованного Дженни, которая хорошо его знала.

В один из летних дней 1847 года Дженни впервые принялась за улучшение «Поэтических произведений Роджерса, Кэмпбелла, Дж. Монтгомери, Лэма и Кирка Уайта». В три часа дня Дженни гуляла на улице, держа крыльцо и калитку в поле зрения, ибо она знала: Эстер не зря надела жемчужное ожерелье вместе с синим кушаком и потратила три четверти часа на прическу. Подозрения Дженни оправдались, а бдительность была вознаграждена. В четыре часа калитка щелкнула, и гравийная дорожка зазвучала под мужской поступью. Чарли Куигли в высоком стоячем воротнике, цветастом жилете, длинном черном пальто, узких синих брюках и высоком шелковом цилиндре пришел навестить Эстер. И он принес подарок. Коробку конфет? Если так, то Дженни, как послушная сестра, поможет развлекать гостью. Ей стоит подождать — Эстер как раз разворачивала подарок. Нет, это была не коробка конфет — это была книга. И даже не роман, а поэтический сборник, подумать только! Ну как этот Чарли Куигли мог быть таким глупым?

Что ж, Дженни на какое-то время потеряла интерес к Чарли и его подарку. Она покатала свой обруч и поиграла со щенком, пока Эстер с Чарли сидели на крыльце и разглядывали глупую книгу. Когда Дженни ближе к закату поднялась на крыльцо, они уже ушли в гостиную. Они оставили книгу раскрытой лицом вниз на скамье, открытой на «Песне» Томаса Кэмпбелла, которая начинается со слов: «О, как трудно найти ту единственную, что создана по нашему вкусу», — причем некоторые строки Чарли озорно подчеркнул.

Дженни полистала страницы книги, но нашла в них мало интересного. В конце концов, однако, она наткнулась на «Утро в Альпах» с его пустой и манящей оборотной стороной. Среди игральных бабок в ее кармане нашелся обломок карандаша, и вскоре этот карандаш принялся за свое предначертанное дело — запечатлеть событие того полудня ради моего просвещения спустя добрых шесть десятков лет.

Дженни нарисовала вид сбоку на широкие каменные ступени, добавив немного перил и греческих колонн. Она нарисовала дерево робинию, и, зная, что в нем есть гнездо малиновки, наметила контуры двух маленьких птичек на фоне неба. Она нарисовала Эстер, величественную в своих кринолинах, с ожерельем, локонами и синим поясом — нет, не синим, а в зеленую клетку, и ткань была атласной, ибо, клянусь, в этой самой книге есть выцветший лоскуток, сентиментально отрезанный и вложенный туда самой Эстер! Почему Эстер так дорожила этим кусочком пояса? Был ли это действительно знаменательный день? Был ли это тот самый пояс, который охватывал черный суконный рукав Чарли, когда Эстер согласилась стать миссис Куигли? И поженились ли они, и отпускали ли друзья Чарли плоские шутки по поводу того, что он добился руки Хэнд?

И происходило ли все это в то время, как артистичная Дженни была занята на крыльце? Возможно. Вероятно. Но автора этого серьезного эссе по искусствоведению подобные догадки не касаются. Возвращаясь к описанию рисунка — далее Дженни нарисовала прославленного Чарльза Фрэнсиса Куигли. Но теперь ее карандаш был обмакнут в мягкий раствор яда — боюсь, он попал туда, когда она задумчиво зажала кончик карандаша между своими маленькими губками. Ибо те же самые губки жаждали шоколада, а шоколад оказался всего лишь поэзией. Поэтому она пожертвовала реализмом ради сатиры и превратила Чарли (на самом деле очень милого парня, который ей очень понравился в последующие годы) в некое подобие щеголя. Она сделала крой его сюртука слишком вызывающим, волосы слишком кудрявыми, усы слишком явно навощенными. Она намеренно придала его взгляду сентиментальное выражение; она насмешливо улыбалась, когда прорисовывала его рукав.

А затем она придала своему рисунку венец очарования — она добавила «автопортрет». Она нарисовала маленькое кедровое деревце, стоявшее сбоку от крыльца, и нарисовала саму себя, стоящую на коленях рядом с ним — видящую, но невидимую для увлеченных друг другом Эстер и Чарли. Далеко не стыдясь этого акта сестринского шпионажа, она гордилась им и вложила все свое искусство в задачу его увековечения.

Так что в моей книге робиния навсегда осталась в листве, а две маленькие птички всегда застыли на фоне летнего неба. И всегда Чарли, держа шляпу в руке, преподносит сияющей Эстер «Поэтические произведения Роджерса, Кэмпбелла, Дж. Монтгомери, Лэмба и Кирка Уайта». И всегда маленькая художница с длинными локонами, спадающими на белое платьице, смеется над влюбленными из-за своего кедра.

Свет уже мерк, но Дженни нашла еще одну пустую страницу — ту, что предшествовала разделу, посвященному стихам Кирка Уайта. Ужин будет готов минут через пятнадцать, поэтому она принялась за рисунок посложнее, чем простой эпизод, который только что изобразила. Для своей сцены она выбрала школу верховой езды Райли, где они с Эстер проводили каждое утро среды. Вот Эстер, сидящая с важностью, подобающей ее восемнадцати годам, на самой смирной кляче. А вот Дженни в своем привлекательном костюме для верховой езды, опасно балансирующая на своем бешено скачущем коне. С восторженным карандашом Дженни изобразила свою собственную храбрую беззаботность и робость Эстер. Как крепко Эстер сжимает поводья своего кроткого зверя, как испугано ее лицо, когда она смотрит на свою дерзкую и невозмутимую младшую сестру!

Интересно, проливали ли Куигли и Хэнды слезы над «Жизнеописанием Генри Кирка Уайта» мистера Саути? Знали ли они Фрэнсиса Бутта из Бостона, молодого американского джентльмена, который, как сообщает нам мистер Саути, установил мемориальную доску в память о Генри в церкви Всех Святых в Кембридже? Были ли они тронуты «Тюремными забавами» Джеймса Монтгомери, написанными во время девятимесячного заключения в Йоркском замке в 1795 и 1796 годах? Мистер Монтгомери говорит нам в предисловии: «они были отражением меланхоличных чувств — горячими излияниями кровоточащего сердца». Читали ли они «Гертруду из Вайоминга», «Теодорика; домашнюю сказку» и «Удовольствия надежды»?

Читали ли они мемуары, предваряющие различные подборки? Если да, то надеюсь, они нашли их такими же восхитительными, как и я. Есть неисчерпаемо увлекательные «Мемуары Чарльза Лэмба», в которых анонимный критик пользуется случаем, чтобы сурово упрекнуть поэтов Озерной школы, или «озерников», как он их называет. «Тысячи песен наших поэтов прошлого, — говорит он нам, — звучат на всех языках вместе с мелодиями Мура. Но кто учит или повторяет громоздкие стихи Вордсворта, для понимания которых требуется посвящение от самого автора?» Позже этот джентльмен имеет случай упомянуть «другую школу поэзии», которая «возникла в противовес школе озерников». «Их таланты, — пишет он, — перед всем миром. К этой новой школе принадлежали покойный поэт Шелли, чьи высокие способности бесспорны; Китс, также ныне покойный; и Ли Хант». Китс, также ныне покойный! Какую кашу ел автор этих мемуаров?

Что ж, меня не заботит тот жалкий писака, который редактировал эту книгу и писал мемуары. Надеюсь, господа Григг и Эллиот хорошо ему заплатили. А что касается Чарли, Эстер, Дженни и малиновок на робинии — ну, Чарли Куигли стал прахом, его добрый меч заржавел, и его душа, надеюсь, со святыми. Надеюсь, Эстер вышла за него замуж. Я рад, что он принес ей «Поэтические произведения Роджерса, Кэмпбелла, Дж. Монтгомери, Лэмба и Кирка Уайта», даже если Дженни была разочарована. Ибо если бы она сделала свои рисунки на крышке коробки из-под конфет, их бы сейчас не было в моей библиотеке.

НЕЭФФЕКТИВНАЯ БИБЛИОТЕКА

Есть молодые джентльмены, чье удовольствие — поучать своих женатых, состоявшихся и почтенных друзей, как формировать библиотеки. Обычно эти молодые люди носят очки в черепаховой оправе, а молоко их альма-матер еще не обсохло на их губах. Они вглядываются в ваши нагруженные полки и говорят: «Лучше иметь одну хорошую книгу, чем дюжину плохих. Из любого классического произведения у вас должно быть окончательное издание — не обязательно редкий оттиск или что-то в изысканном переплете, а самое современное и полное издание. Лучше иметь одну хорошую антологию, чем полку третьесортных поэтов. Пройдитесь по своим полкам и выбросьте весь хлам; покупайте собрания классиков, по одному тому за раз, и таким образом вы постепенно создадите полезную и по-настоящему репрезентативную библиотеку, нечто уместное и связное».

Когда молодой джентльмен говорит с вами в таком духе, единственное, что нужно сделать, — это мягко отвести его от книжных полок, усадить в удобный уголок и заставить поговорить с вами о хоккее, социализме или каком-нибудь другом из его мальчишеских увлечений. Он абсолютно ничего не знает о библиотеках. Вероятно, он живет в тени арки Вашингтона, а его собственная библиотека — на комоде — состоит из «Жизни генерала Улисса С. Гранта» с надписью «Дорогому Тедди от тети Мэг, Рождество 1916 года» и экземпляра «Новой республики» за прошлый август, содержащего письмо, в котором он возражал против редакционной статьи о связи между прагматизмом и второй теорией Фрейда о полуподсознательном. Завтра он продаст генерала Гранта букинисту за пятнадцать центов и тем самым уменьшит свою библиотеку наполовину. Какое право он имеет указывать вам, какие книги хранить, а какие уничтожить?

Конечно, было бы не так плохо, если бы этот бред о библиотеке ограничивался только такими молодыми людьми, как тот, о ком я упомянул. Но беда в том, что есть люди с достатком и репутацией интеллектуалов, которые на самом деле претворяют в жизнь те порочные теории, которые он выдвигает, которые намеренно «выстраивают библиотеки», вместо того чтобы окружать себя книгами, которые им нравятся. Против этой пагубной ереси обязан протестовать каждый честный библиофил.

Нам не стоит тратить слова на покупателя «подписных изданий» и многотомных коллекций «Королей и королев нео-кимрийского реализма и романтики» и «Вселенской библиотеки сверхнеобычной фантастики» в сорока восьми томах, пятнадцать долларов сразу и пять долларов в месяц, пока покупателя не призовут в Лучший мир. Либо этим людям нужны книги просто как мебель для полок, либо они жертвы алчных книжных агентов, и заслуживают скорее слезы сочувствия, чем упрека. Наша забота, забота тех, кто принимает близко к сердцу доброе имя печатной литературы и свободу отдельного домовладельца с литературными вкусами, — это человек, который высокообразован, имеет счет у книготорговца и злоупотребляет своим талантом и привилегией, «эффективно» выстраивая библиотеку.

Когда эффективность ограничивалась офисом и фабрикой, это было еще куда ни шло. Когда она (отвратительная тварь, что она есть!) взобралась на ножку стола и начала проповедовать нам о нашей еде, непристойно лепеча о протеидах и углеводах, мы почувствовали, что предел терпения достигнут. Но как только мы сгоняем эффективность с обеденного стола, она выскакивает в библиотеке. И этого терпеть нельзя. Эффективность нужно сорвать с книжных полок — любезно, конечно, но решительно — и посадить в корзину с крышкой в ожидании фургона, который отвезет ее в утиль Общества по предотвращению жестокого обращения с животными.

За исключением эффективной семьи, что может быть менее интересным, чем эффективная библиотека? Подумайте об однообразии — в каждом кабинете в блоке домов есть «Оксфордский словарь», «Тезаурус Роже», «Собрание эссе Гамильтона Райта Мэби» и подобные справочные работы, а также несколько стандартных художественных произведений, таких как «Ваши Соединенные Штаты» Арнольда Беннета и «Пятидесятница бедствия» Оуэна Уистера! В таких библиотеках невозможны никакие приключения среди книг. Действительно, эффективность в библиотеке вскоре свела бы ее, при логическом развитии, к коллекции антологий и справочников, и, возможно, к таким практическим шуткам, как «Пятифутовая полка» экс-президента Элиота.

Один сторонник эффективной библиотеки, очкастый молодой джентльмен того типа, что уже был описан, однажды занимался какой-то низменной литературной задачей — кажется, это называлось рецензированием книг, — будучи гостем в моем доме. Том, критику которого он писал, касался эксперимента с единым налогом в Новой Зеландии, и поэтому он хотел включить в свой обзор цитату из «Жизни Бенвенуто Челлини». Он не нашел «Жизни Бенвенуто Челлини» на моих полках и поэтому упрекнул меня, сделав мою библиотеку объектом своего незрелого неодобрения.

Я вразумлял его. Он читал Бенвенуто, сказал я, и Бенвенуто ждет его в публичной библиотеке, если он желает возобновить знакомство с ним. Здесь, сказал я, много томов биографий и автобиографий вместо того одного, о котором вы плачете. Вот книга под названием «Жизнь и труды Генри У. Грейди, его речи, сочинения и т. д., являющаяся дополнением к графическому очерку его жизни, сборником его самых замечательных речей и таких его сочинений, которые лучше всего иллюстрируют его характер и показывают удивительный блеск его интеллекта, а также таких писем, речей и газетных статей в связи с его жизнью и смертью, которые будут представлять общий интерес». Вот, сказал я, «Полковник Томас Блад, похититель короны» Уилбура Кортеса Эбботта, весьма занимательная книга. Вот, продолжал я, в качестве предисловия к этому сборнику «Эссе в прозе и стихах Дж. Кларенса Мангана» — просветительское биографическое эссе мистера К. П. Михана, вместе с «Френологическим описанием головы Мангана» мистера Дж. Уилсона и «Собственным рецептом поэта по приготовлению дегтярной воды». Вот...

Но мой друг грубо прервал мои благонамеренные замечания и отправился на поиски Челлини на юго-западный угол Пятой авеню и Сорок второй улицы, где нашел библиотеку, более подходящую для его эффективных вкусов. В этом он был совершенно прав. Публичные библиотеки должны быть эффективными. Это места, куда вы идете, чтобы получить полезную, но неинтересную информацию. Но нет больше причин для того, чтобы ваша собственная библиотека напоминала публичную, чем для того, чтобы ваш кабинет напоминал офис, или чтобы ваша столовая напоминала автомат-закусочную, или чтобы на двери каждой спальни в вашем доме висела печатная инструкция позвонить дважды, чтобы жена принесла вам горячую воду, и трижды — для чистого воротничка.

Главная добродетель успешной частной библиотеки — это неэффективность. В качестве примера, близкого к идеалу, в качестве модели для домовладельцев, которым выделили шкаф или сейф для хранения книг, я почтительно представляю свою собственную библиотеку. И чтобы сияние ее неэффективности было как можно более пронзительным, я хочу, чтобы мою библиотеку рассматривали в сравнении с ее эффективными соперниками.

Давайте поэтому предположим, что очкастый молодой джентльмен, уже несколько раз воспетый в этом трактате, не поумнев, женился и, возможно, тем самым приобрел достаточный достаток, чтобы оправдать создание библиотеки. Давайте начнем наш обзор его книг с полок поэзии. Где есть хорошая основа для сравнения? Ах, вот она — вот Мильтон в эффективной библиотеке, и вот этот длиннобородый старик снова найден в моей собственной! Возможно ли какое-либо сравнение между этими томами? Стал бы хоть один настоящий библиофил хоть на мгновение колебаться в выборе между ними? Эффективный Мильтон — это высокий, мрачный на вид том с длинным биографическим предисловием человека, который был поэтом, прежде чем стал профессором колледжа, предисловием, которое доказывает, что Мильтон никогда не слеп, жил в Уэльсе, а не в Англии, имел только одну дочь и не знал латыни. Внизу каждой страницы — густая россыпь примечаний, сообщающих ненужную информацию. Есть приложение с вариантами чтений и исчерпывающая, монументальная библиография.