«Еврейская литература и другие эссе»

Луч истинной радости можно уловить в истории голландских евреев. В Голландии евреи сочетали светскую культуру с религиозным рвением, а профессора других вероисповеданий встречали их с терпимостью и дружелюбием. Солнечный свет падает на еврейские школы и прямо в сердце юноши, который тут же оставляет талмудические фолианты и выходит в мир, чтобы провозгласить изумленному человечеству евангелие новой философии. Этот юноша — Барух Спиноза!

Остается еще много тех, кто разъясняет иудаизм: Менаше бен Исраэль, пишущий книги как на иврите, так и на латыни, чтобы отстаивать дело эмансипации своего народа и его литературного превосходства; Давид Нето, изучающий философию; Биньямин Муссафия, Оробио де Кастро, Давид Абенатар Мело, испанский переводчик Псалмов, и Даниэль де Барриос, поэт и критик — все они используют быстро приобретенную беглость в голландском языке, чтобы защищать дело своего народа.

В Германии среди евреев в качестве средства повседневного общения вошла в употребление смесь немецкого и иврита. На этом своеобразном жаргоне, называемом иудео-немецким языком (идиш), развилась обширная литература. Еще до времен Лютера он обладал двумя прекрасными переводами Библии, помимо многочисленных сочинений этического, поэтического и исторического характера, среди которых особо следует отметить те, что посвящены немецким легендарным циклам средневековья. В то же время Талмуд получает свою долю времени, усилий и таланта. Новая жизнь приходит только с эпохой эмансипации и просвещения.

Будет упомянуто лишь несколько имен, остальные вскоре неизбежно ускользнули бы из памяти случайного читателя: историк Давид Ганс; библиограф Шабтай Бассиста; талмудисты Авигдор Кара, Яаков Иехошуа, Яаков Эмден, Ионатан Эйбешюц и Иехезкель Ландау. Приятно иметь возможность вновь зафиксировать интерес, проявленный к долгое время игнорировавшейся еврейской литературе такими христианскими учеными, как два Буксторфа, Бартолоччи, Вольф, Сурренхёйс и Де Росси. К сожалению, интерес угасает вместе с ними, и показательно, что по сей день большинство выдающихся теологов, решительно себе во вред, «довольствуются ненадежными вторичными источниками», вместо того чтобы пить из самого источника.

Мы подошли к шестому и последнему периоду, нашему собственному, еще не завершенному, плоды которого будут судить будущие поколения. Это период возрождения еврейской литературы. Происходят изменения в характере, содержании, форме и языке. Германия впервые оказывается в авангарде, и Мендельсон, ее самая привлекательная фигура, стоит у истоков этого периода в окружении своих учеников Вессели, Гомберга, Эйхеля, Фридлендера и других, вместе с которыми он дает евреям новый, чистый перевод Библии на немецкий язык. Поэзия и филология усердно развиваются, и вскоре еврейская наука благодаря своим приверженцам Леопольду Цунцу и С. Я. Раппопорту празднует блестящий ренессанс, подобный тому, что описывает поэт: «На далеком Востоке занимается заря, — старые времена снова становятся молодыми».

Труд Цунца «Die Gottesdienstlichen Vorträge der Juden», опубликованный в 1832 году, стал пионерской работой новой еврейской науки, чье нынешнее развитие, несмотря на широкий охват, еще не исчерпало предложений, сделанных автором. За ним последовали другие не менее важные труды того же автора, а затем появились исследования Раппопорта, З. Франкеля, И. М. Йоста, М. Закса, С. Д. Луццатто, С. Мунка, А. Гейгера, Л. Герцфельда, Г. Греца, И. Фюрста, Л. Дюкса, М. Штейншнейдера, Д. Касселя, С. Хольдхайма и множества других исследователей и учителей. Их любящая преданность пробудила еврейскую науку и литературу от их векового сна к энергичной интеллектуальной жизни, благотворно влияя на духовное развитие самого иудаизма. Творцами новой литературы являются такие люди, как знаменитые проповедники Адольф Еллинек, Саломон, Клей, Мангеймер; способные мыслители Штейнхайм, Гирш, Крохмаль; выдающиеся ученые М. Лазарус, Г. Штейнталь; и разносторонние журналисты Г. Рисер и Л. Филипсон.

Поэзия не была забыта в общем возрождении. Первым еврейским поэтом, писавшим на немецком языке, был М. Э. Ку, чью трагическую судьбу патетически описал Бертольд Ауэрбах в своем произведении «Поэт и купец». Бременем этой современной еврейской поэзии является, конечно, прославление верности и стойкости, которые сохранили народ в течение бедственного прошлого. Такие поэты, как Штейнхайм, Виль, Л. А. Франкль, М. Бер, К. Бек, Т. Крайзенах, М. Хартман, С. Г. Мозенталь, Генриетта Оттенхаймер, Мориц Раппопорт и Л. Штейн, поют песни Сиона на языке немцев. И можно ли забыть Гейне, который в своем «Романсеро» так мелодично и в то же время так трогательно выразил седую скорбь еврея?

В эссе такого объема невозможно сделать ничего большего, чем дать самый краткий очерк современного движения. Подробное описание творчества немецко-еврейских лириков относится к истории немецкой литературы, и, по сути, на ее страницах можно найти должную оценку их достоинств непредвзятыми критиками, которые особенно высоко хвалят новый вид рассказов — еврейские деревенские, или гетто-рассказы, которыми в последнее время обогатились еврейская и немецкая литературы. Их цель — изобразить религиозные обычаи, бытовавшие среди евреев прошлых поколений, их домашнюю жизнь и конфликты, возникавшие при соприкосновении старого иудаизма с современными взглядами на жизнь. Мастером в искусстве рассказывания этих гетто-рассказов является Леопольд Комперт. Из его учеников — ибо всех пришедших после него можно считать таковыми — А. Бернштейн описал евреев Познани; К. Э. Францоз и Л. Герцберг-Френкель — евреев Польши; Э. Кульке — моравских евреев; М. Гольдшмид — голландских; С. Г. Мозенталь — гессенских, а М. Леман — южногерманских. Пионерской работе Бертольда Ауэрбаха обязан своим существованием весь этот класс литературы; а фрагмент Генриха Гейне «Рабби из Бахараха», образец в своем роде, также относит его к этой категории писателей.

И вот иудаизм и еврейская литература вступают на новую арену, на которой борются друг с другом мощные силы, способные радикально повлиять на них обоих. Находится ли еврейская поэзия на грани вымирания или ей суждено пережить воскрешение? Кто был бы настолько опрометчив, чтобы пророчествовать что-либо о народе, все прошлое которого — загадка, чья литература — вопросительный знак? О народе, который более тысячи лет, подобно своему праотцу, победоносно боролся с богами и людьми?

Подводя итог: мы проследили ход литературного развития, начавшегося в седой древности с библейских повествований, ассимилировавшего персидские доктрины, греческую мудрость и римское право; позднее — арабскую поэзию и философию, и, наконец, всю европейскую науку во всех ее разветвлениях. Описанная нами литература внесла свой вклад в каждый духовный результат, достигнутый человечеством, и является до сих пор неисследованной сокровищницей поэзии и философии, опыта и знаний.

«Все реки текут в море, но море не переполняется», — говорит Проповедник; так все духовные течения сливаются в огромный океан мировой литературы, никогда не переполняющийся, никогда не завершенный, радующийся каждому приращению, достигающий кульминации своей мощи и величия в тот день, когда, согласно пророку, «земля будет полна ведения Господа, как воды наполняют море».

ТАЛМУД

Во всем спектре мировых литератур найдется немного книг с такой изменчивой карьерой, с такой любопытной судьбой, как у Талмуда. Название достаточно простое, оно легко слетает с языка, но как трудно объяснить его значение непосвященным! От доминиканца Генрикуса Сейненсиса, который принял «Талмуд» за имя раввина — он вводит цитату словами «Ut narrat rabbinus Talmud», «Как рассказывает раввин Талмуд», — до церковных историков и университетских профессоров наших дней, даже среди ученых мужей господствовали самые странные заблуждения о природе Талмуда. Неудивительно, что рядовой читатель не имеет представления о том, что это такое.

Только в последние годы Талмуд стал предметом научного изучения, и теперь к нему обращаются филологи, его цитируют юристы, из него черпают сведения историки, широкая публика начинает проявлять к нему интерес, и в последнее время старый Талмуд неоднократно призывали предстать перед судом для дачи показаний. В этих обстоятельствах естественно спросить: что такое Талмуд? Тщетно искать ответ, сравнивая этот гигантский памятник человеческого интеллекта с любой другой книгой; он уникален (sui generis). В том виде, в каком он вышел из еврейских академий Вавилонии и Палестины, это великий национальный труд, научный документ первостепенной важности, архив десяти столетий, в котором сохранены мысли и мнения, взгляды и вердикты, ошибки, прегрешения, надежды, разочарования, обычаи, идеалы, убеждения и скорби Израиля — труд, созданный усердием и терпением тридцати поколений, трудившихся с самоотречением, не имеющим аналогов в истории литературы. Труд такого характера, безусловно, заслуживает того, чтобы его знали. К сожалению, путь к его пониманию преграждают специфические лингвистические и исторические трудности. Прежде всего, следует избегать объяснений через сравнение. Его сравнивали с юридическим кодексом, с журналом, с протоколами ученых обществ; но эти сравнения неадекватны и вводят в заблуждение. Чтобы сделать его хотя бы приблизительно понятным, необходимо пуститься в пространные объяснения, ибо, по правде говоря, Талмуд, подобно Библии, — это мир в миниатюре, охватывающий все возможные фазы жизни.

Происхождение Талмуда совпало с возвращением Израиля из вавилонского плена, во время которого в пленном народе произошла удивительная перемена. Идолопоклонническая, мятежная нация превратилась в благочестивую общину Господа, одержимую рвением к изучению Закона. Постепенно из этого изучения выросла наука широкого охвата, начала которой скрыты в последней книге Библии, в слове «Мидраш», переведенном в Авторизованной версии как «история». Его истинное значение указано значением его корня «дараш» — изучать, разъяснять. Были распространены четыре различных метода объяснения священных Писаний: первый был направлен на достижение простого понимания слов в том виде, в каком они стояли; второй использовал подсказки, предлагаемые, казалось бы, излишними буквами и знаками в тексте, чтобы прийти к его смыслу; третий был «гомилетическим применением того, что было, к тому, что есть и будет, пророческих и исторических изречений к актуальному положению вещей»; и четвертый был посвящен теософским тайнам — но все они вели к общей цели.

В течение столетий развитие Мидраша, или изучения Закона, шло по двум ярко выраженным линиям: Галахи — объяснения и формулирования законов, и Агады — их поэтической иллюстрации и этического применения. Это две сферы, в которых вращалась интеллектуальная жизнь иудаизма, и эти два элемента, юридический и эстетический, составляют Талмуд.

Две мидрашистские системы подчеркивают соответственно верховенство закона и власть свободы: Галаха — это закон во плоти; Агада — это свобода, регулируемая законом и несущая отпечаток морали. Галаха олицетворяет жесткий авторитет Закона, абсолютную важность теории — закона и теории, которые Агада иллюстрирует общественным мнением и изречениями морали здравого смысла. Галаха охватывает статуты, предписанные устной традицией, которая была неписаным комментарием веков к письменному Закону, наряду с дискуссиями академий Палестины и Вавилонии, приведшими к окончательному формулированию галахических постановлений. Агада, хотя также исходит из слова Библии, лишь играет с ним, объясняя его сагами и легендами, сказаниями и стихами, аллегориями, этическими размышлениями и историческими воспоминаниями. Для нее Библия была не только высшим законом, от чьих повелений не было апелляции, но и «золотым гвоздем, на который» Агада «вешала свои великолепные гобелены», так что библейское слово было вступлением, рефреном, текстом и предметом поэтических глосс Талмуда. Задачей Галахи было построить на фундаменте библейского закона юридическую надстройку, способную противостоять разрушительному действию времени, и, не обращая внимания на современные бедствия и трудности, проследить для будущих поколений крайние логические последствия Закона в его применении. К Агаде принадлежала высокая этическая миссия утешать, назидать, увещевать и учить народ, страдающий от мук и находящийся под угрозой духовного застоя в изгнании; провозглашать, что слава прошлого предвещала будущее такой же яркости, и что само убожество настоящего было частью божественного плана, намеченного в Библии. Если сравнение, уподобляющее Галаху крепостным валам вокруг святилища Израиля, которые каждый еврей был готов защищать до последней капли крови, верно, то Агада должна казаться «цветочными лабиринтами экзотических цветов и одурманивающего аромата» под защитой стен Храма.

Полная работа по разъяснению, развитию и окончательному установлению Закона представляет собой труд многих поколений, причем метод процедуры менялся от времени к времени. В долгом интервале между завершением Священного Канона и завершением Талмуда можно выделить три исторических пласта, отложенных тремя различными классами учителей. Первая группа, писцы — Соферим — процветала в период, начинающийся с возвращения из вавилонского плена и заканчивающийся сирийскими преследованиями (220 г. до н.э.), и их работой было сохранение текста Священных Писаний и простое разъяснение библейских постановлений. За ними последовали «Учащиеся» — Танаи — чья деятельность продолжалась до 220 г. н.э. В тот период произошли великие исторические события: походы героев Маккавеев, рождение Иисуса, разрушение Храма римлянами, восстание под предводительством Бар-Кохбы и окончательное полное рассеяние евреев. Среди всех этих бурь Танаи ни на минуту не прекращали своих усердных исследований Закона. Талмуд рассказывает историю об одном знаменитом раввине, и ничто не может лучше охарактеризовать ту эпоху и ее ученых: наступала ночь. По улицам старого Иерусалима двигалась похоронная процессия. Говорили, что ученики несли к могиле горячо любимого учителя. С почтением дорогу освобождали, даже римская стража у ворот не препятствовала процессии. За городскими стенами она остановилась, гроб поставили, крышку открыли, и из него поднялась почтенная фигура рабби Йоханана бен Заккая, который, чтобы беспрепятственно добраться до римского лагеря, притворился мертвым. Он предстал перед Веспасианом, и, впечатленный благородной фигурой седого раввина, полководец пообещал ему исполнение любого желания, которое тот мог бы выразить. Какова была его просьба? Не за свой народ, не за сохранение Святого города, даже не за Храм. Его просьба была проста: «Позволь мне открыть школу в Явне». Гордый римлянин с улыбкой дал согласие. Он не имел представления о значении этой молитвы и о пророческой мудрости просителя, который, стоя на руинах независимости своего народа, думал только о спасении Закона. Риму, империи «железных ног», суждено было быть сокрушенным, народ за народом должен был быть поглощен в водовороте времени, но Израиль живет Законом, тем самым законом, вырванным из дымящихся руин Иерусалима, одинаково любимым как безумными фанатиками, так и отчаявшимися сторонниками мира, и перенесенным в крошечный морской порт Явне. Там Йоханан бен Заккай открыл свою академию, место сбора рассеянных учеников и своего народа, и оттуда, наделенный проницательным видением пророка, он провозгласил миссию Израиля: не принесение жертв, а совершение дел мира.

Танаев можно считать самыми оригинальными толкователями науки иудаизма, которую они взращивали в своих академиях. В течение столетий их интеллектуальный труд накопил богатый запас научного материала, а также такое огромное количество предписаний, запретов и законов, что стало почти невозможно овладеть предметом. Задача ученых теперь состояла в том, чтобы упорядочить накопленный материал и свести его в систему. Раввин за раввином брались за эту задачу, но только четвертая попытка кодификации, предпринятая Иегудой Ха-Наси, увенчалась успехом. Его компиляция, классифицирующая материал по шести разделам, подразделенным на шестьдесят три трактата, содержащим пятьсот двадцать четыре главы, была названа Мишной и стала авторитетом, к которому обращались по вопросам права.

Став кодексом, Мишна в свою очередь стала тем, чем Библия была на протяжении веков — текстом, основой всего правового развития и научных дискуссий. Так ее использовали эпигоны, Амораи, или «Говорящие», толкователи третьего периода. На протяжении поколений комментирование Мишны составляло сумму всех литературных усилий. Традиции, не замеченные ранее, вышли на свет. Утвердились новые методы. На смену старшему поколению галахистов пришла группа людей во главе с Акивой бен Йосефом, которые, игнорируя практические вопросы, выводили законы из текста Библии или из традиций, считавшихся божественными. Духовная, истинно религиозная концепция иудаизма была вытеснена юридической казуистикой и тонкими методами интерпретации. Подобно софистам Рима и Александрии того времени, самые знаменитые учителя в академиях Вавилонии и Палестины веками предавались казуистике. Такова история развития Талмуда, или, точнее, двух Талмудов: одного, завершенного в 390 г. н.э., являющегося выражением того, чему учили в палестинских академиях; и другого, более важного, завершенного в 500 г. н.э., того, чему учили в Вавилонии.

Вавилонский Талмуд, считающийся авторитетным, примерно в четыре раза больше Иерусалимского. Его тридцать шесть трактатов (Массехтот) в нашем нынешнем издании занимают более трех тысяч страниц фолио, переплетенных в двенадцать огромных томов. Говорить о завершенном Талмуде так же неверно, как говорить о библейском каноне. Ни один религиозный орган, ни одно торжественное решение синода никогда не объявляли ни Талмуд, ни Библию завершенным целым. Канонизация любого рода явно противоречит духу иудаизма. Дело в том, что поток традиционных знаний никогда не переставал течь.

Теперь перед нами слабый набросок роста Талмуда. Изобразить оживленный мир, вписывающийся в эту рамку, — другое и более трудное дело. Можно составить каталог его содержания. Можно сказать, что это книга, содержащая законы и дискуссии, философские, теологические и юридические изречения, исторические заметки и национальные воспоминания, предписания и запреты, контролирующие все положения и отношения жизни, любопытные, причудливые сказания, идеальные максимы и пословицы, возвышающие легенды, очаровательные лирические порывы и привлекательные загадки наряду с мизантропическими высказываниями, ошеломляющими медицинскими рецептами, суеверными практиками, выражениями глубокой агонии, специфическими астрологическими чарами и пространными отступлениями о праве, зоологии и ботанике, и когда все это сказано, не рассказана и половина его содержания. Это пышные джунгли, которые должен исследовать тот, кто хочет получить адекватное представление об их особенностях и продуктах.

Гемара, то есть весь корпус дискуссий, записанных в двух Талмудах, прежде всего образует текущий комментарий к тексту Мишны. В то же время это арена для дебатов и исследований предметов, вытекающих из Мишны или предложенных литературой, развивавшейся вместе с талмудической литературой. Эти дискуссии, дебаты и исследования представляют собой мнения и аргументы различных школ, придерживающихся противоположных взглядов, развитые с редкой проницательностью и схоластической тонкостью и, наконец, гармонизированные в достигнутом решении. Единственной твердой и неприступной скалой, поддерживающей гигантскую структуру Талмуда, является слово Библии, почитаемое священным и неприкосновенным.

Лучшие переводы — отдельные трактаты были переведены на современные языки — не дают адекватного представления о дискуссиях и методе, которые развили Галаху. Легче дать приблизительно верное представление о раввинистической системе практической морали, почерпнутой из Агады. Разумеется, следует помнить, что Галаха и Агада — это не отдельные произведения; это две нити одного и того же полотна. «Всю агадическую литературу — доселе недооцененные архивы языка, истории, археологии, религии, поэзии и науки — с небольшими оговорками можно назвать национальной литературой, содержащей в себе совокупность взглядов и мнений тысяч мыслителей, принадлежащих к широко разнесенным поколениям. В значительной степени, конечно, эти взгляды и мнения присущи индивидам, придерживающимся их, или их времени»; тем не менее, каждое агадическое выражение в общем плане иллюстрирует какой-то фундаментальный национальный закон, основанный на национальной религии и национальной истории. Через Агаду нам даруется взгляд в таинственный мир, который, возможно, до сих пор отталкивал нас как странный и жуткий. Его поэзия открывает перспективы сверкающей красоты и света, пышного роста и буйной жизни, в то время как знакомые мелодии ласкают наш слух.

Агада передает свое поэтическое послание в облачении аллегории, песни и, главным образом, эпиграмматического изречения. Форма игнорируется; дух — самое важное, и его достаточно, чтобы покрыть любой недостаток формы. Талмуд, конечно, не дает полной системы этики, но его практическая философия состоит из доктрин, лежащих в основе моральной жизни. Несправедливость обрушивающихся на него оскорблений стала бы очевидной для его самых суровых критиков из нескольких его максим и правил поведения, таких как следующие: Будь из тех, кого преследуют, а не из тех, кто преследует. — Будь проклинаемым, а не тем, кто проклинает. — Те, кого преследуют и кто не преследует, кого поносят и кто не отвечает, кто действует в любви и остается жизнерадостным даже в страдании, — они возлюбленные Божьи. — Благословляй Бога как за добро, так и за зло. Когда услышишь о смерти, скажи: «Благословен праведный Судья». — Жизнь подобна мимолетной тени. Тень ли это башни или птицы? Это тень птицы в полете. Улетает птица, и не остается ни птицы, ни тени. — Покаяние и добрые дела — цель всей земной мудрости. — Даже праведники не займут такого высокого места на небесах, как истинно раскаявшиеся. — Тот, чьи знания превосходят его добрые дела, подобен дереву с множеством ветвей и немногими корнями, которое буря вырывает с корнем и бросает на землю. Но тот, чьи добрые дела превосходят его знания, подобен дереву с немногими ветвями и множеством корней; все ветры небесные не могут сдвинуть его с места. — Есть три короны: корона Закона, корона священства, корона царства. Но превыше всех — корона доброго имени. — Четверо не могут войти в Рай: насмешник, лжец, лицемер и клеветник. — Бейте богов, и жрецы задрожат. — Раскаяние лучше многих бичеваний. — Когда кувшин падает на камень, горе кувшину; когда камень падает на кувшин, горе кувшину; что бы ни случилось, горе кувшину. — Не место красит человека, а человек красит место. — Тот, кто смиряет себя, будет возвышен; тот, кто возвышает себя, будет унижен. — Кто гонится за величием, от того величие убежит; кто бежит от величия, того величие будет преследовать. — Благотворительность так же важна, как все остальные добродетели вместе взятые. — Будь нежным и податливым, как тростник, а не твердым и гордым, как кедр. — Лицемер не увидит Бога. — Недостаточно быть невинным перед Богом; мы должны показать свою невинность миру. — Дела, поощряемые добрым человеком, лучше тех, которые он совершает сам. — Горе тому, кто занимается ростовщичеством, он не будет жить; куда бы он ни пошел, он несет несправедливость и смерть.

Тот же Талмуд, который заполняет главу за главой мелкими юридическими деталями и волосяными дебатами, несколькими штрихами намечает самую идеальную концепцию жизни, стоящую больше, чем теории и системы религиозной философии. В одном агадическом отрывке говорится: Шестьсот тринадцать предписаний были даны Моисеем народу Израиля. Давид сократил их до одиннадцати; пророк Исайя классифицировал их по шести разделам; Михей перечислил только три: «О, человек! сказано тебе, что — добро и чего требует от тебя Господь: действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренномудренно ходить пред Богом твоим». Другой пророк ограничил их двумя: «Соблюдайте суд и делайте правду». Амос свел все заповеди к одной: «Ищите Меня, и будете живы»; и Аввакум сказал: «Праведный своею верою жив будет». — Такова этика Талмуда.

Еще одним характерным проявлением идеализма Талмуда является его деликатное отношение к женщинам и детям. Почти чрезмерная привязанность проявляется к малышам. Все стихи Писания, говорящие о цветах и садах, применяются в Талмуде к детям и школам. Их дыхание поддерживает моральный порядок вселенной: «Из уст младенцев и грудных детей Ты устроил хвалу». Их называют цветами, звездами, помазанниками Божьими. Когда Бог собирался дать Закон, Он потребовал от израильтян залогов, чтобы уверить Его в том, что они будут хранить Его заповеди святыми. Они предложили праотцев, но каждый из них совершил какой-то грех. Они назвали Моисея своим поручителем; даже он не был безгрешен. Тогда они сказали: «Пусть наши дети будут нашими заложниками». Господь принял их.

Точно так же существует много выражений, показывающих, что женщина высоко ценилась раввинами Талмуда: Люби жену свою, как самого себя; чти ее больше, чем себя. — Выбирая жену, спустись на ступеньку ниже. — Если жена твоя мала, наклонись и шепни ей на ухо. — Жертвенник Божий плачет о том, кто оставляет любовь своей юности. — Тот, кто видит, как его жена умирает раньше него, как будто присутствовал при разрушении самого Храма; вокруг него мир темнеет. — Только через женщину даруются дому благословения Божьи. — Дети того, кто женится ради денег, будут проклятием для него — предупреждение, удивительно применимое к обстоятельствам нашего времени.

Своеобразное очарование Агады лучше всего раскрывается в ее легендах и сказаниях, баснях и мифах, апологах и аллегориях, загадках и песнях. Отправной точкой Агады обычно является какое-то воспоминание о великом прошлом. Она вплетает в волшебную сеть жизни праотцев, пророков и мучеников и облекает в свежую, пышную зелень старые идеалы и фигуры, давая им новую жизнь для отдаленного поколения. Учителя Агады не упускают ни одной возможности, грустной или веселой, чтобы использовать ее в виде аполога или притчи. Как для свадебных пиров, так и для похорон, для банкетов и дней поста сад Агады обирается от своих ароматных цветов и сочных плодов. Простота, изящество и детская веселость пронизывают ее басни, но они глубоки, даже возвышенны в своей истине. «Их главное и непреходящее очарование — в их бездонной глубине, их непритязательной прелести». Стихотворения, построенные с большим художественным мастерством, не встречаются. Кое-где скромный бутон лирической поэзии застенчиво поднимает свою голову, как, например, следующий двустишие, описывающее знаменитого, но непривлекательного раввина:

«Без очарования формы и лица, но с умом редчайшей грации».

Над могилой того же учителя Талмуд плачет:

«Святая Земля украсила то, что дало чрево Шинара; и теперь наполненный слезами глаз Тивериады плачет над могилой своего сокровища».

Увидев мертвое тело патриарха Иегуды, раввин сетует:

«Ангелы стремились завоевать ковчег свидетельства. Людей они победили; увы! исчез ковчег!»

Другой плач по какому-то принцу в царстве интеллекта:

«Кедр был схвачен пламенем; может ли тогда иссоп быть спасен? Левиафан был пойман на крючок; увы! вы, маленькие рыбки! Глубокий и могучий поток пересох, ах, горе! вы, мелкие ручьи!»

Не лишен он и юмора. «Ах, великая корзина, полная книг, ты ушла!» — это эпитафия книжного червя.

Поэты, естественно, не замедлили воспользоваться материалом, хранящимся в Агаде. Многие из ее сокровищ, облаченные в современные стихи, были представлены миру. Ниже приведены образцы:

РОЖДЕНИЕ И СМЕРТЬ «Его руки крепко сжаты, пальцы плотно сомкнуты, так человек начинает эту жизнь. Он претендует на земные богатства и объявляет себя наследником всех ее даров. Он думает, что его рука может схватить и удержать все, что дает жизнь. Но когда, наконец, приходит конец, его руки широко раскрыты, больше не сжаты. Он знает теперь очень хорошо, что тщетны были все его надежды. Он смиренно говорит: «Я ухожу и ничего не беру из всего, что создали мои руки».

Следующий раздел, «Проценты и ростовщичество», возможно, поможет упорному противнику Талмуда составить более верное представление о его позиции по финансовым вопросам:

«Смотри! Творенья всех родов / Дают взаймы друг другу. День у ночи / Берет, и ночь у дня; и нет меж них раздоров, / Как у людей, что, сомневаясь в помыслах других, / Даже произнося слова привета, замышляют зло. / Луна с восторгом помогает сонму звезд, / И каждая свой дар без хвастовства вернет. / Лишь если Господь всевышний пожелает, / Чтоб землю мрак окутал, / Он говорит луне: "Умерь, сдержи свой свет!" / И гасит также мириады ночных светил. / Из источника мудрости знание часто черпало, / В то время как мудрость смиренно учится у знания. / Небеса роняют благословения на благодарную землю, / И она — а в ее закромах нет недостатка в драгоценных запасах — / Выдыхает и посылает ввысь прекрасный ответ. / Суровый закон смягчает свое постановление милосердием, / А милосердие действует силой, дарованной справедливостью. / Добрые дела основаны на вере, ниспосланной с небес, / В которой, в свою очередь, должен быть сок дел. / Каждое творение берет взаймы, дает взаймы и отдает с любовью, / И никогда не спорит, чтобы почтить Бога в вышних. / Когда же человек, накормив ближнего своего, / Вопреки закону, запрещающему проценты, / Не помышляет ни о чем, кроме как вырвать проклятую наживу. / Тот, кто берет ростовщический процент, думается мне, сказал: / "О Господи, в красоте была создана Твоя земля! / Но почему люди должны наслаждаться ее равнинами даром? / Проси проценты, раз это Ты посылаешь дожди. / Разве они купили деревья, их плоды и цветы? / За все, чем они здесь наслаждаются, требуй Свой процент: / За небесные сферы, что сияют днем и ночью, / За бессмертную душу, зажженную Твоим светом, / И за чудесное строение их тела". / Но Бог отвечает: "Приди же и смотри! Я даю / Открытой, щедрой рукой, но ничего не беру; / Земля приносит богатство, и вы не должны возвращать. / Но знайте, о люди, что только пока вы живете, / Вы можете наслаждаться этими дарами Моего награждения. / Капитал мой, и, конечно, Я потребую / Дух, в вас посаженный Моей рукой, / А также земля потребует свою должную награду". / Прах человеческий к праху собирается в могиле, / Его душа возвращается к Богу, который милостиво дал».

Р. Иегуда бен Заккай отвечает своим ученикам, которые спрашивают:

«Почему Закон суровее обходится с теми, / Кто крадет ягненка из овчарни, / Чем с разбойниками, что бесстыдно крадут / Твой кошелек силой средь бела дня?» / «Потому что в равном почтении держат разбойники / Господина и его слугу. / Их нечестие открыто, откровенно и дерзко, / Они не боятся ни Бога, ни людского запрета. / Вор чувствует больше уважения к земному закону, / Чем к оку своего небесного Господина, / Он бежит от присутствия человека в страхе и трепете, / Забывая, что виден Богом в вышних».

Это лишь проблеск мира Агады — удивительного, фантастического мира, калейдоскопической панорамы чарующих видов. «Мы вполне можем понять душевное смятение средневекового богослова или даже современного ученого, который, стремясь проследить тончайшие изгибы какой-нибудь научной дискуссии на страницах Талмуда — геометрической, ботанической, финансовой или иной, — вращающейся вокруг субботнего пути, выращивания семян, исчисления десятины и налогов, чувствует, как почва внезапно уходит из-под ног. Громкие голоса становятся тише, двери и стены учебной комнаты исчезают перед его глазами, и на их месте восстает Великий Рим, Urbs et Orbis, и его многоголосая жизнь. Или видны цветущие виноградники вокруг того другого Города Холмов, самого Золотого Иерусалима, и среди них мечтательно движутся облаченные в белое девы. Слышны обрывки их песен, ритм их хороводных танцев то нарастает, то затихает: это сам самый страшный День Искупления, который, в поэтическом контрасте, был выбран "Розой Шарона" как день радости, чтобы гулять среди этих колышущихся полей лилий и покрытых виноградниками склонов. Или звук трубы восстания раздается высоко и пронзительно сквозь сложную дискуссию, и Валтасар, история о чьем ужасном пире рассказывается со всеми дополнениями сводящего с ума кошмара, служит заменой кровавому Нерону; или Навуходоносор, вавилонский тиран, и все его воинства прокляты воплем проклятия — à propos какого-то совершенно неуместного юридического пункта, в то время как для посвященных он олицетворяет Тита, наконец-то разоблаченную "Отраду человечества". ... Часто — слишком часто для интересов науки и славы человеческого рода — мерный шаг римской когорты, пароль революции, визг и лязг кровавого поля прерывают эти дебаты, и спорящие учителя и ученики берутся за оружие и с криком "Иерусалим и Свобода" бросаются в бой». [17] Таков мир Талмуда.

ЕВРЕЙ В ИСТОРИИ ЦИВИЛИЗАЦИИ [18]

В детстве цивилизации рытье колодцев считалось благодеянием. Видимые издалека путевые столбы отмечали их местоположение, в честь этого события слагались гимны и устраивались торжественные пиры. Один из лучших образцов ранней еврейской поэзии — песнь колодца. Душа в благодарной радости ликующе взывает к своим собратьям: «Восстань! Пой песнь колодцу! Колодец, который вырыли князья, который выдолбили вельможи народа». [19] Этот дом также является путевым столбом к вновь обретенному колодцу человечности и культуры, памятником нашей верности и рвения в признании и распространении истины. Подобная сцена напоминает мне прекрасные слова псалмопевца: [20] «Как хорошо и как приятно жить братьям вместе! Это как драгоценный елей на голове, стекающий на бороду, бороду Ааронову, стекающий на края одежды его; как роса Ермонская, сходящая на горы Сионские; ибо там заповедал Господь благословение и жизнь навеки».

Дивные мысли, окутанные дивными образами! Скрытый смысл приведет нас к нашему празднику колодца, нашему торжеству в честь вновь открытых вод. Наш орден основан на убеждении, что все люди должны объединиться ради человечности. Но что такое человечность? Не филантропия, не благожелательность, не милосердие: это «человеческая культура, поднявшаяся до той ступени, на которой человек осознает всеобщее братство и стремится к реализации общего блага». В ранние времена вождей людей помазывали маслом — символом мудрости и божественного вдохновения. Прежде всего, было уместно использовать его при освящении священников, выразителей божественного духа и Закона. Идея псалмопевца заключается в том, что, подобно тому как драгоценный елей в своем изобилии стекает с бороды Аарона на подол его одежды, так и мудрость и божественный дух должны переполнять уста священников, наставников, друзей и учителей народа, поборников закона мира и любви.

«Как роса Ермонская, сходящая на горы Сионские!» Высоко над всеми горами возвышается Ермон, его вершина окутана облаками и покрыта вечными снегами. С этого небесного пика стекает благодарная роса, орошающая землю, некогда «текущую молоком и медом». Из его расщелин бьет Иордан, могучий поток земли, орошающий на своем пути широкую равнину. В этом облике Господь даровал Свое благословение земле, благословение цивилизации и материального процветания, из которых как следствия проистекают обязанности милосердия и всеобщей человечности.

Картина старины, обращение ложи времен псалмопевцев. Дни бегут, время пребывает; люди уходят, человечество остается. Наполненные освященными временем мыслями, вдохновленные надеждами минувших поколений, стремясь к цели благородных людей всех веков, подобно псалмопевцам времен ранней культуры, мы празднуем праздник колодца, оглядываясь на прошлое и заглядывая в аллеи времени.

Менее пятидесяти лет назад группа энергичных, верных евреев по ту сторону Атлантики основала наш любимый Орден. Теперь он утвердился во всех частях света, от крайнего западного побережья Америки до благословенных лугов Иордана; да, даже на Святой Земле, повсюду разворачивая знамя милосердия, братской любви и единства, стремясь распространять образование и культуру — предвестников человечности. Иудаизм, заметьте, есть религия человечности. Слишком поздно для нашего блага и блага человечества мы начали провозглашать эту истину с подобающей энергией и акцентом и демонстрировать ее с радостью убеждения. Вопрос в том, проникнуты ли мы этим убеждением? Наши знания об иудаизме скудны; мы едва ли подозреваем, что за столетия, нет, за тысячи лет он сделал для прогресса цивилизации. По моему мнению, наше новоселье нельзя отпраздновать более подобающим образом, чем взглянув с высоты птичьего полета на еврейскую культуру.

Библия — это учебник всеобщей литературы. Из Библии, в частности из Десяти заповедей, сверкнувших с Синая, человечество извлекло свой первый этический урок в системе, которая до сих пор удовлетворяет его потребности. Чтобы передать хотя бы слабое представление о том, что Библия сделала для цивилизации, морали и литературы каждого народа — о бесчисленных текстах, которые она предоставила поэтам, и сюжетах художникам, — потребовалась бы целая литература.

Конфликты с окружающими народами, которым они подвергались, заставили евреев сосредоточить свои силы и тем самым позволили им вести успешную войну с народами, более могущественными, чем они сами. Их героизм при Маккавеях и при Бар-Кохбе, в средние века и в наши дни позволяет им занять место среди самых доблестных в истории. Историк литературы, нееврей, перечисляет три фактора, делающие евреев важными агентами в сохранении и возрождении знаний: [21] Во-первых, их способности как торговцев. Финикийцы считаются старейшей торговой нацией, но евреи оспаривали у них пальму первенства. Завулон и Асир в очень ранние времена были мореходными племенами. При Соломоне израильские суда доплывали до Офира, чтобы доставить золото Африки в Иерусалим. До разрушения Святого Города еврейские общины обосновались на самом западном побережье Европы. «Весь известный мир был покрыт их поселениями, находившимися в постоянном общении друг с другом через странствующих купцов, которые осуществляли обмен знаниями, а также товарами; в то время как другие народы становились все более изолированными и отгораживались даже от тех скудных возможностей умственной культуры, которые были тогда доступны».

Вторым фактором, способствующим умственному развитию, были школы, процветавшие в Израиле со времен пророка Самуила; а третьим были лингвистические достижения евреев, которыми они были обязаны природным способностям в этом направлении. Едва греческая мысль соединилась с еврейской, как евреи в Александрии стали писать на греческом языке, сопоставимом с языком Платона, и не более чем через двести лет после поселения евреев в Аравии мы встречаем большое количество еврейских поэтов среди учеников Мухаммеда, в то время как в средние века они преподавали и писали на арабском, испанском, французском и немецком языках — универсальность, естественно, благоприятная для интеллектуального прогресса.

Можно сказать, что еврейское влияние начало оказывать воздействие на общую культуру, когда иудаизм и эллинизм встретились впервые. Результатом этой встречи стал новый продукт — иудео-эллинистическая литература. Греческая цивилизация была привлекательна для евреев. Новые идеи были популяризированы для всех слоев населения. Незадолго до того, как старый языческий мир рухнул, эллинизм пережил прекрасное, неожиданное возрождение в Александрии. Там, как ни странно, иудаизм, на своей родине враждебный эллинизму, наполнился греческим духом и соединился с ним. Его литература постепенно приняла греческие традиции, и спелым плодом этого союза стала еврейско-александрийская религиозная философия, посредничество между двумя резко противоречивыми системами, впервые поставленными в тесное сопоставление и требующими какого-то нового элемента для их гармонизации. Когда древняя цивилизация в Иудее и Элладе пришла в упадок, на человеческие усилия была возложена задача примирения этих двух великих исторических сил, диаметрально противоположных друг другу, и первая попытка в этом направлении была вдохновлена еврейским гением, Иисусом из Назарета.

Евреи Александрии занимались широкой торговлей и судоходством, и среди них были художники, поэты, гражданские чиновники и ремесленники. Они естественным образом переняли греческие обычаи, а вместе с ними и эллинские пороки. Вакханалии Афин с энтузиазмом имитировались в Иерусалиме и, как следствие, в Александрии. Когда эта точка была достигнута, римская цивилизация заявила о себе, и народ стремился объединиться со своими римскими победителями, в то время как раввины посвятили себя Закону, однако не исключая научной работы. В рядах врачей и астрономов мы находим еврейских учителей и еврейских учеников. Медицина всегда высоко ценилась евреями, и Самуил мог справедливо хвастаться перед своими современниками, что запутанные пути звезд были ему известны так же хорошо, как улицы Негардеи в Вавилонии. [22]

Сокровища информации по педагогике, медицине, юриспруденции, астрономии, географии, зоологии, ботанике и, что не менее важно, по всеобщей истории, погребенные в Талмуде, до сих пор не были оценены по достоинству. Раввины Талмуда стояли в первых рядах культуры. Они составили календарь, полностью соответствующий метонову циклу, который современная наука должна признать безупречным. Их классификация костей человеческого тела мало чем отличается от современных результатов науки анатомии, и Талмуд демонстрирует, что определенные постановления Мишны основаны на геометрических положениях, которые могли быть известны лишь немногим математикам того времени. Рабби Гамалиил, как говорят, пользовавшийся телескопом, был прославлен как математик и астроном, а в 289 г. н. э. рабби Иешуа, как сообщается, вычислил орбиту кометы Галлея.

Римское завоевание Палестины вызвало изменение в положении евреев. Никогда прежде Иуда не подвергался таким пыткам и страданиям, как под скипетром Рима. Нищета стала невыносимой, и к иностранному гнету добавились внутренние беспорядки, вспыхнуло злосчастное восстание, которое нанесло смертельный удар еврейской национальности и изгнало Иуду в изгнание. На свой тернистый путь мученика он не взял с собой ничего, кроме книги — своего кодекса, своего закона. И все же как щедры были его вклады в фонд культуры человечества!

Примерно пятьсот лет спустя Иуда увидел, как на его собственной почве зарождается новая религия, которая присвоила лучшее и прекраснейшее из его духовных владений. Быстро возросла обширная политическая и интеллектуальная структура магометанской власти, и, как прежде с греческой, еврейская мысль теперь соединилась с арабскими усилиями, породив в Испании золотой век неоеврейской литературы в сферах поэзии, метафизических спекуляций и во всех областях научных исследований. Не будет преувеличением сказать, что средние века поддерживали себя плодами этого интеллектуального труда, который, более того, дошел до нас как наследие нашей современной эпохи. Через двести лет после Мухаммеда на том же языке, арабском, говорили евреи Кайруана и Багдада. Снабженные таким образом, они замечательным образом выполнили задачу, возложенную на них их талантами и обстоятельствами, которой они с исключительным рвением посвящали себя в течение двух столетий. Евреи — миссионеры-посредники между Востоком и Западом, и их деятельность в этом качестве, проиллюстрированная их вкладом в общую культуру и науку, представляет особый интерес. В рассматриваемый период их лингвистические достижения позволили им помогать сирийцам в том, чтобы сделать греческую литературу доступной для арабского ума. В самой арабской литературе они заняли видное место. Современным исследованиям еще не удалось пролить свет на развитие и распространение науки среди арабов под опекой сирийских христиан. Но из тьмы греко-арабской культуры начинают мерцать еврейские имена, чьи носители были учителями жаждущих арабских учеников. Едва пятьдесят лет спустя после того, как воинства Пророка завоевали Святую Землю, еврей из Басры перевел с сирийского на арабский пандекты пресвитера Аарона, знаменитый медицинский труд средних веков. В летописях следующего столетия, среди первых авторов арабской литературы, мы встречаем имена евреев как переводчиков медицинских, математических и астрономических трудов, а также как грамматиков, астрономов, ученых и врачей. Еврей перевел «Альмагест» Птолемея; другой помогал в первом переводе индийских басен о лисе (Калила и Димна); первый обеспечил средние века основой их астрономической науки, второй снабдил европейских поэтов литературным материалом. Посредством евреев арабы познакомились еще в восьмом веке, за некоторое время до того, как знания греков стали им доступны, с индийской медициной, астрономией и поэзией. Самой греческой наукой они были обязаны еврейскому посредничеству. Не только среди евреев, но и среди греков, сирийцев и арабов еврейская универсальность породила веру в то, что «вся мудрость от евреев», взгляд, часто повторяемый эллинистами, «Праведными братьями» среди арабов, а позже христианскими монахами Европы.

Академии евреев всегда были пронизаны научным духом. Как они влияли на других, так и они позволяли науке и культуре своих соседей воздействовать на их жизнь и работу. Нет сомнения, например, что, несмотря на заметную разницу между предметами, рассматриваемыми арабами и евреями, своеобразные качества старой арабской лирики сформировали неоеврейскую поэзию. Опять же, как еврейские акростихи псалмов доказуемо служили моделями для более старых поэтов Сирийской церкви, так, в свою очередь, сирийская псалмодия, вероятно, стала образцом, которому следовала синагогальная поэзия. Таким образом, еврейская поэзия завершила круг, который, конечно, нельзя точно проследить через его исторические стадии, но который критические исследования и сравнительное изучение литератур установили почти как достоверность.

В девятом веке смелый, предприимчивый путешественник Эльдад ха-Дани, [23] своего рода еврейский Одиссей, появился среди евреев, и в то же время иудаизм породил Саадию, своего первого великого религиозного философа и переводчика Библии. Отцы Церкви всегда смотрели на раввинов как на авторитеты; отныне евреи были приняты всеми учеными как учителя библейской экзегезы. Саадия был первым из раввинов, переведшим еврейские Писания на арабский язык. Справедливо говорят, что его работа «признает поток мысли, доминирующий в его время, и выражает вновь пробудившееся желание примирения религиозной практики, развившейся в ходе поколений, с источником религиозного вдохновения». Кроме того, он был первым, кто разработал систему религиозной философии по жесткому плану и в строго научном духе. [24] Зная греческие спекуляции, он опровергает их так же энергично, как Калам философии ислама. Его учения образуют систему практической этики, светлых размышлений и здравых максим. Среди его современников был Исаак Израиль, врач в Кайруане, чьи труды в их латинском переводе монахом Константином приобрели большую репутацию и позже были плагиатированы медицинскими писателями. Его трактат о лихорадке ценился очень высоко, его перевод изучался как учебник в течение столетий, а его диетические труды оставались авторитетными в течение пятисот лет. В целом, медицинская наука арабов в большом долгу перед ним. Почтение к еврейским медицинским способностям было настолько преувеличено в те дни, что Гален был отождествлен с еврейским мудрецом Гамалиилом. Ошибка поддерживалась в «Сефер Асаф», любопытном медицинском фрагменте сомнительного авторства и происхождения, путем повторения старого Мидраша, который прослеживает происхождение медицины к Симу, сыну Ноя, который получил ее от ангелов и передал древним халдеям, а те, в свою очередь, передали ее египтянам, грекам и арабам.

Хотя рождение медицины вряд ли произошло среди евреев, неоспоримо, что врачи еврейской расы в значительной степени ответственны за развитие медицинской науки в любой период. В то время, о котором мы говорим, евреи в Египте, Северной Африке, Италии, Испании, Франции и Германии были придворными врачами халифов, императоров и пап, и повсюду они представлены среди медицинских писателей. Положение, занимаемое в арабском мире Израилем, на Западе занимал Сабаттай Донноло, один из представителей школы Салерно в ее ранние темные дни, автор труда по Materia medica, возможно, старейшего оригинального произведения по медицине на еврейском языке.

Период еврейского процветания в Испании называют сказочным видением истории. Культура, развившаяся под его благотворным влиянием, пронизала средние века и проецировала идеи даже в нашу современную эру. Одним из самых известных ученых в начале этого периода был государственный деятель Хасдай ибн Шапрут, чей перевод «Знаний о растениях» Диоскорида служил ботаническим учебником средневековой Европы. Первым поэтом был Соломон ибн Габироль, автор «Источника жизни», систематического изложения неоплатонической философии, книги с самой любопытной судьбой. Через латинский перевод, сделанный с помощью еврея-отступника и носящий имя автора в искаженной форме Авенцеброль, позже измененной на Авицеброн, схоластика пропиталась его философскими идеями. Благочестивые отцы христианской философии, Альберт Великий и Фома Аквинский, брали на себя труд опровергнуть их, в то время как Дунс Скот и Джордано Бруно часто обращались к этому труду как к авторитету. В борьбе между скотистами и томистами он занимал видное место вплоть до четырнадцатого века, причем участники спора принимали его за труд какого-то великого христианского философа, стоящего на пороге Запада и у врат философии. Так случилось, что автор прошел сквозь века, никем не узнанный, забытый своими, пока в наше время за мавританско-христианской маской Авенцеброля Соломон Мунк не открыл еврейского мыслителя и поэта Соломона ибн Габироля.

Труд De Causis, приписываемый Давиду, забытому еврейскому философу, должен быть отнесен к «Источнику жизни» Габироля из-за его неоплатонизма и его первостепенного влияния на схоластику. Фактически, только посредством тщательного анализа этих двух работ можно получить представление о развитии и отклонениях догматической системы средневековой философии.

Другие науки, особенно математика, также процветали среди них. Через столетие после того, как он их написал, труды Авраама ибн Эзры, известного как астроном и математик, были переведены на латынь итальянцами, среди которых его престиж был настолько велик, что, как можно видеть до сих пор, он был изображен среди толкователей математической науки на фреске итальянской церкви, представляющей семь свободных искусств. Под именем Авраам Иудей, позже искаженным в Авенаре, он встречается на протяжении всего средневековья. Авраам бен Хия, другой выдающийся ученый, известный под именем Савасорда, составил первый систематический очерк астрономии, и в своем географическом трактате он объяснил сферичность земли, в то время как латинский перевод его геометрии, основанный на арабских источниках, доказывает, что он внес значительный вклад в запас знаний в этой области. Интеллектуальная энергия Моисея Маймонида и его влияние на схоластов через его медицинские и, в особенности, его религиозно-философские труды слишком хорошо известны, чтобы нуждаться в чем-то большем, чем беглое упоминание.

Даже в южной Франции и в Германии, куда свет культуры распространялся не так быстро, как в Испании, евреи участвовали в развитии наук. Соломон бен Исаак, называемый Раши, великий экзегет, почитался как авторитет не только своими единоверцами. Николай де Лира, один из самых выдающихся христианских библейских экзегетов, признается, что его простые объяснения библейских отрывков происходят преимущественно из комментария Раши к Библии, и среди ученых признано, что именно в вопросе экзегезы этот французский монах оказал решающее влияние на Мартина Лютера. Так случилось, что местами перевод Библии Лютера обнаруживает Раши, увиденного через очки Николая де Лиры.

В оживленной интеллектуальной жизни Прованса евреи также принимали активное участие. Давид Кимхи стал считаться учителем par excellence еврейской грамматики и лексикографии, а Иегуда ибн Тиббон, один из самых примечательных переводчиков, в своем завещании, адресованном сыну, представил полное изложение современной науки, энциклопедию арабского и еврейского языков и литературы, грамматики, поэзии, ботаники, зоологии, естественной истории и, в частности, религиозной философии, изучения Библии и Талмуда.

Золотой век литературы сменился менее творческим периодом, значительным поворотным моментом в истории иудаизма, как и духовного прогресса в целом. Спор между традицией и философией затронул каждый ум. Литература широко культивировалась; каждый из ее отделов находил преданных последователей. Изучались европейские языки, устанавливались связи между литературами народов. Едва ли какой-либо духовный поток проходит через средние века, не затрагивая каким-то образом еврейскую культуру. Ирония истории заключается в том, что среди сорока запретителей Талмуда, собравшихся в Париже в тринадцатом веке, оказался доминиканец Альберт Великий, который в своих успешных усилиях направить схоластическую философию в новые русла полностью зависел от трудов и переводов тех самых евреев, которых он помогал преследовать. Схоласты были слишком мало знакомы с греческим языком, чтобы читать Аристотеля в оригинале, и поэтому должны были довольствоваться принятием иудео-арабской интерпретации учений греческого мудреца.

Помимо выполнения роли посредников, евреи вносили оригинальный вклад в схоластическую философию. Например, Маймонид, первым примиривший учения Аристотеля с библейской теологией, был создателем метода, принятого схоластами в случае аристотелевских принципов, расходящихся с их догмами. Фридрих II, либеральный император, нанимал еврейских ученых и переводчиков при своем дворе; среди них Яков бен Абба-Мари бен Анатоли, которому выплачивалась аннуитет за перевод аристотелевских трудов. Майкл Скот, имперский астролог, был его близким другом. Его современниками были в основном популярные философы или мистики, за исключением выдающегося провансальца Якова бен Махира, или Профация Иудея, как его называли, члена семьи переводчиков Тиббон. Его наблюдения за наклоном земной оси были позже использованы Коперником как основа для дальнейших исследований. Он был знаменитым учителем в академии Монпелье, что напоминает мне о необходимости упомянуть, что евреи были заметно связаны с основанием и успехом медицинских школ в Монпелье и Салерно, будучи, по сути, почти единственными врачами во всех частях известного мира. Салерно, в свою очередь, наводит на мысли об Италии, где в тот период делались переводы с латыни на иврит. Гиллель бен Самуил, например, тот самый, который вел оживленную философскую переписку с другим выдающимся евреем, Маэстро Исааком Гайо, врачом папы, перевел некоторые труды Фомы Аквинского, книгу Бруно ди Лунгобурго по хирургии и различные другие работы с латыни на иврит.

Эти преемники великих умов золотого века неоеврейской литературы, досконально знакомые с арабской литературой, занимались тем, что делали доступной для литературной Европы сокровищницу индийских и греческих басен. Их переводы и компиляции имеют особую ценность в истории литературного развития. В средние века, когда память о древней литературе погибла, они были средством сохранения романов, сказок и басен, которые спустились через Испанию и Аравию от классической древности и многоцветного восточного мира к нашим современным литературам. Между одиннадцатым и тринадцатым веком были заложены основы нашей повествовательной литературы, демонстрирующие важность интереса к басенному фольклору, рассказам о путешествиях и всякого рода повествованиям, ибо именно им мы обязаны созданием новых и трансформацией старых литературных форм.