«Еврейская литература и другие эссе»

В Германии в то время еврейский миннезингер и странствующий менестрель Зюскинд фон Тримберг ходил по стране, из замка в замок, с гильдией поэтов; в то время как Сантоб ди Каррион, еврейский трубадур, осмелился давать советы и моральные уроки кастильскому королю Дону Педро перед его собранным народом. Столетие спустя другой еврей, Самсон Пние из Страсбурга, оказал помощь двум немецким поэтам, работавшим над продолжением «Парцифаля». Историки немецкой литературы не уделили достаточного внимания вкладу евреев, как бы сильно они ни были угнетены и преследуемы, в создание национальных эпосов и рыцарских романов с тринадцатого по пятнадцатый век. Немецкие евреи, будучи более усердными читателями поэтов, чем принято считать, были хорошо знакомы с направлением средневековой поэзии, и этой близости был обязан своим возникновением и развитием новый отдел еврейской литературы. Говорят, что еврейская версия Артуровского цикла была сделана еще в тринадцатом веке, и в конце этого периода мы наталкиваемся на эпические поэмы о библейских персонажах, сочиненные в метре «Нибелунгов», в подражание старонемецкому легендарному фольклору и национальной поэзии.

Если немецкие евреи находили сердце для литературных интересов, можно предположить как само собой разумеющееся, что испанские и провансальские евреи участвовали в развитии своих соответствующих национальных литератур и в поэзии трубадуров. В этих странах также новый вкус к популярной литературе, особенно в форме басен, использовался для моральных целей. Еврей Берахья бен Натронай был предшественником Марии Французской, знаменитой французской баснописицы, и Лафонтен и Лессинг обязаны ему частью своего материала. Как и в случае с аристотелевской философией и греческой и арабской медицинской наукой, евреи взяли на себя роль посредников в передаче басен. Индийские басни достигли своего арабского облика либо напрямую, либо через персидский и греческий языки; оттуда они перешли в еврейские и латинские переводы и через эти последние формы стали собственностью европейских языков. Например, еврейский перевод старых санскритских басен о лисе был тем, который принес наибольшую пользу в литературной эволюции. Переводчику басен о лисе приписывают также перевод романа «Семь мудрецов» под названием «Мишле Сандабар». Эти два труда дали толчок большой серии в западной литературе, и представляется вполне вероятным, что первое знакомство Европы с ними датируется их еврейским переводом.

В арабской поэзии также многие евреи заслуженно достигли знаменитости. Авраам ибн Сахль завоевал такую известность, что арабы, известные своей скупостью, давали десять золотых монет за одну из его песен. Другие поэты дошли до нас по именам, а Иосиф Эзоби, которого Рейхлин называет Judæorum poeta dulcissimus, зашел так далеко, что превозносил арабскую поэзию выше еврейской. Он был первым, кто произнес изречение, знаменитое в повторении Бюффона: «Стиль — это сам человек». Прованс, страна песен, породил Калонимоса бен Калонимоса (Маэстро Кало), известного своим единоверцам не только как поэт, но и как ученый, чьи еврейские переводы с арабского являются важнейшими трудами по философии, медицине и математике. Как Анатоли работал при императоре Фридрихе II, так и Калонимос был привязан к Роберту Неаполитанскому, покровителю еврейских ученых. В одно время с испанским и немецким менестрелем в Риме процветал Иммануэль бен Соломон, друг Данте, после смерти которого он написал итальянский сонет, и чья «Божественная комедия» вдохновила часть его поэтических произведений, также описывающих посещение рая и ада.

С усердным культивированием романтической поэзии, которая постепенно вытесняла место моральных романов и повестей, росло значение восточных легенд и традиций, столь богатых литературными намеками. Это подтверждается использованием еврейского перевода индийских басен, упомянутого ранее, и знаменитого сборника рассказов Disciplina clericalis крещеного еврея Петра Альфонси. Евреи, естественно, привнесли многие свои собственные своеобразные традиции, и этим можно объяснить присутствие сказок из Талмуда и Мидраша в наших современных книгах сказок.

Необходимо еще раз отметить, что евреи, в свою очередь, поддались влиянию иностранных литератур. Иммануэль Роми, например, в своих лучших проявлениях является представителем провансальского стихосложения и схоластической философии, в то время как его промахи свидетельствуют о самодовольстве и легкомыслии, характерных для того времени. Иегуда Романо, один из его современников, как говорят, был учителем короля Неаполя. Он был первым евреем, достигшим критической оценки причуд схоластики, но его право на упоминание основывается на его переводах с латыни.

Как евреи помогали при рождении арабской, французской и немецкой литературы, так они имеют долю в началах испанской литературы. Евреям следует приписать первую «Хронику Сида», роман «Comte Lyonnais, Palanus», первый сборник рассказов, первые шахматные поэмы и первые песни трубадуров. Опять же, старейшая коллекция последних в «cancionera» была сделана евреем Хуаном Альфонсо де Баэной.

Даже далекая Персия имеет доказательства еврейских способностей и энергии в те дни. Один еврей сочинил эпос на библейскую тему на персидском языке, другой перевел Псалмы на народный язык.

Самым выдающимся еврейским представителем философии в этот век напряженного интереса к метафизическим спекуляциям и спорам был Леви бен Герсон (Леон ди Баннолас), теолог, ученый, врач и астроном. Один из его предков, Герсон бен Соломон, написал труд, типичный для состояния естественных наук в его дни. Главный труд Леви бен Герсона стал знаменит не только среди евреев. О нем с похвалой отзывались Пико делла Мирандола, Рейхлин, Кеплер и другие христианские мыслители. Он был изобретателем астрономического инструмента, описание которого было переведено на латынь по прямому приказу папы Климента VI и тщательно изучено Кеплером. Кроме того, Леви бен Герсон был автором арифметического труда. В те дни, фактически до семнадцатого века, существовала лишь слабая разделительная линия между астрономией и математикой, как между медициной и естественной историей. Иоанн Севильский был выдающимся математиком, составителем практической арифметики, первым, кто упомянул десятичные дроби, которые, возможно, могли быть его изобретением, и в Зогаре, учебнике средневекового еврейского мистицизма, который появился за столетия до времени Коперника, причиной смены дня и ночи указано вращение земли вокруг своей оси.

В этот великий переводческий период едва ли одна отрасль человеческой науки избежала умственной алчности евреев. Они сочли достойными перевода такие эссе, как «Правила подковки и ухода за лошадьми в королевских конюшнях» и «Искусство резьбы и подачи на княжеских столах». Переводы трудов по схоластике теперь заняли место рядом с переводами греческих и арабских философов, а к переводам с арабского на иврит добавились переводы с латыни и на латынь, или даже на народный язык, где бы ни развивались литературные формы. Смелое утверждение может быть подтверждено тем, что ни один выдающийся труд древней науки не остался непереведенным. С другой стороны, трудно предположить, какова была бы судьба этих сокровищ древности без еврейского посредничества. Несомненно, важным фактором в этой работе было поощрение, оказанное еврейским ученым просвещенными правителями, такими как император Фридрих II, Карл и Роберт Анжуйские, Хайме I Арагонский и Альфонсо X Кастильский, а также папами и частными покровителями науки. Было упомянуто о еврейском вкладе в работу медицинских школ Монпелье и Салерно. При Хайме I христианские и еврейские ученые Барселоны гармонично работали вместе, чтобы продвигать дело цивилизации и культуры в своей родной стране. Первым, кто использовал каталанский диалект в литературных целях, был еврей Иегуда бен Аструк, и при Альфонсо (X) Мудром евреи снова достигли известности в любимой науке короля — астрономии. Альфонсинские таблицы были главным образом работой Исаака ибн Сида, толедского хазана (кантора). В целом, результаты, достигнутые еврейской наукой при дворе Альфонсо, были чрезвычайно важны, сыграв значительную роль в установлении в эпоху Тихо Браге и Кеплера фундаментальных принципов астрономии и правильного взгляда на орбиты небесных тел. Равной наводящей силой характеризуются еврейские исследования в математике, науке, в которую, поднявшись над уровнем посредников и переводчиков, евреи внесли оригинальный вклад, первым из которых является «Основание Вселенной» Исаака Израиля. Основывая свои наблюдения на утверждении Маймонида и Авраама бен Хии о сферичности земли, Израиль показал, что небесные тела, по-видимому, не занимают того места, в котором они казались бы наблюдателю в центре земли, и что эти две позиции различаются на определенный угол, известный с тех пор как параллакс в терминологии науки. Иуде Хакогену, ученому, состоявшему в переписке с Альфонсо Мудрым, приписывается расположение звезд в сорок восемь созвездий, а другому еврею, Эстори Хафарчи, мы обязаны первым топографическим описанием Палестины, куда он эмигрировал, когда евреи были изгнаны из Франции Филиппом Красивым.

Тем временем положение евреев, рассматриваемое извне и изнутри, стало самым жалким. Каббала заманила в свой очарованный круг сильнейшие еврейские умы. Научные стремления казались полностью угасшими. Даже изучение Талмуда отказывалось от простых, неискаженных методов интерпретации и принимало буквоедскую диалектику северофранцузской школы. Синагогальная поэзия угасала, и общая культура не находила приверженцев среди евреев. Лишь изредка религиозные диспуты между евреями и христианами побуждали некоторых из них искать знакомства со светскими отраслями знаний. В четырнадцатом веке Хасдай Крескас был единственным философом с оригинальной системой, которая в своих аргументах о свободе воли и природе Бога предвосхитила взгляды того, кто был больше его самого, но у которого была иная цель. Тот более поздний и великий философ, которому мир обязан евангелием современной жизни, был также евреем, потомком испано-еврейских беглецов. Его имя — Барух Спиноза.

Как бы ни были печальны их судьбы, литература евреев никогда полностью не избегала рассмотрения тем общего интереса. Это получает любопытное подтверждение в повторном введении своеобразных взглядов Соломона Габироля в еврейскую религиозную философию через христианскую схоластику, как она была сформулирована, в частности, Фомой Аквинским, Doctor angelicus.

Возрождение и гуманистическое движение также обнаруживают еврейские влияния в действии. Дух свободы, витающий на земле, прошел через залы Израиля, расчищая путь, по которому отныне должны были идти люди. Опять же, ученые были вынуждены прибегать к услугам евреев, хранителей библейской древности. Изобретение печатного станка послужило чудесным стимулом для развития еврейской литературы. Первыми продуктами новой машины были еврейские труды, изданные в Италии и Испании. Среди поборников Возрождения и одним из самых тщательных исследователей религиозно-философских систем был Элиа дель Медиго, друг Пико делла Мирандола и судья, выбранный враждующими фракциями в Падуанском университете. Иоганн Рейхлин, глава гуманистов, обучался ивриту у Обадии Сфорно, ученого глубоких познаний, который посвятил свой «Комментарий к Екклесиасту» Генриху II Французскому. Авраам де Бальмес был преподавателем в университетах Падуи и Салерно и придворным врачом кардинала Доменико Гримани. Каббала была сделана доступной героям Возрождения Иохананом Алеманно из Мантуи, и есть пафос в той настойчивости, с которой Рейхлин умоляет Якова Марголеса, раввина Нюрнберга, прислать ему каббалистические труды в дополнение к тем, что у него уже есть. Услуги Рейхлина евреям — его защита их от нападок обскурантов — являются общеизвестным фактом. Среди учителей гуманистов, открывших им сокровища библейской литературы, самым выдающимся был Элиа Левита, который через своих учеников Себастьяна Мюнстера и Павла Фагиуса ввел изучение иврита в Германии. Его можно считать истинным гуманистом, подлинным представителем Возрождения. Его еврейскими сотрудниками были Иегуда Абрабанель (Лео Еврей), чей главный труд «Dialoghi di Amore» был изложением неоплатонизма, распространенного тогда в Италии; Яков Мантино, врач папы Павла III; Бонет ди Латтес, известный как писатель по астрономическим вопросам и изобретатель астрономического инструмента; и ряд других.

В то время как в Италии испано-еврейские изгнанники влились в движение Возрождения, большое их число, искавшее убежища в Португалии, обратило свое внимание главным образом на астрономические исследования и на путешествия, открытия и приключения, национальные предприятия их покровителей. Жуан II нанимал евреев в исследованиях, направленных на то, чтобы сделать достаточно безопасными плавания по бездорожным морям под неизвестным небом для открытия долго и страстно искомых путей в далекие страны. В его комиссии, отвечавшей за создание инструмента для точного определения курса судна, немецкому рыцарю Мартину Бехайму помогали евреи — астрономы, метафизики и врачи — главными из которых были Иосиф Весиньо, отличившийся своим участием в проектировании искусственного глобуса, и Педро ди Карвальо, навигатор, чье право на похвалу основывается на его улучшении «Astrologium» Лейба, а на порицание — на его пособничестве королю, когда тот отказал в просьбе смелого генуэзца Колумба снарядить эскадру для открытия совершенно неизвестных земель. Но когда планы Колумба нашли долго откладывавшуюся реализацию в Испании, еврейский юноша Луис де Торрес отправился в путь среди девяноста искателей приключений, сопровождавших его. Васко да Гаме также помогал в его поиске водного пути в Индию еврей, лоцман Гаспар, тот самый, который позже записал научные результаты путешествия, и два еврея были отправлены исследовать побережья Красного моря и остров Ормуз в Персидском заливе. Опять же, планы Васко да Гамы были частично составлены при ценной помощи еврея, глубокого ученого Авраама Закуто, некоторое время профессора астрономии в Университете Саламанки, а после изгнания евреев из Испании — астронома и хронографа Мануэля Великого Португальского. Именно он посоветовал королю отправить экспедицию да Гамы, и с самого начала исследователь поддерживался его советами и научными знаниями.

Заслуженные достижения, все они, но они не защитили евреев от надвигающегося изгнания. Изгнанники нашли убежища в Италии и Голландии, и в каждой стране они сразу же включились в доминирующее интеллектуальное движение. Врач Авраам Порталеоне отличился на поприще антикварных исследований; другой, Давид д'Асколи, написал защиту евреев; а третий, Давид де Помис, защиту еврейских врачей. Самым знаменитым был Аматус Лузитанус, одно из важных открытий которого, как говорят, приблизило его к открытию кровообращения. До того, как изгнание евреев из Испании вступило в силу, Антонио ди Моро, еврейский разносчик из Кордовы, процветал как последний из испанских трубадуров, а Родриго да Кота, неохристианин из Севильи, как первый из испанских драматургов, предполагаемый автор «Селестины», одного из самых знаменитых старых испанских драматических произведений.

Изгнанные, под видом марранов и под гостеприимным кровом своих новых домов, не могли быть изгнаны из литературной Испании, даже в ее новейших направлениях. Действительно, долгое время испанская и итальянская литературы вступали в контакт друг с другом только посредством евреев. Не прошло и полувека после изгнания евреев из Португалии и их поселения в Италии, как еврей Соломон Уске сделал испанский перевод Петрарки (1567), посвященный Алессандро Фарнезе, герцогу Пармскому, и написал итальянские оды, посвященные кардиналу Борромео.

На зените Возрождения евреи завоевали известность как итальянские поэты и проделали доблестную работу в качестве переводчиков с латыни на иврит и итальянский. В более поздние дни движения, в период Реформации, выдающиеся христианские ученые изучали иврит под еврейским руководством и дали ему место в учебной программе университетов. Лютер сам подчинился раввинскому руководству в своих библейских исследованиях.

Испанские изгнанники в огромном количестве устремились в Турцию, где быстро возникали многочисленные новые общины. Там же, в Константинополе и других местах, евреи, такие как Элия Мизрахи и Элия Капсали, первыми занялись научными исследованиями.

Мы подошли к временам глубочайшего бедствия для иудаизма. И все же перед лицом непрекращающихся притеснений евреи завоевывали почетные места в качестве дипломатов, хранителей и защитников важных интересов при королевских дворах. С самых ранних периодов своей истории евреи проявляли особый талант к дипломатическому искусству. В арабо-испанский период они оказывали огромное политическое влияние на мусульманских халифов. Династии Фатимидов и Омейядов нанимали еврейских представителей и министров; например, Самуил ибн Нагрела был великим визирем халифа Гранады. Христианские государи также ценили их услуги: как известно, Карл Великий отправил еврейского посла к Харуну ар-Рашиду; папа Александр III назначил Иехиэля бен Авраама министром финансов; а еще в XV веке мудрый государственный деятель Исаак Абрабанель был министром у португальского короля Афонсу V и, что удивительно, в течение восьми лет — у Фердинанда и Изабеллы Испанских. В то время еврейская литература обрела покровителя в лице Иосифа Наси, герцога Наксосского, которого, как говорят, султан Селим II хотел короновать королем Кипра. Его соперником был Соломон Ашкенази, турецкий посол в Венецианской республике, оказавший решающее влияние на выборы польского короля. И это далеко не полный список еврейских дипломатов и министров.

К сожалению, Каббала, чьи чары сковывали даже самые энергичные еврейские умы, была ведущим интеллектуальным течением тех печальных дней, а царившие бедствия лишь делали ее притягательность более неотразимой. Но в руках таких людей, как Авраам Эррера, повлиявший на Бенедикта Спинозу, даже каббалистические штудии наполнялись научным духом и связывались с неоплатонической философией.

Упоминание Спинозы наводит на мысли о Голландии, где евреев приняли радушно, и вскоре после прибытия они проявили интерес к модным философским исканиям. Лучшим показателем их положения в Голландии служит видная роль Манассии бен Исраэля в политике и литературных начинаниях Амстердама, а также его переговоры с Оливером Кромвелем. Мы можем простить ему гордость, с которой он говорил: «Я пользовался дружбой мудрейших и лучших людей Европы». Уриэль Акоста и Барух Спиноза, хотя и были детьми амстердамского Юденгассе, оставались пламенными патриотами.

Последним великим испанским поэтом был Антонио Энрике де Гомес, «еврейский Кальдерон», сожженный в чучеле в Севилье; в то время как последним значительным португальским поэтом был Антонио Жозе да Силва, погибший на костре за свою веру и оставивший свои драмы как ценное достояние португальской литературы.

Даже в самые мрачные дни упадка, когда изучение Талмуда, казалось, поглощало все их внимание, евреи продолжали научные изыскания, свидетельством чему служит перевод Моисеем Иссерлесом «Theorica» — астрономического трактата венского гуманиста Пурбаха.

С переселением евреев на восток иудео-немецкий язык (идиш) вместе со своей литературой проник в славянские страны. Малоизвестен тот факт, что этот жаргон является хранилищем определенных средневерхненемецких выражений и элементов, более не используемых в современном немецком языке, и что филологи вынуждены прибегать к изучению польско-еврейского патуа, чтобы реконструировать старую идиому. В 1523 году, в год перевода Пятикнижия Лютером, в Кракове был опубликован иудео-немецкий библейский словарь, а в 1540 году появилось первое иудео-немецкое издание Пятикнижия. Немцы оказали сильное влияние на народную литературу евреев. Обе национальности обращались к одним и тем же сюжетам, часто подражая одним и тем же образцам или используя одни и те же переводы. Немецкий «Тиль Уленшпигель» был напечатан в 1500 году, иудео-немецкий — в 1600-м. Помимо включения немецкого фольклора, иудео-немецкие сочинения заимствовали из немецких романов, ассимилировали иностранные литературы, не пренебрегали традициями самих евреев и даже включали народные песни, некоторые из которых сохранились до современной эпохи.

Упоминание общеизвестного факта о том, что еврейские штудии, проводившиеся христианами в XVIII веке, осуществлялись под еврейским влиянием, подводит нас к порогу современной эры — периода еврейского Возрождения. Здесь мы ступаем на хорошо знакомую почву. С тех пор как евреям было позволено по своему желанию заниматься многообразными видами деятельности, вытекающими из современной культуры, их значение как факторов цивилизации признано повсеместно, и было бы утомительно, да и далеко за пределами лекции, перечислять их достижения.

Пытаясь показать, какой вклад внесли евреи в мировую цивилизацию, я, естественно, сосредоточился главным образом на литературе, ибо литература — это зеркало культуры. Однако было бы ошибкой полагать, что евреи были неактивны в других сферах. Их вклад, например, в современное развитие международной торговли невозможно игнорировать. Торговля в ее современном расширении была созданием торговых республик средневековой Италии — Венеции, Флоренции, Генуи и Пизы, — и именно в них евреи определяли и регулировали ее ход. Когда Равенна задумала союз с Венецией и сформулировала условия этого союза, одним из них было требование прислать туда богатых евреев, чтобы открыть банк для облегчения нужды. Евреи первыми получили привилегию основывать банки в итальянских городах и первыми открыли преимущества системы чеков и переводных векселей, имеющих уникальную ценность для развития современной торговли.

Даже в искусстве, сфере, из которой их строгие законы, казалось бы, могли их изгнать, они не были полностью пассивны. Среди них всегда были ремесленники. В Венеции в XVI веке мы находим знаменитых еврейских гравюров по дереву. Правила убоя скота Иакова Вейля были опубликованы с виньетками Ганса Гольбейна, а одно из произведений Манассии бен Исраэля было украшено фронтисписом работы Рембрандта. В нашем поколении евреи завоевали славу как художники и скульпторы, в то время как музыка была их верным спутником, не покидавшим их даже в самые темные дни гетто.

Все это, безусловно, является исчерпывающим доказательством того, что евреи имеют свою долю во всех фазах и этапах культуры, от ее первых ростков до новейшего сложного развития — размышление утешительное и возвышающее. Ученый историк литературы, христианин, обсуждая эту тему, был вынужден заметить: «Своими первыми знаниями в философии, ботанике, астрономии и космографии, а также грамматикой священного языка и результатами библейских исследований мы обязаны прежде всего евреям». Другой историк, также христианин, завершает обзор еврейских национальных черт словами: «Оглядываясь на ход истории, мы обнаруживаем, что во мраке, пустоте и интеллектуальной лени Средневековья евреи поддерживали рациональную систему земледелия и создали международную торговлю, на которой зиждется благополучие народов».

Поистине, у нас есть причины для гордости, но не менее великие обязательства возложены на нас. Я не могу удержаться от призыва. По справедливости мы должны признать, что евреи черпали свою любовь к знаниям и способность развивать дело цивилизации из еврейских писаний. Более того, это факт, что эти еврейские писания больше не вызывают интереса и не требуют преданности со стороны евреев. Я утверждаю, что долг членов нашего Ордена — взять эту заброшенную, мало ценимую литературу под свою защиту и обеспечить ей признание и поддержку, которые являются порождением знания.

Современный иудаизм представляет собой любопытное зрелище. Крошечная национальная группа в Восточной Европе, вынашивая идею обретения независимости, немедленно приступает к созданию литературы, при необходимости изобретая и подделывая ее. Иудаизм обладает бесчисленными сокровищами неоценимой стоимости, накопленными исследованиями и опытом в течение тысяч лет, а его нынешние дети отмахиваются от них с безразличием, даже с презрением, оставляя сынам чужих, да что там — своим противникам, собирать и беречь их.

Когда Гёте в преклонном возрасте задумал и наметил схему всемирной литературы, первое место в ней было отведено еврейской литературе. В его пантеоне мировой поэзии первым звуком должен был стать «царственный псалом и арфа Давида». Но в целом еврейскую литературу до сих пор считают Золушкой среди литератур мира. Несомненно, придет день, когда восторжествует справедливость, притязания Золушки будут признаны равными притязаниям ее царственных сестер, и вместе они войдут в просторные залы великолепного дворца литературы.

Среди молитв, предписанных для Дня искупления, есть одна второстепенная, которая трогает меня наиболее торжественно. Когда вечерние тени удлиняются и свет солнца меркнет, еврей с пылом читает службу Неила, словно желая «прорвать врата небес своими слезами», и самые глубины моей души волнует меланхолическая гордость молитвы благочестивого еврея. Он молит не о своем доме и семье, не о разрушенном Сионе, не о восстановлении Храма, не о приходе Мессии, не об избавлении от страданий. Все его вздохи и надежды, все его томление и стремления сосредоточены в одной мысли: «Наше великолепие и наша слава ушли, наши сокровища были похищены у нас; не осталось нам ничего, кроме одного этого Закона». Если это правда; если от нашего прежнего состояния не осталось ничего иного; если этот Закон, эта наука, эта литература — наше единственное сокровище и лучшее наследство, то давайте беречь и развивать их, чтобы иметь наследие, которое можно завещать нашим детям, чтобы оно послужило им добрую службу перед наступлением Неилы человечества, дня, когда братья будут «жить вместе в единстве».

Возможно, этот день уже недалек. Мне кажется, я слышу шелест новой весны человечества; мне кажется, я различаю утреннюю зарю новых, волнующих мир идей, и перед моим мысленным взором встает мост, по которому проходят все народы земли, а среди них — Израиль, высоко держащий свое знамя с надписью: «Господь — мое знамя!» — то самое, которое он нес на каждом поле битвы мысли и которое никогда не позволял вырвать из рук врага. Это мощное шествие, движущееся вперед и вверх к славной цели: «Человечество, Свобода, Любовь!»

ЖЕНЩИНЫ В ЕВРЕЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Среди песен Библии есть две, относящиеся к древнейшим памятникам поэзии, которые сохранили способность вдохновлять и возвышать, как и в момент их первого звучания: гимн хвалы и благодарения, спетый Моисеем и его сестрой Мириам, и страстная песнь Деворы, героини Израиля.

Мириам и Девора — первые израильские женщины, чья мелодия волновала и до сих пор волнует нас: Мириам, вдохновенная пророчица, изливающая радость и печаль своего народа, и Девора, Эшет Лапидот, как называет ее Библия, «женщина пламенного сердца», — так остроумно интерпретирует это библейское имя один древний писатель. Они — избранные примеры для всех женщин, которые, переступив узкие границы дома, возвысили голос или взялись за перо ради Израиля. Еще не настало время, когда о женщине в литературе можно говорить без предварительного оправдания. Еще глубоко укоренился предрассудок, настаивающий на том, что домашняя деятельность — единственное законное поприще женщины, что вступать на литературную арену — неженственно, что вдохновенные песни могут слетать только с мужских уст. Сердце женщины, действительно, должно быть обителью ангелов кротости, скромности, доброты и терпения. Но нет никакого противоречия в убеждении, что ее разум наделен силой и способностью при случае ухватиться за спицы колеса фортуны или создавать произведения, которые не должны страшиться публичной критики. Сама Девора чувствовала, что мужчине было бы приличнее выполнить миссию, с которой она была призвана справиться, — что уютный дом был бы для нее более подобающим местом, чем лагерь на горе Фавор. Она говорит: «Опустели открытые города в Израиле, опустели... Виден ли был щит или копье у сорока тысяч в Израиле?... Я — Господу буду петь». Лишь когда поля Израиля опустели, покинутые способными носить оружие мужчинами, женщина Девора восстала во славу Божью. Она отказалась позировать как героиня, отвергла венец победы и не жаждала лавров поэта, подобающего признания ее триумфальной песни. Скромно она выбрала самое простое, но самое прекрасное из имен. Она созвала воинов на битву; слово Божье провозглашалось ее устами; она вершила суд, и правда торжествовала; мужество поддерживало ее на поле боя, и победа следовала по ее стопам — но ни судьей, ни поэтессой, ни певицей, ни пророчицей она себя не назовет, а только Эм бе-Исраэль, «матерью в Израиле».

Эта героиня, эта «мать в Израиле», во всех странствиях и превратностях еврейского народа была примером для его женщин и дев, особым идеалом израильских поэтесс и писательниц.

Изучающий еврейскую литературу подобен астроному. В то время как случайный наблюдатель смутно различает отдельные звезды, усеивающие небесный свод, он охватывает весь небесный простор, легко прослеживая движения звезд любой величины. История еврейского народа, само его сохранение в течение долгого периода страданий — печальных дней национального распада и мрачных веков Средневековья — является запутанной загадкой, если не смотреть на нее глазами веры. Но то, что этот народ, битый, раздавленный, преследуемый, гонимый с места на место, породил мужчин, да что там — даже женщин, занимающих высокое положение в мире словесности, совершенно необъяснимо, если не искать объяснение этого уникального феномена в чудесном даре вдохновения, действующем в Израиле даже после того, как последний провидец перестал говорить.

Иудаизм сохранил евреев! Иудаизм, то есть Закон с его развитием и разветвлениями великой религиозной мысли, был поддерживающей силой еврейского народа под бременем нищеты, страданий, пыток и угнетения, позволяя ему пережить своих мучителей. Евреи были народом надежды. Подобно надежде, этот народ вечен. Бури фанатизма и расовой ненависти могут бушевать и реветь, но народ нельзя уничтожить. Именно в дни его глубочайшего унижения, когда его страдания были ужасны, как удивительно было поведение этого народа! Побежденные были выше своих победителей. Со своей духовной высоты они сострадательно смотрели на своих победоносных, но невежественных противников, которые, чувствуя снисходительность жертв, вонзали свои оковы глубже. Маленький народ становился только сильнее, а его религия, цветок надежды и доверия, развивалась тем крепче, чем сильнее была ее ледяная оболочка. Евреев косили огнем и мечом, но иудаизм продолжал жить. Из пепла каждого костра восставал еврейский Закон в неувядающей юности — та неразрушимая, неискоренимая ментальность и надежда, которую противники привыкли называть непобедимым еврейским упрямством.

Люди этого великого маленького народа были сохранены Законом, духом, а влияния и последствия этого же Закона превращали слабых женщин в богодухновенных мучениц, одаривали дочерей Израиля мужеством жертвовать жизнью во славу идеи Бога, исповедуемой их предками на протяжении тысяч лет. Чистота нравов, доверительная семейственность были защитой от бурь и невзгод. Внешний мир являл враждебный фронт еврею Средневековья. Каждый шаг за пределы гетто был полон опасностей. Поэтому его дом стал его миром, его святилищем, в интимном уединении которого расцветал цветок чистой семейной любви. В то время как духовная тьма окутывала народы, великая мессианская идея Бога нашла убежище от ледяного холода Средневековья в его скромных комнатах, где она бережно хранилась до наступления славного будущего.

«В каждом еврее есть задатки Мессии, — говорит один умный современный автор, — а в каждой еврейке — mater dolorosa», из чего первая часть — лишь эпиграмма, вторая — истина, исторический факт. Средневековый иудаизм знал многих «скорбящих матерей», чей героизм превосходит наше нынешнее понимание. Греция и Рим рассказывают сказки за сказками о женской храбрости перед лицом страданий и боли — еврейская история хранит молчание об именах тысяч своих женщин и дев-мучениц, радостно отдававших жизнь в доказательство своей веры. Возможно, если бы хоть одна женщина оказалась слишком слабой, чтобы сопротивляться, слишком трусливой, чтобы искать и принять смерть, ее имя могло бы сохраниться. Такие тоже не появляются в еврейских анналах, которые содержат лишь немногие женские имена любого рода. Вдохновенная преданность сил и жизни иудаизму была для еврейки столь же естественной, как тихая, неброская деятельность в своем доме. Поэтому нет нужды упоминать о поступке или имени.

Еврейская женщина, таким образом, не нашла, не искала и не нуждается в «Frauenlob», историке или поэте, чтобы провозглашать ее хвалу у ворот, касаться струн своей лиры в ее честь. Ее жизнь, в своей простоте и кротости, терпении и возвышенной преданности, сама по себе является Песнью Песней, более прекрасной, чем когда-либо сочинял поэт, гимном более радостным, чем любой когда-либо спетый, на возвышенный и трогательный текст пророчицы Эм бе-Исраэль, «мать в Израиле».

Как Мириам и Девора являются представительницами женственности во время национальной жизни Израиля, так и более поздние времена, талмудические периоды, породили женщин с великими и достойными восхищения качествами. Среди них выделялась Брурия, кроткая жена рабби Меира, Брурия, чье сердце раскрывается в следующей трогательной истории из Талмуда.

Однажды в субботу ее муж весь день был в академии, обучая толпы, с нетерпением стекавшиеся на его лекции. Во время его отсутствия дома двое его сыновей, отличавшихся красотой и ученостью, внезапно умерли от злокачественной болезни. Брурия внесла дорогие тела в свою спальню и накрыла их белой тканью. Когда вечером вернулся раввин и спросил о своих мальчиках, чтобы, по обыкновению, благословить их, жена сказала: «Они ушли в дом Божий».

Она принесла чашу с вином, и он прочитал заключительную молитву субботы, выпив из чаши и, в послушание священному обычаю, передав ее жене. Снова он спросил: «Почему моих сыновей нет здесь, чтобы выпить из благословенной чаши?» «Они не могут быть далеко», — ответила терпеливая страдалица, и, ничего не подозревая, рабби Меир был счастлив и весел. Когда он закончил трапезу, Брурия сказала: «Раввин, позвольте задать вам вопрос». С его разрешения она продолжила: «Некоторое время назад мне доверили сокровище, а теперь владелец требует его обратно. Должна ли я отдать его?» «Конечно, моя жена не должна считать нужным задавать этот вопрос, — сказал раввин. — Разве можно колебаться, возвращая собственность законному владельцу?» «Правда, — ответила она, — но я посчитала лучшим не возвращать его, пока не посоветуюсь с вами». И она повела его в комнату к кровати и сняла ткань с тел. «О, мои сыновья, мои сыновья, — причитал отец громким голосом, — свет моих очей, светильник моей души. Я был вашим отцом, но вы учили меня Закону». С глазами, полными слез, Брурия взяла руку своего охваченного горем мужа и проговорила: «Раввин, разве не ты учил меня возвращать без колебаний то, что было вверено нашему хранению? Смотри: „Господь дал, и Господь взял; да будет благословенно имя Господне“». «„Да будет благословенно имя Господне“», — повторил раввин, принимая ее утешение, — «и благословенно также имя Его ради тебя; ибо написано: „Кто найдет добродетельную жену? цена ее выше жемчугов... Она открывает уста свои с мудростью, и кроткое наставление на языке ее“».

Окруженная ореолом материнства, богато одаренная интеллектуальными дарами, отличающаяся ученостью, кротостью и утонченностью, Брурия — поистине поэтическая фигура. Возмущенный злодеяниями нечестивцев, ее муж молился об их уничтожении. «Как ты можешь просить об этом, раввин? — прервала его Брурия. — Разве Писание не говорит: „Да исчезнут грехи с земли, и нечестивых не будет более“? Когда исчезнет грех, не будет больше грешников. Молись лучше, мой раввин, чтобы они покаялись и исправили свои пути».

То, что женщина могла достичь такого душевного равновесия, как у Брурии, и сделать свой голос услышанным и принятым во внимание в советах учителей Закона, и что раввины считали ее высказывания и поступки достойными записи, само по себе, без свидетельств многочисленных других ученых женщин талмудической славы, доказало бы, если бы доказательства были нужны, почетное положение, занимаемое еврейскими женщинами в те дни. Задолго до Шиллера Талмуд говорил: «Почитайте женщин, ибо они приносят благословение». Об Аврааме сказано: «Хорошо было ему из-за жены его Сарры». И еще: «Более славным является обещание, данное женщинам, чем мужчинам: в Исаии (xxxii. 9) мы читаем: „Женщины, живущие беспечно, слушайте голос мой!“ ибо от женщин зависит вдохновить своих мужей и сыновей на рвение к изучению Закона, самого достойного из дел». Повсюду Талмуд воспевает хвалу добродетельной женщине из Притчей и благословениям счастливой семейной жизни.

Одна-единственная талмудическая фраза, а именно: «Тот, кто учит свою дочь Закону, учит ее недостойному», вырванная из контекста и ложно истолкованная, породила самые абсурдные теории относительно взглядов талмудических времен на вопрос женского образования. Следует принять во внимание, что ее автор, ответственный также за мнение, что «место женщины — у прялки», был мужем Имы Шалом, умной, высококультурной, но вспыльчивой женщины, которая была в близких отношениях с иудео-христианами и имела обыкновение вмешиваться в диспуты, проводимые мужчинами, — короче говоря, типичная талмудическая «синий чулок» со всеми атрибутами, которыми воображение склонно наделять такую особу.

В другом месте Талмуд рассказывает о жене рабби Нахмана, Ялте, гордой и образованной дочери княжеского рода. Ее гость, бедный странствующий проповедник рабби Улла, высказал мнение, что согласно Закону нет необходимости передавать женщинам чашу с вином, над которой было произнесено благословение. Это мнение, а вовсе не удержанное вино, так разозлило хозяйку, что она разбила четыреста винных кувшинов, позволив их содержимому вылиться на землю. Если раввины имели в виду подобные случаи, то ворчливые высказывания были небезосновательны. Возможно, каждый раввинистический противник высшего образования для женщин сам был жертвой образованной жены, которая угощала его после утомительных исследований в академии невкусным супом или, что еще хуже, талмудическими дискуссиями. Примеров эрудированных раввинов, измученных своими женами, предостаточно. Об одной рассказывают, что она отказывалась готовить для мужа, а другая изо дня в день готовила определенное блюдо, зная, что он к нему не притронется.

Но это шутка. Было бы проявлением полного невежества в отношении Талмуда и раввинов приписывать им презрение к женщине, распространенное в то время. Талмуд и его мудрецы никогда не устают воспевать хвалу женщинам и при каждом удобном случае внушают уважение к ним и преданность их служению. Составитель Иерусалимского Талмуда, рабби Иоханан, чья жизнь увенчана ореолом романтики, отдает тонкую дань уважения женщине вопросом: «Кто направил первую молитву благодарения Богу? Женщина, Лия, когда она воскликнула в полноте своей радости: „Теперь-то я восхвалю Господа“».

Под влиянием таких идеальных взглядов и в послушании таким стандартам еврейская женщина вела скромную, уединенную жизнь домашней деятельности, помощница и утешение своего мужа, радость его старости, сокровище его свободы, его утешительница в печали. Ибо когда зловещая катастрофа обрушилась на еврейский народ, когда Иерусалим и Храм лежали в руинах, когда лучшие из людей были убиты, а остаток Израиля был вынужден скитаться из своей земли во враждебный мир, чтобы выполнить свою миссию свидетеля истины монотеизма, тогда и еврейская женщина оказалась готовой взять на себя бремя, возложенное горестными днями.

Израиль, разбитый на не оказывающие сопротивления фрагменты, начал свое двухтысячелетнее путешествие через пустыню времени, лишенный всех владений, кроме своего Закона и своей семьи. Этих сокровищ Тит и его легионы не могли у него отнять. Из руин еврейского государства расцвел дух еврейской жизни и закона в энергичном обновлении. Иудаизм восстал омоложенным на рушащихся храмах Юпитера, непорочный в доктрине, неподкупный в практике. Духовные наставники Израиля осознали, что приверженность Закону — единственная защита от уничтожения и забвения. С того времени мужчины стали хранителями Закона, женщины — хранительницами чистоты жизни, работая гармонично для сохранения иудаизма.

Муза истории не записала имен еврейских женщин со времени разрушения Храма до XI века. И все же исследователь не может не приписать удивительное сохранение народа кроткому, тихому, но первостепенному влиянию женщины наряду с серьезным упорством мужчин. Среди евреев не хватало досуга, среди неевреев — знаний, чтобы сохранить имена для наставления потомства. Прежде чем евреи смогли записать свои страдания, рука угнетателя снова опустилась, ее хватка стала безжалостнее, чем когда-либо. На протяжении многих веков кровь и слезы составляют хронику еврейской жизни, и у истоков этих потоков крови и рек слез сидит, оплакивая, гений еврейской истории.

Всякий раз, когда солнце терпимости пробивалось сквозь облака угнетения и хотя бы на короткий период освещало народ-мученик, его удивительное развитие вопреки преследованиям и невыразимым страданиям сразу становилось очевидным. В эти редкие просветы во тьме появлялись женщины, чья эрудиция была настолько глубокой, что заслуживала особого упоминания. Как было сказано выше, первые имена женщин, отличавшихся красотой и интеллектом, дошли до нас из XI века, и даже тогда только Италия, Прованс, Андалусия и Восток были в привилегированном положении, поскольку евреи в этих странах жили беспрепятственно и в сравнительной свободе, ревностно посвящая свой досуг изучению Талмуда и светских отраслей знаний. В похвалу Италии говорили: «Из Бари исходит Закон, и слово Господне — из Отранто». Поэтому неудивительно читать в еврейских источниках о деве Пауле из семьи Деи Манси (Анавим), дочери Авраама, а позже жене Иехиэля деи Манси, которая в 1288 году переписала сложный талмудический комментарий своего отца, добавив остроумные объяснения, результат самостоятельного исследования. Но начинаешь испытывать некоторый скептицизм по поводу рассказа еврейского туриста, рабби Петахии из Регенсбурга, о Бат Галеви, дочери рабби Самуила бен Али в Багдаде, одинаково хорошо знавшей Библию и Талмуд и знаменитой своей красотой. Она читала лекции по Талмуду большому числу студентов, и, чтобы они не влюбились в нее, она сидела за решеткой или в стеклянном шкафу, чтобы ее можно было слышать, но не видеть. Сухой хронист-турист не сообщает, одобрили ли ее ученики эту превентивную меру и оказалась ли она в конечном итоге эффективной. Во всяком случае, пример ученой девы нашел подражательницу. Почти столетие спустя мы встречаем Мириам Шапиро из Констанца, красивую еврейскую девушку, которая также читала публичные лекции по Талмуду, сидя за занавеской, чтобы внимание ее любопытных учеников не отвлекалось от занятий при виде ее.

Об ученой Эль Муаллиме рассказывают, что она перенесла караимские доктрины с Востока в Кастилию, где и распространяла их. Дочери князя поэтов Иегуды Галеви приписывают проникновенное религиозное стихотворение, до сих пор приписывавшееся ее отцу, а жена рабби Иосифа ибн Нагрелы считалась самой образованной и представительной женщиной в Гранаде. Даже в хоре арабо-андалузских поэтов мы слышим голос еврейской певицы Касмуны, дочери поэта Исмаила. Сохранилось лишь несколько цветков ее утонченной поэзии. Увидев свое молодое лицо в зеркале, она воскликнула:

«Вижу лозу, но хоть пора собирать урожай, Рука еще не протянута, чтобы сорвать плод. Увы! Моя юность проходит в острой печали, Безымянного „его“ мои глаза напрасно приветствуют».

Своему любимому газели, выращенному ею самой, она адресует такие слова:

«Лишь в тебе, мой пугливый, быстрый газель, Темноглазый, как ты, я вижу свое отражение; Мы оба живем одиноко, без спутника, Принимая указ судьбы с терпеливым сердцем».

Рассказывают и о других женщинах, чья ученость и благочестие внушали уважение не только талмудическим авторитетам, но, что еще важнее, их сестрам по вере. Особенно в семье Раши (рабби Соломона бен Исаака), обессмертившего себя комментариями к Библии и Талмуду, отличился ряд женщин. Его дочь Рахиль (Белльжен), однажды, когда ее отец был болен, написала для рабби Авраама Коэна из Майнца мнение по спорным религиозным вопросам. Две внучки Раши, Анна и Мириам, были не менее знамениты. В вопросах, касающихся диетарных законов, их цитировали как авторитеты, а их решения принимались как окончательные.

Цунц называет жену рабби Иосифа бен Иоханана из Парижа «почти раввином»; а Дольче, жена ученого рабби Элеазара из Вормса, содержала свою семью трудом своих рук, была глубоким знатоком диетарных законов, обучала женщин еврейским предметам, а в субботу читала публичные лекции. Она носила двойной венец учености и мученичества. 6 декабря 1213 года фанатичные крестоносцы ворвались в дом раввина и жестоко убили ее и двух ее дочерей, Беллу и Анну.

Поскольку Израиль снова попал в тяжелые времена, редкость женщин-писательниц в течение следующих двух столетий не нуждается в объяснении. В XVI веке их имена вновь появляются в записях не только как талмудических ученых, но и как авторов истории на немецком языке. Литте из Регенсбурга сочинила историю царя Давида в знаменитой «Книге Самуила», поэме в нибелунговой строфе, и нам рассказывают, что Рахиль Аккерман из Вены была изгнана за то, что написала пикантный роман «Придворные тайны».

Эти робкие попытки проложили путь к оживленной и широкой деятельности еврейских женщин в различных отраслях литературы несколько позже, когда так называемый иудео-немецкий язык, также известный как «Altweiberdeutsch» (староженский немецкий), вошел в общее употребление. Ревекка Тиктинер, дочь рабби Меира Тиктинера, достигла репутации, достаточно значительной, чтобы И. Г. Зельтнер, профессор из Ростока, предложил ее научный труд в качестве темы эссе, опубликованного в 1719 году. Ее книга «Meneketh Ribka» посвящена обязанностям женщины. Эдель Мендельс из Кракова составила краткое изложение «Иосиппона» (История евреев после Иосифа Флавия); Белла Хасан, принявшая мученическую смерть, сочинила два поучительных труда по еврейской истории, в свое время широко читавшихся; Гликель Хамель из Гамбурга написала свои мемуары, описывая своих современников и замечательные события своей жизни; Ханна Ашкенази была автором обращений на моральные темы; а Элла Гётц перевела еврейские молитвы на иудео-немецкий язык.

Литте из Регенсбурга нашла подражательниц. Роза Фишельс из Кракова первой переложила псалмы на иудео-немецкие рифмы (1586). Она переложила всю Псалтирь «на простой немецкий язык очень мило, скромно и к тому же приятно для чтения женщинам и девам». Авторесса признает, что ее целью было подражать рифме и мелодии «Книги Самуила» своего знаменитого предшественника. Иногда ее парафраз поднимается до высоты истинной поэзии, как в первом и последнем стихах Псалма 96:

«Пойте Богу новую песнь, пойте Богу вся земля, пойте Богу, славьте имя Его, возвещайте помощь Его изо дня в день... Поле и все, что на нем, проявят великую радость; они будут петь всеми своими листьями, деревья леса и рощи пред Господом Богом, который придет судить землю вдали и вблизи. Он судит землю по правде и народы по истине».

За Розой Фишельс последовала череда женщин-писательниц: Таубе Пан в Праге, поэтесса; Белла Гурвиц, написавшая историю дома Давида и, совместно с Рахилью Раусниц, отчет о поселении евреев в Праге; а также ряд ученых женщин, знаменитых среди своих единоверцев знанием Талмуда, благочестием и широкой светской культурой.

В таком беглом обзоре достижений женщин на поприще еврейской учености зафиксированные результаты должны казаться скудными, отчасти из-за нехватки доступных данных, отчасти из-за характера исследования. Абстрактная ученость, чистая наука, оригинальные исследования — отнюдь не удел женщины. Такие занятия требуют полной самоотдачи со стороны студента, непрерывного внимания к изучаемому предмету, а тонко организованная женщина не способна на такое погружение. Восприятие женщины тонко, и она довольствуется своей интуицией; в то время как мужчина стремится превратить свои чувства, более глубокие, чем у нее, в действие. Внешнее привлекает женщину, которая понимает легко и быстро, а потому не проникает под поверхность. Мужчина, с другой стороны, стремится проникнуть в суть вещей, постигает медленнее, но мыслит глубже и тщательно проверяет, прежде чем принять. Поэтому мы так редко встречаем женщину в области науки, в то время как ее работа в области поэзии и гуманитарных наук обильна и привлекательна. Еврейские женщины не составляют исключения из правила: обзор еврейской поэзии покажет, что доля женщин в ее создании была значительной и высокого качества. В то время как во время мучительных дней преследований не было никакой возможности проводить исторические или научные исследования, родник еврейской поэзии никогда не иссякал. Поэзия следовала за народом в изгнание и держалась за него во всех превратностях, будучи его утешением в страданиях, святой посредницей между его прошлым и будущим. «Восток живет в изгнании на Западе, и его слезы тоски по дому — источник еврейской поэзии», — говорит христианский ученый. И у алтаря этой поэзии, чья сладость и чистота освящали семейную жизнь и распространяли чувство морали в то время, когда жестокость и развращенность были общими, женщины-певицы Израиля приносили дары своей музы. В то время как культура того времени достигла кульминации в служении любви (Minnedienst), в поклонении женщине, столь оскорбительном для современного вкуса, еврейская поэзия была пронизана чистой, идеальной концепцией любви и женственности, свидетельствующей о высоких этических принципах ее приверженцев.

Иудаизм и еврейская поэзия не знают ничего о чувственной любви, столь усердно поощряемой культом Девы. «Любовь, — говорит знаменитый историк литературы, — прославлялась во всех формах и видах и представлялась как высшая цель жизни. Добродетели женщины, да что там, даже ее пороки, наделялись преувеличенным значением. Женщина привыкла думать, что она не может быть ни верной, ни неверной, не перевернув мир вверх дном. Она разделила судьбу всех объектов чрезмерного обожания: лесть развратила ее. Так случилось, что любовь к женщине затмила всякую другую социальную силу и всякую форму семейной привязанности и так растратила свою силу. Евреи были единственными, кто был достаточно здравомыслящим, чтобы подчинить сексуальную любовь почтению к материнству. Александр Вейль заставляет еврейскую мать сказать: „Прилично ли доброй еврейской матери заботиться о любви? Любовь — это отвратительное идолопоклонство. Еврейка может любить только Бога, своего мужа и своих детей“. Бабушка (Alt-Babele) в одной из сказок Комперта говорит: „Бог не мог быть везде, поэтому он создал матерей“. В еврейских романах материнская любовь сделана основой семейной жизни, ее страстью и ее тайной. Еврейская мать! Какой образ вызывают эти слова! Ее лицо спокойно, хотя и бледно; меланхолическая улыбка покоится на ее губах, и ее проникновенные глаза, кажется, скрывают в своих глубинах видение далекого будущего».

Это правильный взгляд. Еврейская поэзия пронизана дыханием интеллектуальной любви, то есть любви, вырастающей из осознания долга, не менее идеальной, чем чувственная любовь. В сердце еврея любовь — это бесконечная сила. Слишком могучая, чтобы быть ограниченной узкими рамками личной страсти, она простирается так, чтобы включить будущие поколения.

Так случилось, что в то время как в христианской поэзии женщина была предметом песен и сонетов, в еврейской поэзии она сама пела и сочиняла, и ее произведения достойны стоять в одном ряду с лучшими поэтическими творениями каждого поколения.

Первые цветы еврейской поэзии, созданной женщинами, распустились в весенней атмосфере Возрождения под голубым небом Италии, родины бессмертного трио: Данте, Петрарки и Боккаччо. Первыми еврейскими писательницами итальянских стихов были Дебора Аскарелли и Сара Копия Суллам, которые, облаченные в полное вооружение культуры своего дня и будучи всесторонне оснащены еврейскими знаниями, посвятили свои таланты и свое рвение служению своему народу.

Дебора Аскарелли из Рима, гордость своего пола, была женой уважаемого раввина Джузеппе Аскарелли и жила в Венеции в начале XVII века. Она сделала изящный итальянский перевод «Sefer ha-Hechal» Моисея Риети, еврейской поэмы, написанной в подражание «Божественной комедии» и пользовавшейся большой популярностью в Риме. Уже в 1609 году Давид делла Рокка опубликовал второе издание ее перевода, посвятив его очаровательной авторессе. Переложить высокопарную, искусственную поэзию еврейского Данте на мелодичные итальянские стихи было отнюдь не легко. Хотя поэзия Риети не отличается силой и полнотой старых классических произведений неоеврейской поэзии, его ритм гладок, приятен и отточен. И все же ее перевод восхитителен. Кроме того, она завоевала славу как автор гимнов во славу Бога своего народа, который так чудесно спасал его от всякого рода бедствий.

«Пусть другие поэты рассказывают о трофеях победы, Твоя песня всегда будет воспевать хвалу твоему народу»,

говорит еврейский итальянский поэт, очарованный ее талантом.

Еще более одаренной поэтессой была Сара Копия Суллам, особая звезда в галактике Иуды. Единственный ребенок богатого венецианца в конце XVI века, она была избалована своей любовью к учебе и имела все возможности для продвижения в искусствах и науках. «Она наслаждалась в царстве красоты и кристаллизовала свой энтузиазм в изящных, сладких, девичьих стихах. Юная, прекрасная, с щедрыми порывами и острым интеллектом, ее амбиции были направлены на высокие достижения, любимица муз, Сара Копия очаровывала и молодежь, и стариков».

Эти достоинства ума стали ее несчастьем. Старый итальянский священник Ансальдо Чеба в Генуе опубликовал итальянский эпос, героиней которого была Эсфирь из Библии. Сара была в восторге от выбора темы. Было естественно, что высокомыслящая, чувствительная девушка с высокими идеалами, уязвленная до глубины души несправедливостью и поношением, от которых страдал ее народ, должна была чрезмерно радоваться похвалам, расточаемым героине ее народа. Увлеченная энтузиазмом, она написала поэту, незнакомому ей, письмо, переполненное благодарностью за чистое наслаждение, которое доставила ей его поэма. Ее страстная теплота, выдававшая одновременно искусную поэтессу и одаренного мыслителя, не могла не очаровать старого священника, который немедленно решил захватить эту прекрасную душу для церкви. Его желание вызвало оживленную переписку, наш главный источник информации о Саре Копии. Ее обращение стало страстью для высокомерного священника, полностью овладев им в последние годы его жизни. Он применил к ее случаю каждый трюк диалектики и лести, находившийся в его распоряжении. Все напрасно. Величайшими успехами, которыми он мог похвастаться, были ее обещание прочитать Новый Завет и ее согласие на то, чтобы он молился о ее обращении. Аргументы Сары в пользу иудаизма вызывают у читателя восхищение остротой проявленного интеллекта, ее поэтическим гением и ее близким знакомством с еврейскими источниками, а также философскими системами.