«Человеческая природа в политике»

Человек, осознавший природу страха и обреченный на способность контролировать его, если он видит несущийся на него по дну горного потока валун, может либо подчиниться непосредственному импульсу отскочить в сторону, либо подменить инстинкт поведением и остаться на месте, поскольку рассчитал, что при следующем прыжке траектория валуна отклонится. Если он решит остаться, он может ошибиться. Впоследствии может оказаться, что непосредственный импульс страха — в силу несовершенства его способностей к сознательному умозаключению — был более надежным ориентиром, чем процесс расчета. Но поскольку у него есть выбор, даже решение следовать импульсу становится вопросом поведения. Бёрк был искренне убежден в том, что способность людей к политическому рассуждению настолько несоответствует их задачам, что всю свою жизнь призывал британскую нацию следовать предписаниям, то есть подчиняться из принципа своим привычным политическим импульсам. Однако сознательное следование предписаниям, за которое ратовал Бёрк, — в силу того, что оно являлось результатом выбора, — отличалось от непросчитанной преданности прошлого. Те, кто вкусил от древа познания, не могут забыть.

В иных делах, помимо политики, влияние плодов этого древа ныне распространяется все глубже на нашу жизнь. Хотим мы того или нет, старое бездумное подчинение аппетиту в еде все сильнее претерпевает изменения под воздействием наших знаний — сколь бы несовершенными они ни были — о физиологических последствиях количества и качества нашей пищи. Мистер Честертон восклицает, подобно циклопу в пьесе, против тех, кто усложняет жизнь человека, и велит нам есть «икру по импульсу» вместо «отрубных хлопьев по принципу». Но поскольку мы не можем разучиться тому, что знаем, мистер Честертон лишь призывает нас есть икру по принципу. Врач, осознавая ту роль, которую ментальное внушение играет в исцелении болезней, может ненавидеть и бояться своего знания, но он не способен от него избавиться. Он обнаруживает, что следит за непреднамеренными эффектами своих слов, интонаций и жестов, пока не осознает, что помимо собственной воли рассчитывает средства, с помощью которых такие эффекты могут быть произведены. С течением времени даже его пациенты могут научиться наблюдать за воздействием «хороших манер у постели больного» на самих себя.

Так и в политике, по мере распространения знаний о более темных человеческих импульсах (хотя бы благодаря входу в обиход новых слов), отношение как политика, так и избирателя к этим импульсам меняется. Как только американские политики назвали определенный тип особо оплачиваемого оратора «гипнотизером масс» (spell-binder), это слово проникло через газеты от политиков к аудитории. Человек, знающий, что он заплатил два доллара за то, чтобы сидеть в зале и быть «завораживаемым», испытывает, правда, те же старые ощущения, но испытывает их с тонким и необратимым отличием. Английский газетный читатель, услышав однажды слово «сенсационный», может попытаться каждое утро подчинять самое сокровенное святилище своего сознания подготовленным психологам пенни-папиров. Он может в соответствии с внушением дня презирать шестьдесят миллионов коварных негодяев, населяющих Германскую империю, содрогаться при виде приближающейся кометы, жалеть трусов на правительственной скамье министров или трепетать при мысли, что актриса пантомимы провалит свою роль. Но он не может помешать существованию на задворках своего сознания «я», которое наблюдает за его «ощущениями» и, возможно, немного стыдится их. Даже быстро растущая психологическая сложность современных романов и пьес помогает усложнить отношение людей нашего времени к своим эмоциональным импульсам. Молодой лавочник, прочитавший либо «Эвана Харрингтона», либо роман какого-нибудь автора, прочитавшего «Эвана Харрингтона», идет пожимать руку графине на приеме, устроенном Лизой первоцвета (Primrose League) или Либеральным социальным советом, сознавая свое удовольствие, но до некоторой степени критически оценивая его. Его отец, прочитавший «Джона Галифакса, джентльмена», был бы унесен прочь десятой долей той снисходительности, которая необходима в случае с сыном. Избиратель, посмотревший в театре «Другой остров Джона Булла», с большей вероятностью, чем его отец, видевший лишь «Шограна», осознает, что о своих чувствах по ирландскому вопросу можно как думать, так и чувствовать.

В той мере, в какой это изменение распространяется, политик в будущем может обнаружить, что возрастающая доля его избирателей полусознательно «раскусила» грубейшие уловки эмоциональной эксплуатации.

Но подобное бессознательное или полусознательное расширение самопознания вряд ли само по себе сможет поспевать за параллельным развитием политического искусства управления импульсами. Эта тенденция, чтобы быть эффективной, должна подкрепляться сознательным принятием и внедрением новых моральных и интеллектуальных концепций — новых идеальных сущностей, с которыми могут соотноситься наши привязанности и желания.

«Наука» была такой сущностью с тех пор, как Фрэнсис Бэкон вновь отыскал, сам того не ведая, путь лучших мыслей Аристотеля. Концепция «Науки», научного метода и научного духа выстраивалась на протяжении сменяющих друг друга поколений силами немногих исследователей. Поначалу их концепция ограничивалась ими самими. Ее результаты проявлялись в совершаемых ими открытиях; однако для массы человечества они казались не лучше магов. Теперь она распространилась на весь мир. В каждой классной комнате и лаборатории в Европе и Америке осознанная идея Науки формирует умы и волю тысяч мужчин и женщин, которые никогда не смогли бы помочь ее созданию. Она проникла в неевропейские расы так, как никогда не проникали политические концепции Свободы или Естественного Права. Арабские инженеры в Хартуме, врачи, медсестры и генералы в японской армии, индийские и китайские студенты делают всю свою жизнь интенсивной деятельностью, вдохновляемой абсолютной покорностью Науке; и не только рабочие английских, американских или немецких городов, но и жители деревень в Италии или Аргентине учатся уважать авторитет и сочувствовать методам того организованного исследования, которое в любой момент может удвоить урожай их культур или остановить чуму среди их скота.

«Наука», однако, у большинства людей, даже в Европе, ассоциируется лишь с вещами, внешними по отношению к ним самим, вещами, которые можно исследовать с помощью пробирок и микроскопов. Они смутно осознают существование науки о разуме, но это знание пока еще не подсказывает им никакого идеала поведения.

Правда, в Америке, где политики научились успешнее, чем где бы то ни было, искусству управления бессознательными импульсами других людей извне, в последнее время появились примечательные заявления о необходимости сознательного контроля изнутри. Некоторые из тех, кто прошел обучение научному методу в американских университетах, пытаются ныне распространить на политику научную концепцию интеллектуального поведения. Однако мне кажется, что значительная часть их проповедей бьет мимо цели, поскольку они принимают старую форму противопоставления «разума» и «страсти». Президент Йельского университета заявил, например, на днях в мощной речи: «Каждый человек, издающий газету, которая апеллирует к эмоциям, а не к интеллекту своих читателей... наносит удар по нашей политической жизни в самом уязвимом месте». Если бы сорок лет назад Гексли вот так же просто проповедовал «интеллект» против «эмоций» в исследовании природы, немногие стали бы его слушать. Люди не станут браться за «невыносимую болезнь мышления», если их чувства предварительно не взбудоражены, а сила идеи Науки заключалась в том, что она действительно затрагивает чувства людей и черпает движущую силу для мысли из страстей благоговения, любопытства и безграничной надежды.

Президент Йеля как будто подразумевает, что для рассуждения люди должны избавиться от страстей. Ему следовало бы вернуться к тому разделу «Государства», где Платон учит, что высшая цель Государства реализуется в сердцах людей посредством «гармонии», которая усиливает движущую силу страсти, поскольку отдельные страсти более не враждуют между собой, но сосредоточены на цели, открытой интеллектом.

В политике же проповедь разума в противовес чувству оказывается исключительно неэффективной, поскольку чувства человечества не только обеспечивают мотив для политической мысли, но и определяют шкалу ценностей, которая должна использоваться в политическом суждении. Пытаясь осознать это, обнаруживаешь, что возвращаешься (возможно, из-за того, что находишь столь мало помощи в текущем языке) к любимой метафоре искусств Платона. В музыке благородный и низменный композиторы не разделяются тем фактом, что один апеллирует к интеллекту, а другой — к чувствам своих слушателей. Оба должны обращаться к чувству, и оба должны поэтому остро осознавать чувства своей аудитории и интенсивно стимулировать собственные чувства. Условия, при которых они преуспевают или терпят неудавку, определяются для обоих фактами нашей эмоциональной природы, которые они не могут изменить. Один, однако, апеллирует с помощью дешевых трюков лишь к части природы своих слушателей, тогда как другой обращается к их цельной природе, требуя от тех, кто готов следовать за ним, чтобы на время их интеллект восседал на троне среди окрепших и очищенных страстей.

Но что помимо простой проповеди может быть сделано для распространения концепции подобной гармонии разума и страсти, мысли и импульса в политическом мотиве? Думаешь об образовании и, в частности, об образовании научном. Но тот размах воображения, который необходим студентам для переноса концепции интеллектуального поведения из лаборатории на публичное собрание, встречается нечасто. Пожалуй, он существовал бы чаще, если бы часть всякого научного образования уделялась такому изучению жизни ученых мужей, которое раскрывало бы их ментальную историю наряду с их открытиями — если бы, например, молодого биолога заставили читать переписку между Дарвином и Лайеллом в ту пору, когда Лайелл готовился отказаться от выводов, на которых строилась его великая репутация, и приостанавливал свои глубочайшие религиозные убеждения ради еще не проясненной истины.

Но большинству школьников, если им предстоит усвоить факты, на которых зиждется концепция интеллектуального поведения, приходится узнавать их еще более напрямую. Сам я считаю, что самый простой курс по твердо установленным фактам психологии был бы при терпеливом преподавании вполне понятен любым детям тринадцати или четырнадцати лет, получившим небольшую предварительную подготовку в научном методе. Глава мистера Уильяма Джеймса о привычке в его «Принципах психологии», например, при некотором упрощении языка оказалась бы вполне им по силам. Ребенок из города, опять-таки, живет ныне в постоянном присутствии психологического искусства рекламы и мог бы легко понять причину, по которой, будучи отправлен за куском мыла, он чувствует склонность приобрести именно то, которое рекламируется шире всего, и какое отношение его склонность имеет к тому мыслительному процессу, который с наибольшей вероятностью приводит к покупке хорошего мыла. Базу знаний, необходимую для концепции интеллектуального долга, можно было бы дополнительно расширить в школе за счет изучения в рамках чистой литературы более глубоких переживаний разума. Ребенок двенадцати лет мог бы понять «Эссе о Бернсе» Карлейля, если бы оно внимательно читалось в классе, а хороший выпускной класс мог бы многое почерпнуть из «Прелюдии» Вордсворта.

Вся проблема столь сознательного наставления в эмоциональных и интеллектуальных фактах человеческой природы, которое может подвести людей к осмыслению координации разума и страсти как нравственного идеала, — это однако вопрос, по которому все еще требуется немало устойчивого размышления и наблюдения. Инстинкты пола, например, во всех цивилизованных странах все больше становятся предметом серьезных размышлений. Поведение, основанное на расчете результатов, требует в этой сфере все возрастающего контроля над чистым импульсом. И тем не менее никто не уверен, что нашел способ обучать самым элементарным фактам относительно полового инстинкта до или во время периода полового созревания без преждевременного возбуждения самих этих инстинктов.

Врачи, со своей стороны, все больше признают, что питание зависит не только от химического состава пищи, но и от нашего аппетита, и что мы можем осознавать свой аппетит и до некоторой степени контролировать и направлять его своей волей. Сэр Уильям Макьюэн недавно заметил: «Мы не можем должным образом переваривать пищу, если не приветствуем ее тепло со свободным умом и предвкушением наслаждения». Но создать посредством обучения ту координацию интеллекта и импульса, на которую намекает сэр Уильям Макьюэн, было бы непросто. Если вы скажете мальчику, что одна из причин полезности пищи заключается в том, что она нам нравится, и что поэтому наш долг — любить ту пищу, которую другие свойства нашей природы сделали одновременно и полезной, и приятной, вы можете обнаружить, что не стимулируете ничего, кроме его чувства юмора.

Так и в случае с политическими эмоциями: весьма легко утверждать, что преподаватель должен стремиться сначала к тому, чтобы сделать своих учеников сознающими существование этих эмоций, затем к увеличению их силы и, наконец, к подчинению их контролю осознанного рассуждения о последствиях политического действия. Но чрезвычайно трудно обнаружить, как это может быть осуществлено в реальных условиях школьного обучения. Мистер Акленд, будучи министром образования в 1893 году, ввел в Кодекс вечерних школ учебную программу по жизни и обязанностям гражданина. Она состояла из изложения роли, которую играют в общественной жизни сборщик налогов, полицейский и так далее, с добавлением морали к каждому разделу, вроде «служение личным интересам недостаточно», «необходимость общественной активности и интеллекта для хорошего Правительства», «необходимость честности при подаче голоса», «голос — это доверие, а также право». Почти каждый школьный издатель бросился выпускать учебник по этому предмету, и многие школьные советы поощряли его внедрение; и тем не менее эксперимент после тщательной проверки оказался признанной неудачей. Новые учебники (каждый из которых мне довелось тогда рецензировать) представляли собой, пожалуй, самую никчемную коллекцию печатных страниц, когда-либо занимавших равное пространство на книжной полке, а уроки с их чередованием назиданий и поучений не смогли пробудить у учащихся никакого интереса. Если наша молодежь должна быть взволнована концепцией Государства так же глубоко, как ученики Сократа, учителям и авторам учебников, судя по всему, необходимо подходить к своей задаче с чем-то от сократовской страстной любви к истине и проницательного мужества его диалектики.

Если же, с другой стороны, в более раннем возрасте детям, еще находящимся в школе, предстоит преподавать то, что мистер Уэллс называет «чувством Государства», мы можем, вспомнив Афины, получить некоторое представление об условиях, от которых зависит успех. Дети не научатся любить Лондон, заучивая наизусть цифры о миллионах его жителей и милях его канализационных труб. Если их любовь должна быть пробуждена словами, слова эти обязаны быть столь же прекрасными и простыми, как хор во славу Афин в «Эдипе в Колоне». Но такие слова не пишутся иначе как великими поэтами, которые действительно чувствуют то, о чем пишут, и, возможно, прежде чем у нас появится поэт, любящий Лондон так, как Софокл любил Афины, окажется необходимым сделать сам Лондонсколько более прекрасным.

Эмоции детей, однако, легче всего затронуть не словами, а зрелищами и звуками. Если поэтому им надлежит полюбить Государство, их следует либо отвезти посмотреть на благороднейшие стороны Государства, либо эти стороны следует приблизить к ним. А общественное здание или церемония, чтобы впечатлить непреклонные глаза детства, должны, подобно зданиям Ипра или Брюгге либо церемониям Японии, быть поистине впечатляющими. Прекрасный аспект общественной жизни, к счастью, обнаруживается не только в зданиях и церемониях, и ни один ученик Винчестера не возвращался без воздействия после визита к отцу Доллингу в трущобы Ландпорта; хотя глаза мальчиков еще быстрее замечают подлинность в личных мотивах, чем во внешнем блеске.

Еще тоньше трудности на пути сознательной интенсификации взрослыми политиками собственных политических эмоций. Работник с многолетним стажем в области образования при Лондонском школьном совете однажды сказал мне, что когда он уставал от своей работы — когда слова отчетов становились просто словами, а цифры в сводках — просто цифрами, — он отправлялся в школу и пристально всматривался в лица детей из класса в класс, пока свежесть его импульса не возвращалась. Но для человека, собирающегося поставить такой эксперимент на самом себе, даже слово «эмоция» опасно. Работник в разгаре работы должен желать холодного и ровного, а не горячего и встревоженного импульса и должен, пожалуй, удерживать эмоциональный стимул своей энергии, раз уж он сформирован, по большей части ниже уровня полного сознания. Хирург в больнице стимулируется каждым зрелищем и звуком в длинных рядах коек и был бы менее предан своей работе, если бы видел лишь нескольких пациентов, привозимых в его дом. Но все, что он осознает в часы работы, — это единая цель исцеления, на которой гармонично сосредоточены полусознательные импульсы мозга, глаза и руки.

Возможно, впрочем, большинство взрослых политиков выиграло бы скорее от осознания новых пороков, чем новых добродетелей. Когда-нибудь, например, само слово «мнение» может стать признанным наименованием опаснейшего политического порока. Люди могут приучить себя путем привычки и ассоциации подозревать те склонности и убеждения, которые — если они пренебрегают долгом мышления — возникают в их умах бог весть откуда и которые, пока их происхождение не исследовано, могут быть созданы любым ловким организатором, которому за это уплачено. Легче всего манипулируемым государством в мире было бы такое, которое населено расой деловых людей-нонконформистов, отроду не прослеживавших ни одной цепочки политических рассуждений и которые, как только они осознавали наличие сильного политического убеждения в своих умах, объявляли бы, что это вопрос «совести» и потому находится вне пределов сомнения или расчета.

Но все же могут спросить: разве не утопично полагать, что платоновская концепция Гармонии Души — интенсификация как страсти, так и мысли посредством их сознательной координации — сможет когда-либо стать частью общих политических идеалов современной нации? Пожалуй, большинство людей до войны между Россией и Японией ответили бы утвердительно. Многие люди теперь ответили бы отрицательно. Японцы, по-видимому, в некоторых отношениях менее продвинуты в своих концепциях интеллектуальной морали, чем, скажем, французы. Приходится слышать, например, об инцидентах, которые кажутся свидетельствующими о том, что свобода мысли не всегда ценится в японских университетах. Но как в годы подготовки к войне, так и во время самой войны в том, что рассказывали об объединенном эмоциональном и интеллектуальном отношении японцев, было нечто казавшееся европейцу совершенно новым. Наполеон боролся с «идеологами», видевшими вещи такими, какими они хотели их видеть, и пока он сам не покорился собственным иллюзиям, он стирал их в порошок. Но ясность видения Наполеона ассоциируется у нас с личным эгоизмом. Здесь же перед нами была нация, в которой каждый рядовой солдат превосходил Наполеона в своем стремлении видеть в войне не великие принципы или живописные традиции, а суровые факты; и все же огонь их патриотизма горел жарче, чем у Гамбетты. Отчасти это могло быть обусловлено унаследованной организацией японской расы, но в большей степени представлялось эффектом их ментальной среды. Они всем сердцем приветствовали ту концепцию Науки, которая в Европе, где она впервые разрабатывалась, все еще борется со старыми идеалами. Наука у них соединилась и фактически отождествила себя с той идеей естественного закона, которая со времен ее усвоения через Китай из Индостана всегда лежала в основе их различных религий. Следовательно, они обрели ментальный кругозор, который был детерминистским, не будучи фаталистическим, и который сочетал абсолютнейшую покорность Природе с неутомимой энергией в мысли и действии.

Хотелось бы надеяться, что на Западе могло бы произойти аналогичное слияние между эмоциональными и философскими традициями религии и новой концепцией интеллектуального долга, привнесенной Наукой. Политический эффект такого слияния был бы колоссальным. Но на данный момент эта надежда дается нелегко. Неизбежный конфликт между старой верой и новым знанием породил, как опасаются, по всему христианскому миру раскол не только между выводами религии и науки, но также между религиозным и научным складом ума. Ученые наших дней больше не мечтают почерпнуть у английского епископа, как их предшественники учились у епископа Батлера, доктрину вероятности в поведении — правило о том, что, хотя вера никогда не должна быть застывшей, она действительно всегда должна оставаться открытой для малейшего указания на новые свидетельства, действие же, где действие необходимо, должно предприниматься столь же решительно на основе несовершенного знания, если оно является наилучшим из доступных, как и на основе самого безупречного доказательства. Политика последней Ватиканской энциклики оставит немного аббатов, склонных разрабатывать — подобно тому, как аббат Мендель разрабатывал в долгие годы терпеливого наблюдения, — новую биологическую базу для органического эволюционного процесса. Умственные привычки значат в политике больше, чем принятие или отвержение вероучений или свидетельств. Когда английский священник сидит за своим завтраком, читая «Таймс» или «Мейл», его отношение к новостям дня обусловлено не его верой или сомнением в том, что изрекший определенные заповеди о непротивлении злу и бедности был самим Богом, а степенью его приученности наблюдать за причинной обусловленностью своих мнений. Как бы то ни было, подготовленный манифест доктора Джеймсона о Йоханнесбургском рейде взволновал большинство священников, как труба, а предположение о том, что последний член парламента от социалистов не джентльмен, вызывает у них чувство подлинного отвращения и отчаяния.

Поэтому вполне возможно, что эффективное влияние новых идеалов интеллектуального поведения на политику придется ждать до еще более широкого изменения ментального склада, затрагивающего нашу жизнь во многих аспектах. Когда-нибудь концепция гармонии мысли и страсти может занять место — в глубочайших областях нашего нравственного сознания — нашего нынешнего мрачного смятения и бесплодных конфликтов. Если этот день настанет, многое в политике, что ныне невозможно, станет возможным. Политик сможет не только контролировать и направлять в самом себе те импульсы, чью природу он осознает более полно, но и предполагать в своих слушателях понимание своей цели. Министры и члены Парламента могут тогда обнаружить наиболее эффективную форму своего выражения в той строгой простоте речи, которая в лучших японских государственных документах звучит для наших ушей столь непривычно, а граждане могут научиться ожидать от своих представителей — подобно тому, как японская армия ожидала от своих генералов — того неокупаемого усилия ума, посредством которого человек единовременно становится и слугой, и господином природы.

ГЛАВА II

ПРЕДСТАВИТЕЛЬНОЕ ПРАВЛЕНИЕ

Но от нашего растущего знания о причинной обусловленности политического импульса и об условиях полноценного политического рассуждения можно ожидать изменения не только наших идеалов политического поведения, но также и структуры наших политических институтов.

Я уже отмечал, что демократическое движение, породившее конституции, при которых ныне живет большинство цивилизованных наций, было вдохновлено чисто интеллектуальной концепцией человеческой природы, которая с каждым годом становится для нас все более иллюзорной. Если так, можно задать вопрос: раз представительная демократия вводилась на основе ошибочного представления об условиях ее функционирования, не окажется ли ее введение ошибкой само по себе?

Любой защитник представительной демократии, отвергающий традиционную демократическую философию, может ответить на этот вопрос, лишь начав все сначала и рассмотрев, какие цели призвано обеспечивать представительство и насколько эти цели необходимы для хорошего правления.

Первую цель можно приблизительно обозначить словом «согласие». Сущность представительного правления заключается в том, что оно зависит от периодически возобновляемого согласия значительной доли жителей; причем требуемая степень согласия может варьироваться от простого принятия свершившихся фактов до оглашения позитивных решений, принятых большинством граждан, которые правительство должно истолковывать и исполнять.

Поэтому вопрос о том, было ли наше принятие представительной демократии ошибкой, поднимает предварительный вопрос: является ли согласие членов сообщества необходимым условием хорошего правления? На этот вопрос Платон, который среди политических философов античного мира стоял ближе всего к точке зрения современного психолога, без колебаний ответил отрицательно. Для него было невероятным, чтобы какая-либо стабильная государственность могла базироваться на одних лишь мимолетных тенях народного мнения. Поэтому он со всей серьезностью предложил, чтобы граждане его Республики жили при деспотическом правлении тех, кто путем «рабского труда на благо этого» приобрел знание реальности, лежащей за видимостью. Конт, писавший в ту пору, когда современная наука начинала ощущать свою силу, по сути, выдвинул то же предложение. Мистер Г. Дж. Уэллс в одном из своих искренних и смелых размышлений следует за Платоном. Он описывает утопию, которая является результатом насильственного свержения представительного правления добровольной аристократией подготовленных людей науки. Он апеллирует — фразой, находящейся под осознанным влиянием метафизики Платона, — к «идее всеобъемлющего движения разочарованных и просвещенных людей, стоящих за ширмами фальши и патриотизма, злобы и личностей показушного мира...» Имеются некоторые признаки — как в Америке, так и в Англии, — что растущее число тех мыслителей, которые одновременно страстно преданы своему стремлению к социальным переменам и разочарованы в своем опыте демократии, могут в качестве альтернативы хладнокровному манипулированию народным импульсом и мышлением со стороны профессиональных политиков обратиться «назад к Платону»; и как только этот вопрос поднимается, ни наши устоявшиеся ментальные привычки, ни наша верность демократической традиции не помешают его полному обсуждению.

К такому обсуждению мы, англичане, как правители Индии, можем принести опыт управления без согласия, превосходящий по масштабам любой другой из когда-либо испробованных в условиях современной цивилизации. Кавитированная гражданская служба (Covenanted Civil Service) Британской Индии состоит из корпуса примерно в тысячу подготовленных людей. Они отбираются по системе, гарантирующей, что практически все они будут не только обладать исключительной умственной силой, но и принадлежать к расе, которая, несмотря на определенные интеллектуальные ограничения, сильна в особой способности к управлению; и они поставлены править — в рамках системы, приближающейся к деспотизму, — континентом, где самые многочисленные расы, несмотря на свою интеллектуальную тонкость, дали мало свидетельств способности к самоуправлению.

Однако наш индийский эксперимент показывает, что все люди, сколь бы тщательно они ни отбирались и ни обучались, все равно должны обитать в «показушном мире». Англо-индийский чиновник в некоторые часы своей работы — когда он трудится над проектом ирригации, лесного хозяйства или предотвращения голода — может жить в атмосфере безличной науки, которая далека от ревности и суеверий крестьян его округа. Но абсолютный правитель судится не только по его эффективности в выборе политических средств, но также по тому мировоззрению, которое определяет его выбор целей; а англо-индийский взгляд на жизнь обусловлен не проблемой Британской Индии такой, какой ее увидит история тысячу лет спустя, а фактами повседневного существования на маленьких правительственных станциях с их суровым климатом, их узким кругом общения и постоянным присутствием чуждой и, возможно, враждебной расы. Мы еще не следовали, правда, всей строгости платоновской системы и не выбирали жен англо-индийских чиновников тем же путем, через который проходят их мужья. Но можно опасаться, что даже если бы мы поступили так, леди все равно осталась бы типичной представительницей своего круга, заявив мистеру Невинсону: «Для нас в Индии проиндийски настроенный человек — это просто законченный чужак».

Что еще более важно, так это то обстоятельство, что поскольку те, кем правит англо-индийский чиновник, тоже живут в показушном мире, его выбор средств по всем вопросам, затрагивающим общественное мнение, зависит еще более полно, чем если бы он был партийным политиком на родине, не от вещей такими, какие они есть, а от вещей такими, какими их можно заставить казаться. Открытая тактика нашей империи на Востоке поэтому всегда строилась многими нашими высшими чиновниками на психологических, а не на логических соображениях. Мы проводим дарбары и издаем прокламации, мы расстреливаем людей из пушек и жестко настаиваем на собственной трактовке наших прав при общении с соседними Державами — и все это с оглядкой на «моральный эффект на туземный ум». И если половина того, на что намекают некоторые ультраимпериалистические писатели и ораторы, правдива, то расовая и религиозная вражда между индусами и магометанами порой приветствуется, если не поощряется, теми, кто чувствует себя обязанным любой ценой сохранять наше господствующее положение.

Проблема соотношения между разумом и мнением — это, следовательно, вопрос, который существовал бы по меньшей мере в равной степени как в корпоративном деспотизме Платона, так и в самой полной демократии. Юм в проницательном отрывке из своего эссе «О первичном принципе правления» говорит: «...Именно на мнении держится правительство; и это правило распространяется на самые деспотические и самые милитаристские правительства в такой же мере, как и на самые свободные и самые народные».

Платон с присущей ему смелостью столкнулся с этой трудностью и предложил обеспечить лояльность подчиненных классов в своей Республике раз и навсегда посредством религиозной веры. Его правители должны были учредить и преподавать религию, в которую сами они могли не верить. Они должны были рассказать своему народу «одну великолепную ложь» — средство, которое по своему конечному воздействию на характер их правления могло оказаться хуже болезни, которую оно было призвано исцелить.

Но даже если признать, что правление без согласия — процесс сложный и неприглядный, из этого не следует ни то, что правление на основе согласия всегда возможно, ни то, что механизм парламентского представительства является единственно возможным или всегда наилучшим возможным методом обеспечения согласия.

Правление вождя, которому подчиняются по обычаю и который сам удерживается обычаем от простого деспотизма, на определенных этапах культуры может быть лучше всего остального, чем его можно заменить. И представительство, даже когда оно возможно, не является неизменной сущностью, но представляет собой средство, способное к бесконечному числу вариаций. В Англии в данный момент мы предоставляем право голоса в парламент суверенным лицам мужского пола старше двадцати одного года, которые занимали одно и то же место жительства в течение года; и регистрируем их для целей голосования в избирательных округах, основанных по территориальному признаку. Но во всех этих отношениях — возраста, пола, квалификации и избирательного округа, а также в отношении политической власти, предоставляемой представителю, — вариация возможна.

Если бы действительно появился современный Бентам, воспитанный не на трудах Фенелона и Гельвеция, а на изучении расовой психологии, он не мог бы использовать свой гений и терпение лучше, чем на изобретение конституционных средств, способных обеспечить реальную степень правления на основе согласия в тех частях Британской империи, где люди способны мыслить самостоятельно по политическим вопросам, но где механизм британского парламентского правления работать не будет. В Египте, например, говорят, что на выборах, проводимых в обычных местных округах, к урнам для голосования приходит лишь два процента имеющих право голоса. Пока дело обстоит так, представительное правление невозможно. Медленный процесс просвещения мог бы увеличить процент избирателей, но тем временем для людей, понимающих то, как думают и чувствуют египтяне или арабы, безусловно было бы возможно обнаружить иные методы, посредством которых можно было бы выяснить смутные чаяния туземного населения и сделать политику правительства в некоторой мере зависящей от них.

Потребность в изобретательности еще более настоятельна в Индии, и этот факт, по-видимому, осознается самим Индийским правительством. Изобретательный размах лорда Морли и его советников, однако, на данный момент не представляется простирающимся намного дальше адаптации модели английской Палаты лордов к индийским условиям и организации «консультативного Совета нотаблей»; с возможным результатом, что в наших отношениях с земледельцами нас могут консультировать потомственные сборщики арендной платы Бенгалии, а в регулировании фабричного труда — фабриканты Бомбея.

В самой Англии, хотя великие политические изобретения всегда остаются славной возможностью, изменения в нашей политической структуре, которые станут результатом нашего нового знания, по всей вероятности, будут происходить в наше время по путям, проложенным медленно действующими и уже различимыми тенденциями.

В Соединенном Королевстве за последние тридцать или сорок лет была принята, например, серия законов, каждый из которых имел мало осознанной связи с остальными, но которые, будучи рассмотрены в совокупности, показывают, что правительство ныне стремится регулировать не только процесс установления решения избирателей, но также и более сложный процесс формирования этого решения; и что это делается не в интересах какого-либо конкретного круга мнений, а из убеждения в общей полезности правильных методов мышления и возможности обеспечить их посредством регулирования.

Суть этого изменения, пожалуй, лучше всего понять, сравнив его с аналогичным, но более ранним и гораздо более полным изменением, произошедшим в условиях формирования решения, которое выражается в вердикте присяжных. Суд присяжных по своему происхождению был просто методом выяснения от обычных людей, чья правдивость обеспечивалась религиозными санкциями, их подлинных мнений по каждому делу. Различные пути, которыми эти мнения могли сформироваться, были вопросами вне ведения королевского чиновника, который созывал присяжных, приводил их к присяге и регистрировал их вердикт. Суд присяжных в Англии мог поэтому развиваться по тем же путям, что и в Афинах, и погибнуть от тех же причин. Число присяжных могло быть увеличено, а стороны в деле могли нанять адвокатов, чтобы писать или произносить для них речи, содержащие искажения фактов и апелляции к предрассудкам столь же дерзкие, какие встречаются в «Частных речах» Демосфена. Могло стать более важным, чтобы свидетели разражались страстными рыданиями, чем чтобы они рассказывали то, что знали, а итоговый вердикт мог выноситься поднятием рук в толпе, которая стремительно вырождалась в толпу бунтовщиков. Если бы подобный институт просуществовал до наших дней, газеты занимали бы стороны в каждом важном деле. У каждой была бы своя версия фактов, самые бьющие по нервам пункты которой приберегались бы для финального выпуска накануне оглашения вердикта, и судьба заключенного или подсудимого зачастую зависела бы от сугубо партийного голосования.

Но в английском суде присяжных после долгой череды незаметных и забытых изменений укоренилось допущение о том, что мнение присяжных, вместо того чтобы формироваться до начала судебного разбирательства, должно формироваться в зале суда. Процесс, посредством которого это мнение вырабатывается, стал поэтому все более полно контролироваться и развиваться, пока именно он, а не простая регистрация вердикта не превратился в существенную черту судебного процесса.

Присяжные теперь отделены от своих сограждан на протяжении всего дела. Они вводятся в мир новых эмоциональных ценностей. Ритуал суда, голоса и облачения судьи и адвокатов — все это внушает обстановку, в которой мелкие интересы и импульсы обычной жизни не имеют значения по сравнению с высшей ценностью истины и справедливости. Им предписано очистить свой разум от всех предвзятых умозаключений и привязанностей. Допрос и перекрестный допрос свидетелей ведутся по правилам доказывания, являющимся результатом векового опыта и дающим многим людям при исполнении обязанностей присяжного первый урок ошибочности ненаблюдаемых и неконтролируемых умозаключений человеческого мозга. «Я сказал», «Я подумал» и «Он сказал», составляющие материал обычных рассуждений человека, здесь изгоняются на том основании, что они «не являются доказательствами», а свидетели принуждаются давать простое изложение своих запомнившихся зрительных и слуховых ощущений.

Свидетели обвинения и защиты, будучи благонамеренными людьми, к собственному удивлению часто обнаруживают, что дают совершенно согласованные отчеты о событиях дела. Адвокатские уловки адвокатов до некоторой степени сдерживаются профессиональным обычаем и авторитетом судьи, и они тщательно указывают присяжным на заблуждения друг друга. Газеты не попадают в комнату присяжных и в любом случае удерживаются законом об неуважении к суду от комментирования дела, находящегося в процессе судебного разбирательства. Судья подводит итог, тщательно описывая условия правомерного умозаключения по вопросам оспариваемых фактов и предупреждая присяжных против тех форм иррационального и бессознательного умозаключения, к которым, как показывает опыт, они наиболее склонны. Затем они удаляются, и все они несут в своих умах один и тот же массив упрощенных и расчлененных доказательств, и каждого из них при всяких торжественных обстоятельствах призывали формировать свои выводы посредством одного и того же мыслительного процесса. Поэтому постоянно случается так, что двенадцать человек, отобранных по жребию, приходят к единогласному вердикту по вопросу, по которому во внешнем мире они оказались бы безнадежно разделенными, и что этот вердикт, могущий зависеть от столь сложных вопросов факта, что они оставляют искушенный интеллект судьи в нерешительности, оказывается в подавляющем большинстве случаев правильным. Английский суд действительно представляет собой во время хорошо организованного судебного разбирательства с присяжными лабораторию, в которой психологические правила правильного рассуждения иллюстрируются на практике; и когда, как грозит произойти в некоторых американских штатах и городах, обеспечение соблюдения этих правил становится невозможным, сама система присяжных рушится.

В то же время суд присяжных используется теперь с определенной долей экономии — как потому, что он медленен и дорог, так и потому, что люди не составляют хороших присяжных, если их привлекают слишком часто. Для того чтобы народное согласие поддерживало уголовное правосудие и чтобы закон не использовался недобросовестным образом для защиты интересов или политики правящего класса или лица, ни один человек в большинстве цивилизованных стран не может быть приговорен к смертной казни или к длительному сроку тюремного заключения иначе как по вердикту присяжных. Но подавляющее большинство остальных судебных решений выносится ныне людьми, отбираемыми не по жребию, а, во всяком случае теоретически, по признаку особой пригодности к своей задаче.

В свете этого развития суда присяжных мы можем теперь рассмотреть предварительные изменения, которые после Закона о реформе 1867 года были внесены в избирательное законодательство Соединенного Королевства. Задолго до этой даты было признано, что государство не должно простирать принцип индивидуальной свободы до такой степени, чтобы оставаться совершенно индифферентным к тому, какие именно мотивы кандидаты могут задействовать по отношению к избирателям. Было очевидно, что если кандидатам позволить практиковать открытый подкуп, вся система представительства немедленно рухнет. Законы против подкупа находились поэтому на протяжении нескольких поколений в статутных книгах, и все, что требовалось в этом отношении, — это серьезная попытка, предпринятая после скандалов на всеобщих выборах 1880 года, сделать их эффективными. Но не вступая в определенные сделки с отдельными избирателями, богатый кандидат может благодаря щедрым тратам на свою избирательную кампанию как сделать себя популярным лично, так и создать впечатление, будто его связь с избирательным округом полезна для торговли. Поэтому Закон о коррупционных правонарушениях 1883 года установил максимальный размер расходов для каждого кандидата на парламентских выборах. Тем же Законом 1883 года, а также более ранними и более поздними актами, применяемыми как к парламентским, так и к муниципальным выборам, запрещается запугивание всех видов, включая угрозы наказаниями после смерти. Никакие значки, флаги или оркестры не могут оплачиваться кандидатом или от его имени. Чтобы на политическое мнение не влияли мысли о простейших телесных удовольствиях, никакое предвыборное собрание не может проводиться в здании, где привычно продается любая форма еды или питья, даже если это здание является всего лишь Кооперативным залом с возможностью приготовления чая в подсобном помещении.

Существующие законы против коррупционных правонарушений отражают, правда, скорее растущее стремление государства контролировать условия, в которых формируется избирательное мнение, нежели какую-то крупную меру успеха в реализации этого стремления. Стремительно возрастающая доля расходов на любых английских выборах приходится теперь на тела, зарегистрированные за пределами избирательного округа и номинально занятые не победой на выборах конкретного кандидата, а пропагандой собственных принципов. Порой кандидат, которого они поддерживают и которого они стараются связать обязательствами как можно сильнее, был бы весьма рад их уходу. Как правило, их агенты являются неотъемлемой частью его боевой организации, и часто все их расходы на выборах покрываются специальным взносом, внесенным им в центральный фонд. Каждый видит, что эта система протаскивает запряженную четверкой лошадей карету сквозь те пункты Закона о коррупционных правонарушениях, которые ограничивают расходы на выборы и запрещают наем платных агитаторов, хотя никто пока еще не выдвинул никакого плана по ее предотвращению. Тем не менее признается, что если весь принцип не должен быть отброшен, необходимо новое законодательство; и лорд Роберт Сесил говорит о вероятной необходимости «сурового и далеко идущего Закона о коррупционных правонарушениях». Если же будет принят акт, достаточно строгий, чтобы эффективно справиться с существующим развитием избирательной тактики, его придется составлять на основе новых и доселе немыслимых форм вмешательства в свободу политической агитации.

Сто лет назад состязательные выборы могли длиться в любом избирательном округе три или четыре недели волнений и балагана, в течение которых избиратели каждый день все дальше удалялись от того состояния ума, в котором были возможны серьезные размышления о вероятных результатах их голосов. Теперь никакие выборы не могут длиться дольше одного дня, и вскоре мы можем принять постановление о том, что все голосование на всеобщих выборах должно происходить в один и тот же день. Спортивная лихорадка недель, в течение которых всеобщие выборы длятся даже сейчас — с цифрами, взбирающимися по лестницам снаружи газетных редакций, вспышками прожекторов по ночам и приветствующей или улюлюкающей толпой в партийных клубах, — представляет собой не только пустую трату энергии, но и реальное препятствие для эффективного политического рассуждения.

Более сложная психологическая проблема возникла при обсуждении тайного голосования (Ballot). Склонлен ли избиратель выносить более продуманное и общественно полезное решение в том случае, если после его принятия он голосует публично или тайно? Большинство последователей Бентама выступали за тайное голосование. Поскольку люди действуют в соответствии со своими представлениями об удовольствии и страдании, а землевладельцы и работодатели способны — вопреки любым законам против запугивания — оказывать «зловещее» влияние на избирателей, чьи голоса известны, целесообразность тайного голосования казалась логическим следствием утилитаризма. Однако Джон Стюарт Милль, вся философская жизнь которого заключалась в медленно развивавшемся бунте чувства против утилитаристской философии, которой он номинально хранил верность до самого конца, выступал против тайного голосования по основаниям, которые в действительности означали отказ от всей утилитаристской позиции. Если представления об удовольствии и страдании принимать за эквивалент тех экономических мотивов, которые можно свести к приобретению или потере денег, то, по словам Милля, неверно, будто даже при системе открытого голосования такие представления являются главной причиной, побуждающей рядового гражданина голосовать. «Раз в тысячу лет, как в случае с войной или миром либо с отменой налогов, у него может мелькнуть мысль, что он сбережет несколько фунтов или шиллингов в своих годовых расходах, если победит поддерживаемая им сторона». По сути дела, он голосует в соответствии с представлениями о правильном и неправильном. «Его мотив, когда он является благородным, — это стремление поступать правильно. Мы не станем называть это патриотизмом или моральным принципом, чтобы не приписывать умонастроению избирателя чуждую ему торжественность». Но представления о правильном и неправильном укрепляются, а не ослабляются осознанием того, что мы действуем на глазах у наших сограждан. «Поскольку подлинный мотив, побуждающий человека голосовать честно, по большей части вовсе не является корыстным мотивом в какой бы то ни было форме, а представляет собой социальный мотив, предстоит решить вопрос: можно ли ожидать, что социальные чувства, связанные с определенным действием, и чувство общественного долга при его совершении окажутся столь же сильными, когда это действие совершается тайно и человек не может ни удостоиться похвалы за бескорыстное, ни подвергнуться осуждению за подлое и эгоистичное поведение? Но этот вопрос получает ответ сразу же, как только ставится. Если при любом другом действии человека, касающемся его долга перед окружающими, гласность и критика обычно улучшают его поведение, голосование за члена парламента никак не может быть тем единственным случаем, когда он станет действовать лучше, будучи огражден от любых комментариев».

Почти весь цивилизованный мир ныне принял тайное голосование; так что может показаться, будто Милль заблуждался, и заблуждался вопреки тому факту, что в противовес последовательным утилитаристам его описание среднестатистического человеческого мотива было верным. Но Милль, хотя он и перестал вскоре быть утилитаристом в первоначальном смысле этого слова, всегда оставался интеллектуалистом и в вопросе о тайном голосовании совершил давнюю ошибку, дав слишком интеллектуальное и логическое объяснение политическим импульсам. Верно, что люди действуют в политике не на основе чисто биржевого расчета материальных выгод и издержек. Они обычно формируют смутные представления о правильном и неправильном в соответствии с расплывчатыми цепочками умозаключений относительно хороших или дурных результатов политического действия. Если бы выборы походили на судебный процесс над присяжными, такие умозаключения могли бы формироваться посредством процесса, который оставлял бы в уме мыслящего человека ощущение фундаментальной убежденности и мог бы выражаться в условиях религиозной и гражданской торжественности, которым гласность придавала бы дополнительный вес, как это происходит в тех «действиях человеческой жизни, которые касаются его долга перед другими», на которые ссылается Милль, — например, при уплате долга чести или справедливом отношении к своим родственникам. Но в существующих условиях выборов цепочки мыслей, формируемые зачастую полусознательным внушением газет или листовок, слабы по сравнению с тем, что воспринимается органами чувств. Помимо прямого запугивания, голос агитатора, волнение друзей, выражение торжества на лицах противников или туманные признаки неодобрения со стороны распорядителей в вашей деревне — всё это неизменно оказывается сильнее призрачных и неопределенных выводов нашего думающего мозга. Сделать окончательное голосование тайным означает, следовательно, дать мысли наилучший шанс и по меньшей мере потребовать от агитатора вызывать у избирателя убеждение, которое, сколь бы призрачным оно ни было, должно быть искренним, а не добиваться посредством простой манипуляции сиюминутным импульсом обещания, которое с чувством стыда исполняется публично лишь потому, что оно было дано.

Лорд Кортни — последний остающийся в живых в общественной жизни личный ученик Милля, и в настоящее время он посвящает себя кампании в пользу «пропорционального представительства», в которой, как мне представляется, старые интеллектуалистические заблуждения проявляются в иной форме. Он предлагает справиться с двумя трудностями: во-первых, с тем, что при существующей системе «одиночного бюллетеня» меньшинство в любом одномандатном округе может, если кандидатов больше двух, провести своего представителя, и вовторых, с тем, что определенные граждане, которые думают самостоятельно, вместо того чтобы позволять партийным лидерам думать за них (например, юнионисты-сторонники свободной торговли или либералы из числа высоццерковников), как правило, не имеют кандидата, представляющего их собственные мнения, за которого они могли бы проголосовать. Поэтому он предлагает, чтобы каждый избиратель отмечал в порядке предпочтения избирательный бюллетень, содержащий списки кандидатов от крупных избирательных округов, каждый из которых избирает по шесть или семь членов; в качестве примера приводится Манчестер с его восемью местами.

Эта система, по мнению лорда Кортни, «ведет к сбрасыванию оков, которые ныне мешают свободной мысли, и поставит мужчин и женщин на ноги — прямо стоящих, интеллигентных, независимых». Но все аргументы, приводимые в ее поддержку, как мне кажется, страдают фатальным изъятом: они сосредоточиваются исключительно на процессе выяснения мнения и игнорируют процесс его формирования. Если бы на сессиях суда присяжных все вызванные присяжные были собраны в одну большую коллегию и если бы все они голосовали «Виновен» или «Не виновен» по всем делам после судебного разбирательства, в ходе которого все адвокаты были бы выслушаны, а все свидетели допрошены одновременно, вердикты действительно перестали бы зависеть от случайного состава отдельных коллегий присяжных; однако процесс формирования вердиктов стал бы в серьезной степени менее эффективным.

Английский эксперимент, на который главным образом опирается Общество пропорционального представительства, представляет собой воображаемые выборы, проведенные в ноябре 1906 года посредством избирательных бюллетеней, рассылавшихся через членов и друзей общества и через восемь газет. «Предполагалось, что округ, — как нам сообщают, — избирает пять членов; кандидаты числом двенадцать были политиками, чьи имена, как можно было ожидать, известны рядовому читателю газет и которые могли считаться представителями некоторых из главных течений общественного мнения». Имена эти, по сути, таковы: сэр А. Экленд Худ, сэр И. Кэмпбелл-Баннерман, сэр Томас П. Уиттекер и лорд Хью Сесил, а также господа Ричард Белл, Остин Чемберлен, Уинстон Черчилль, Холдейн, Кейр Харди, Артур Хендерсон, Бонар Ло и Филип Сноуден. В общей сложности было собрано 12 418 голосов.

Я был одним из этих 12 418 избирателей, и в моем случае избирательные бюллетени были розданы по окончании званого обеда. Никакого обсуждения различных кандидатов не происходило, за единственным исключением: обнаружив, что моя память об угле господина Артура Хендерсона довольно туманна, я шепотом задал вопрос о нем своему соседу по столу. Все мы были политиками, и почти все имена принадлежали тем лицам, которые входят в ту небольшую группу из сорока или пятидесяти человек, чьи лица карикатуристы рождественских номеров журналов рассчитывают узнать со стороны своих читателей.

На нашем званом обеде интеллектуалистическое допущение о том, что списки имен были, как сказал бы грек, теми же самыми «для нас», какими они являются «сами по себе», не привнесло много нереальности. Но обычный список имен кандидатов, предъявляемый рядовому избирателю, является «для него» просто куском бумаги с черными отметками на нем, с которым он либо не сделает ничего, либо поступит так, как ему велят.

Общество пропорционального представительства, по-видимому, исходит из того, что в газетах будет вестись достаточная предварительная дискуссия и что «рядовому читателю газет», который считается тождественным рядовому гражданину, будут известны не только имена и партийные программы, но и причины выбора конкретного лица в качестве кандидата и всех пунктов его программы. Но даже если пренебречь политической опасностью, проистекающей из современной концентрации газетной собственности в руках финансистов, которые могут использовать свой контроль в откровенно финансовых целях, неверно, будто каждый человек читает или склонен читать газету, посвященную отдельной кандидатуре или пропаганде небольшой политической группы. Люди читают газеты ради новостей, а поскольку сбор новостей стоит колоссальных денег, девять десятых электората в совокупности читают небольшое число устоявшихся газет, отстаивающих широкие партийные принципы. Эти газеты, во всяком случае во время всеобщих выборов, упоминают лишь в качестве случайной информации о тех конкретных состязаниях, в которых не задействованы партийные лидеры, пока в день голосования они не выпустят общие указания «Как голосовать». Выбор кандидатов газеты оставляют местным партийным организациям, и если какое-либо реальное знание о личности кандидата или деталях его программы должно войти в сознание рядового избирателя, это по-прежнему должно осуществляться посредством местной предвыборной борьбы в каждом округе, то есть посредством собраний, агитации и распространения «предвыборной литературы». Предложение лорда Кортни, даже если бы оно лишь увеличило размер обычного избирательного округа в шесть раз, по меньшей мере учетверило бы — точнее, увеличило бы по меньшей мере в шесть раз — трудность эффективного ведения предвыборной кампании, и даже если бы каждый кандидат был готов потратить на каждых выборах в шесть раз больше денег, он не мог бы увеличить в шесть раз силу своего голоса или число собраний, на которых он может выступить за день.