«Человеческая природа в политике»

Здесь было нечто, соответствовавшее, пусть и грубо, процессу, посредством которого практические люди приходят к практическим и ответственным результатам. Управляющий железной дорогой, который желает обнаружить наивысшую ставку сборов, которую выдержит его трафик, не заинтересуется, если ему скажут, что ставка после ее установления будет обусловлена законом, согласно которому все люди стремятся обрести богатство с наименьшими возможными усилиями, видоизмененным в своем действии нежеланием людей нарушать устоявшуюся деловую привычку. Ему нужен метод, который вместо того, чтобы просто снабжать его вербальным «объяснением» того, что произошло, позволит ему сформировать количественную оценку того, что произойдет при данных обстоятельствах. Он может — и, полагаю, теперь часто так и делает, — использовать метод Джевонса для выработки конкретных результатов в полпенни и тоннах на основе пересечения нанесенных на график кривых, фиксирующих актуальную статистику тарифов и трафика.

Со времен Джевонса метод, положенный им в начало, неуклонно расширялся; экономические и статистические процессы стали более близко сопоставимыми, а проблемы утомления или приобретенного мастерства, семейной привязанности и личной бережливости, управления со стороны предпринимателя или наемного чиновника были сформулированы и обсуждены в количественной форме. Как заметил на днях профессор Маршалл, качественное рассуждение в экономике уходит в прошлое, и количественное рассуждение начинает занимать его место.[43]

В какой мере аналогичное изменение метода возможно при обсуждении не индустриальных и финансовых процессов, а структуры и функционирования политических институтов?

Конечно, легко выделить политические вопросы, которые очевидным образом могут обрабатываться количественными методами. Можно взять, например, проблему наилучшего размера для зала заседаний, который будет использоваться, скажем, Федеративным совещательным собранием Британской империи — при допущении, что форма уже определена. Главные элементы проблемы таковы, что зал должен быть достаточно большим, чтобы с достоинством разместить число членов, достаточное как для представительства интересов, так и для выполнения комитетской работы, и не слишком большим, чтобы каждый член мог слушать дебаты без напряжения. Результирующий размер будет представлять собой компромисс между этими элементами, вмещая число меньшее, чем было бы желательно, если бы учитывалась одна лишь нужда в представительстве и достоинстве, и большее, чем было бы, если бы учитывалось одно лишь удобство дебатов.

Группа экономистов могла бы прийти к согласию начертить или вообразить последовательность «кривых», представляющих выгоду, получаемую от каждой дополнительной единицы размера в отношении достоинства, адекватности представительства, снабжения членов для комитетской работы, полезности для здоровья и т. д., и невыгоду каждой дополнительной единицы размера в том, что касается удобства дебатов и т. д. Кривые достоинства и адекватности могли бы быть результатом прямой оценки. Кривая предельного удобства в слышимости основывалась бы на фактических «полигонах вариации», фиксирующих измерения расстояния, на котором достатачное число индивидов ожидаемых классов и возрастов могло слышать и заставлять слышать себя в комнате такой формы. Экономисты могли бы далее после обсуждения прийти к согласию относительно относительной важности каждого элемента для окончательного решения и выразить свое согласие посредством знакомого статистического приема «взвешивания».

Ответ предоставил бы, пожалуй, четырнадцать квадратных футов площади пола в комнате высотой двадцать шесть футов для каждого из трехсот семнадцати членов. Когда ответ был бы определен, в нем нашелся бы «предельный» человек с точки зрения слуха (представляющий, возможно, среднего здорового семидесятичетырехлетнего мужчину), который был бы неспособен или едва способен услышать «предельного» человека с точки зрения четкости речи — который мог бы представлять (на полигоне, специально составленном Оксфордским профессором биологии) предпоследнего по наименьшей слышимости тьютора в Баллиоле. Предельная точка на кривой убывающей полезности последовательных приростов членов с точки зрения комитетской работы могла бы показать, например, что такая работа должна либо быть сокращена до точки, далеко отстоящей от того, что привычно в национальных парламентах, либо должна выполняться в огромной степени лицами, не являющимися членами самого собрания. Эстетическая кривая достоинства могла бы быть пересечена в точке, где президента Общества британских архитекторов можно было бы едва принудить не писать вTimes.

Любая дискуссия, происходившая на таких линиях, даже если кривые были простыми речевыми формами, была бы реальной и практической. Вместо того чтобы один человек повторял, что парламентский зал великой империи должен представлять достоинство ее задачи, а другой человек отвечал, что дискуссионное собрание, которое не способно дискутировать, не приносит пользы, оба были бы вынуждены спросить: «Сколько достоинства?» и «Сколько удобства дебатов?». Как обстоят дела, этот конкретный вопрос часто кажется решенным архитектором, который глубоко озабочен эстетическим эффектом и вовсе не озабочен удобством дебатов. Причины, которые он приводит в своих отчетах, кажутся убедительными, поскольку другие соображения не находятся в умах Строительного комитета, который думает лишь об одном элементе проблемы за раз и не делает никаких попыток скоординировать все элементы. Иначе было бы невозможно объяснить тот факт, что зал заседаний, например, Палаты представителей в Вашингтоне не более приспособлен для дебатов, проводимых человеческими существами, чем ложка шириной в десять футов была бы приспособлена для еды супа. Способные лидеры движения Национального конгресса в Индии совершили ту же ошибку в 1907 году, когда они распорядились, думая лишь о нужде во внушительном зрелище, чтобы трудные и волнующие вопросы тактики обсуждались примерно полутора тысячами делегатов в огромном шатре и в присутствии толпы почти из десяти тысяч зрителей. Я боюсь, что Лондонский окружной совет также с немалой вероятностью может пренебречь количественным методом рассуждения по таким вопросам и обнаружить себя в 1912 году снабженным новым залом, восхитительно приспособленным для иллюстрации достоинства Лондона и гения их архитектора, но совершенно не приспособленным ни для каких иных целей.

Суть количественного метода не меняется и тогда, когда ответ должен быть найден не в одной, а в нескольких «неизвестных величинах». Возьмем, например, вопрос о наилучших типах начальной школы, подлежащих обеспечению в Лондоне. Если бы предполагалось обеспечить лишь один тип школы, проблема была бы сформулирована в той же форме, что и проблема размера зала заседаний. Но в большинстве лондонских районов возможно обеспечить в пределах легкой пешей доступности для каждого ребенка четыре или пять школ разных типов, и проблема становится задачей такого выбора ограниченного числа типов, чтобы гарантировать, что степень «несоответствия» между ребенком и учебным планом будет как можно меньшей. Если мы рассматриваем общие способности (или «ум») детей как различающиеся лишь в большей или меньшей степени, проблема становится задачей подгонки типов школ к поддающемуся довольно точному установлению полигону интеллектуальной вариации. Тогда могло бы оказаться, что наилучшие результаты проистекут из обеспечения, скажем, пяти типов школ, соответственно обслуживающих 2 процента наибольшей природной сметливости, следующие 10 процентов, промежуточные 76 процентов, сравнительно субнормальные 10 процентов и 2 процента «умственно отсталых». То есть местная власть должна была бы обеспечить в этой пропорции средние школы, школы повышенного типа, обычные школы, субнормальные школы и школы для умственно отсталых.

Общее улучшение питания и других домашних условий могло бы способствовать «сужению» полигона вариации, то есть приблизить большее число детей к норме, либо оно могло бы увеличить число детей с исключительными унаследованными способностями, способных проявить этот факт, и тем самым «расширить» его; и в том, и в другом случае может возникнуть необходимость изменить наилучшую пропорцию между типами школ или даже число самих типов.

Было бы гораздо сложнее побудить комитет политиков прийти к согласию относительно построения кривых, представляющих социальное благо, которое должно быть получено в результате последовательного прироста удовлетворения в городской индустриальной среде тех потребностей, которые обозначаются терминами «социализм» и «индивидуализм». Тем не менее их можно было бы заставить признать, что обнаружение таких кривых является вопросом наблюдения и исследования, и что наилучшее возможное распределение социальных обязанностей между индивидом и государством пересекает обе эти кривые в той или иной точке. Для многих социалистов и индивидуалистов сама попытка мыслить о своей проблеме подобным образом стала бы чрезвычайно полезным упражнением. Если бы от социалистов и индивидуалистов потребовалось даже задать себе вопрос: «Сколько социализма?» или «Сколько индивидуализма?», — была бы достигнута база для подлинного обсуждения — даже в том маловероятном случае, если один ответит: «Весь индивидуализм и никакого социализма», а другой: «Весь социализм и никакого индивидуализма».

Тот факт, разумеется, что каждый шаг по направлению к социализму или индивидуализму изменяет характер остальных элементов проблемы, или тот факт, что какое-либо изобретение, подобное книгопечатанию, представительному правлению, экзаменам на замещение должностей на гражданской службе или философии утилитаризма, может сделать возможным значительно возросшее удовлетворение как стремлений социалистов, так и стремлений индивидуалистов, усложняет вопрос, но не изменяет его количественного характера. Существенный момент заключается в том, что в каждом случае, когда политический мыслитель оказывается способен применить то, что профессор Маршалл называет количественным методом рассуждения, его словарь и метод, вместо того чтобы постоянно наводить на мысль об обманчивой простоте, предостерегают его: каждый отдельный случай, с которым он имеет дело, отличается от любого другого; любой эффект есть функция множества переменных причин, и, следовательно, никакая оценка результата какого-либо действия не может быть точной, если не приняты во внимание все ее условия и их относительная значимость.

Но в какой мере подобные количественные методы возможны, когда государственный деятель имеет дело ни с очевидно количественной задачей вроде строительства залов или школ, ни с попыткой придать количественный смысл абстрактным терминам вроде «социализма» или «индивидуализма», а с огромной сложностью ответственного законодательства?

Приступая к этому вопросу, мы окажемся в выигрыше, если будем держать перед глазами описание того, как именно тот или иной государственный деятель размышлял над крупной конституционной проблемой.

Возьмем, например, указания, которые мистер Морли дает относительно размышлений Гладстона об автономии Ирландии («Хоумруле») осенью и зимой 1885–1886 годов. Нам сообщают, что Гладстон уже в течение многих прошлых лет время от времени с тревожным раздумьем обращался к Ирландии, а теперь он описывает себя как человека, который «непрестанно думает об этом деле» (том III, стр. 268) и «готовит себя учебой и размышлениями» (стр. 273).

Сначала ему предстоит рассмотреть состояние настроений в Англии и Ирландии и рассчитать, в какой степени и под воздействием каких факторов можно ожидать их изменения. Что касается английских настроений, то «ожидаю я, — говорит он, — здорового медленного брожения во многих умах, ведущего к окончательному результату» (стр. 261). Ирландское же стремление к самоуправлению не изменится, и его необходимо принять в рамках временны́х пределов его задачи как «фиксированное» (стр. 240). Однако и в Англии, и в Ирландии, как он считает, может возрасти «взаимная привязанность» (стр. 292).

Прежде чем окончательно склониться в пользу какой-либо формы гомруля, он исследует каждую мыслимую альтернативу, особенно развитие ирландского местного самоуправления на уровне графств или федеративное устройство, в которое были бы вовлечены все три королевства Соединенного Королевства. Здесь и там он находит указания в истории Австро-Венгрии, Норвегии и Швеции или управления «колониального типа». Почти каждый день он читает Берка и восклицает: «Какая сокровищница мудрости об Ирландии и Америке!» (стр. 280). Он получает большую помощь от «главы о полусуверенных собраниях в „Конституционном праве“ Дайси» (стр. 280). Он пытается взглянуть на вопрос с новых точек зрения в ходе интимных личных бесед и воображая, что подумает «цивилизованный мир» (стр. 225). По мере приближения к своей теме он заказывает для себя точные статистические отчеты — у «Уэлби и Гамильтона по цифрам» (стр. 306), проводит «жесткие совещания по вопросам финансов и земли» (стр. 298) и едва не доходит до окончательного разрыва с Парнеллом из-за вопроса о том, должна ли ирландская доля в имперском налогообложении составлять одну пятнадцатую или одну двадцатую.

Время и люди выступают важными факторами в его расчетах. Если лорд Солсбери согласится ввести ту или иную меру ирландского самоуправления, проблема кардинально изменится; то же самое произойдет, если всеобщие выборы принесут либеральное большинство, независимое как от ирландцев, так и от консерваторов; и мистер Морли описывает как лежащую в основе всех его расчетов «неотразимую для него привлекательность всех грандиозных и вечных общих мест свободы и самоуправления» (стр. 260).

Едва ли повествование мистера Морли затрагивает более чем малую долю тех вопросов, которые должны были находиться в уме Гладстона в течение этих месяцев непрерывных размышлений. Например, не упоминаются ни религия, ни военное положение, ни перманентная возможность проведения в жизнь предлагаемых ограничений автономии. Но сказанного достаточно, чтобы показать всю сложность политической мысли на том этапе, когда государственный деятель, еще не связавший себя обязательствами, взвешивает, каков будет эффект нового политического поворота.

Каков же был тот логический процесс, посредством которого было принято окончательное решение Гладстона?

Имел ли он дело, к примеру, с чередой простых проблем или с одной комплексной проблемой? Мне представляется очевидным, что время от времени следовали изолированные и сравнительно простые ходы рассуждений; но очевидно и то, что основное интеллектуальное усилие Гладстона было связано с процессом согласования всего с таким трудом собранного содержания его ума применительно ко всей проблеме в целом. Это подчеркивается цитатой, в которой мистер Морли, тесно связанный с интеллектуальными трудами Гладстона в этот период, излагает собственные воспоминания.

«Историки, — цитирует он профессора Гардинера, — хладнокровно препарируют мысли человека так, как им заблагорассудится, и расклеивают ярлыки, словно на образцах в кабинете натуралиста. Нечто подобное, рассуждают они, было совершено ради чисто личного возвышения; нечто другое — ради национальных целей; нечто иное — по высоким религиозным мотивным. В реальной жизни все было совсем не так, в этом мы можем быть уверены» (стр. 277).

И очевидно, что, несмотря на легкость и наслаждение, с какими ум Гладстона двигался среди «вечных общих мест свободы и самоуправления», он на протяжении всего времени ищет количественного решения. «Гомруль» не представляет для него простой сущности. Он осознает, что число возможных планов ирландского управления бесконечно, и стремится осуществить в каждом пункте собственного плана тонкую регулировку между множеством изменяющихся сил.

Значительная часть этой работы по сложной координации в случае с мистером Гладстоном совершалась, по-видимому, бессознательно. На протяжении всех этих глав возникает ощущение — которое всякий, кому доводилось принимать менее значительные политические решения, может подтвердить из собственного опыта, — что Гладстон ждал, пока в его уме появлены указания на решение. Он сознавал свое усилие, сознавал также, что его усилие направлено одновременно на множество различных соображений, но в значительной степени не осознавал самого процесса умозаключения, который, возможно, протекал быстрее, когда он спал или думал о чем-то другом, нежели когда он бодрствовал и был сосредоточен. Фраза мистера Морли указывает на чувство, знакомое каждому политику. «Читатель, — говорит он, — знает, в каком направлении должен был настраиваться главный ток мыслей мистера Гладстона» (стр. 236).

Иными словами, мы наблюдаем работу скорее искусства, нежели науки; скорее долгого опыта и тренированной способности, нежели сознательного метода.

Но история человеческого прогресса состоит в постепенном и частичном вытеснении искусства наукой, в замещении той власти над природой, которая приобретается в юности учебой, той властью, которая приходит в позднем среднем возрасте как полусознательный результат опыта. Наша проблема, следовательно, затрагивает дальнейший вопрос: поддаются ли обучению те формы политической мысли, которые соответствуют сложности природы, или нет? В настоящее время их обучают нечасто. В каждом поколении тысячи молодых людей привлекает политика потому, что их умы острее, а их симпатии шире, чем у их сверстников. Они становятся последователями либерализма или империализма, научного социализма либо прав мужчин или женщин. Для них поначалу либерализм и империя, права и принципы — вещи реальные и простые. Или же, подобно Шелли, они видят во всем человеческом роде бесконечное повторение однородных индивидов, тех «миллионов за миллионами», которые «ждут — стойкие, быстрые и ликующие» [44].

Обо всех этих вещах они рассуждают с помощью старых априорных методов, которые достались нам в наследство вместе с нашим политическим языком. Но спустя некоторое время на них наваливается ощущение нереальности. Знание сложного и трудного мира настойчиво проникает в их умы. Подобно старым чартистам, с которыми мне довелось провести один вечер, они говорят вам, что их политика была «одними разговорами» — сплошными словами, — и среди них мало кто, за исключением тех, для кого политика превратилась в профессию или карьеру, держится до тех пор, пока через усталость и разочарование они не обретут новую уверенность на основе нового знания. Большинство людей после первого разочарования отступают к привычке или партийному духу в своих политических мнениях и действиях. Перестав думать о своих неведомых согражданах как об однородных повторениях простого типа, они перестают думать о них вообще и довольствуются использованием партийных штампов по отношению к массе человечества, осознавая индивидуальное существование лишь своих случайных соседей.

«Прелюдия» Вордсворта с патетической ясностью описывает душевную историю, которая неизбежно была присуща многим тысячам людей, не умевших писать великие стихи и чьи моральные и интеллектуальные силы были притуплены и растрачены политическим разочарованием. Он рассказывает нам, что «человек», которого он любил в 1792 году, когда Французская революция еще пребывала в своей заре, к 1798 году предстал перед ним всего лишь «порождением мозга». Пройдя через муки отчаяния и крушения привязанностей, он узрел «индивидуального человека... человека, которого мы созерцаем собственными глазами» [45]. Но вместе с этим переходом от ложного упрощения целого к простому созерцанию индивида способность Вордсворта оценивать политические силы или содействовать политическому прогрессу исчезла навсегда.

Если это повторяющееся вновь и вновь разочарование должно прекратиться, количественный метод обязан утвердиться в политике и преобразовать словарь и ассоциации того умственного мира, в который вступает молодой политик. К счастью, подобное изменение, кажется, по меньшей мере начинается. С каждым годом накапливаются все более обширные и точные собрания детальных политических фактов; а собрания детальных фактов, если они вообще должны использоваться в политическом рассуждении, обязаны применяться количественным образом. Интеллектуальная работа по подготовке законодательства — ведется ли она постоянными чиновниками, Королевскими комиссиями или министрами кабинета, — с каждым годом приобретает все более количественную и все менее качественную форму.

Сравните, например, методы нынешней Комиссии по законам о бедных с методами знаменитой и необычайно способной Комиссии, разработавшей новый закон о бедных в 1833–1834 годах. Рассуждение в докладе ранних комиссаров развивается по линиям, которые было бы легко облечь в априорную силлогистическую форму. Все люди стремятся к удовольствию и избегают боли. Общество обязано обеспечить связь боли с антиобщественным поведением, а удовольствия — с общественным. Этого можно достичь, поставив жизнь каждого человека и его детей в зависимость от его собственных усилий, отделив тех неимущих лиц, которые не способны выполнять полезный для общины труд, от тех, кто способен, и предложив последним выбор между добровольным трудом и болезненным ограничением. Это приводит к «принципу, который мы находим всеобщим образом признанным — даже теми, чья практика ему противоречит: что положение [паупера] в целом не должно быть сделано — ни реально, ни видимо — столь же благоприятным, как положение независимого рабочего низшего класса» [46]. Априорный аргумент превосходно иллюстрируется примерами, сообщенными подкомиссионерами или представленными в качестве свидетельских показаний перед Комиссией и указывающими на то, что рабочие не станут напрягать силы, если им не предложить альтернативу в виде голода или сурового заключения, хотя при этом не делается никакой попытки оценить долю рабочего населения Англии, чей характер и поведение представлены каждым отдельным случаем.

Эта априорная дедукция, иллюстрируемая, но не доказываемая частными примерами, насквозь столь ясна и так легко усваивается обычным человеком, что революционный законопроект 1834 года, затронувший всевозможные приобретенные права и интересы, прошел через Палату общин большинством в четыре голоса против одного и через Палату лордов большинством в шесть голосов против одного.

Комиссия по законам о бедных 1905 года, с другой стороны, хотя и насчитывает много членов, воспитанных в традициях 1834 года, вынуждена самой необходимостью иметь дело с массой разнообразных свидетельств переходить на новые рельсы. Вместо того чтобы полусознательно исходить из того, что человеческая энергия зависит исключительно от работы человеческой воли в присутствии идей удовольствия и боли, члены Комиссии вынуждены систематизировать и принимать во внимание бесчисленные количественные наблюдения, касающиеся огромного множества факторов, влияющих на волю пауперов и потенциальных пауперов. Они не могут, например, избежать задачи оценки относительной производственной эффективности здоровья, зависящего от пристойного окружения; надежды, которая может стать возможной благодаря государственному обеспечению старости; и кругоображения воображения, выступающего результатом образования, — и сопоставления всего этого с «чисто экономическим» мотивом, порождаемым идеями будущего удовольствия и боли.

Иными словами, свидетельства перед Комиссией собираются не для иллюстрации общих положений, установленных иным путем, а для предоставления количественных ответов на количественные вопросы; и примеры в каждом случае накапливаются в соответствии с хорошо известным статистическим правилом до тех пор, пока повторение результатов не покажет, что дальнейшее накопление бесполезно.

В 1834 году при рассмотрении политического механизма закона о бедных было достаточно утверждать, что, поскольку все люди желают собственной выгоды, налогоплательщики изберут опекунов, которые — в пределах своего понимания — будут продвигать интересы всего сообщества; при условии, что будут созданы избирательные округа, в которых представлены все секционные интересы, и что право голоса будет предоставлено каждому налогоплательщику пропорционально его интересу. Тогда казалось не столь важным, являются ли выбранные округа новыми или старыми, и выполняет ли избранный орган иные обязанности или нет.

В 1908 году, напротив, ощущается необходимость искать все причины, способные повлиять на ум налогоплательщика или кандидата во время выборов, и оценивать на основе имеющихся свидетельств их относительную значимость. Должно быть рассмотрено, например, голосуют ли люди лучше в тех округах, где они поддерживают привычки политических действий в связи с парламентскими, а также муниципальными состязаниями; и способна ли избирательная кампания, затрагивающая иные вопросы помимо управления законами о бедных, вызвать больший интерес у электората. Если же в каком-либо году в районе проводится более чем одни выборы, то по показателям процента поданных голосов может быть обнаружено, что избирательный энтузиазм убывает с каждым дополнительным состязанием по очень круто падающей кривой.

Окончательные решения, которые будут приняты либо Комиссией, либо Парламентом по вопросам административной политики и избирательного механизма, неизбежно должны включать в себя балансировку всех этих и множества других соображений посредством по сути количественного процесса. Иными словами, линия, которая в конечном счете пересекает кривые, указанные в свидетельствах, отведет меньше веса либо заботе о будущем как мотиву к труду, либо личному здоровью как фактору повышения личной эффективности, чем уделялось бы каждому из них, если бы оно выступало единственным фактором, подлежащим рассмотрению. Здесь окажется больше «бюрократии», чем было бы желательно при отсутствии необходимости экономить энергию выборных представителей, и меньше бюрократии, чем было бы при отсутствии необходимости сохранять народные симпатии и согласие. На протяжении всего рассуждения население Англии будет рассматриваться не (как выразился бы Джон Стюарт Милль) «в среднем или en masse» [47], а как состоящее из индивидов, которых можно расположить в виде «полигонов вариации» в соответствии с их нервной и физической силой, их «характером» и той степенью, в которой идеи будущего способны влиять на их текущее поведение.

Между тем общественность, которой предстоит обсуждать Доклад, изменилась по сравнению с 1834 годом. Авторы газетных статей при обсуждении проблемы нищеты склонны теперь использовать не общие термины, применимые к целым социальным классам, такие как «бедняки», «рабочий класс» или «низшие сословия», а термины, выражающие количественные оценки индивидуальных вариаций, вроде «погруженная на самое дно десятая часть» или «непригодные к труду»; в то время как каждый читатель газет достаточно хорошо знаком с цифрами в ежемесячных отчетах Торговой палаты, фиксирующих сезонные и периодические колебания реальной безработицы среди членов тред-юнионов.

Можно было бы привести множество других примеров этой зарождающейся тенденции в политическом мышлении — перехода от аргументации в качественных формах к количественным. Но, пожалуй, будет достаточно одного примера, относящегося к международной политике. «Шестьдесят лет назад суверенитет был простым вопросом качества. Остин продемонстрировал, что повсюду должен существовать суверен, и что суверенитет, находясь ли в руках автократии или республики, обязан быть абсолютным». Но Конгресс, заседавший в 1885 году в Берлине, чтобы не допустить превращения раздела Африки в череду европейских войн столь же долгих, сколь те, что были вызваны разделом Америки, оказался вынужден в силу сложности стоявших перед ним задач подойти к вопросу о суверенитете на количественных началах. Поэтому с 1885 года каждый стал знаком с терминами, изобретенными тогда для выражения градаций суверенитета: «Эффективная оккупация», «Хинтерланд», «Сфера влияния», — к которым Альхесирасская конференция, пожалуй, добавила низшую ступень: «Сфера законных устремлений». Теперь уже столь же неважно решать, является ли данный регион британской территорией или нет, сколь решать, следует ли называть брусок, содержащий определенный процент углерода, железом или сталью.

Даже размышляя о мельчайших подразделениях наблюдаемого политического факта, некоторые люди избегают искушения игнорировать индивидуальные различия. Я помню, как человек, сделавший, пожалуй, больше любого другого в Англии для создания статистической основы законодательства о труде, рассказывал мне однажды, что он провел весь день, классифицируя по нескольким рубрикам тысячи «железнодорожных происшествий», каждое из которых отличалось по своим обстоятельствам от любого другого; и что он чувствовал себя подобно растерянному носильщику из журнала «Панч», которому приходилось упорядочивать тонкости природы в соответствии с бесхитростным тарифным расписанием своей компании. «Кошки, — приводил он слова носильщика, — это собаки, и морские свинки — это собаки, но вот эта черепаха — насекомое».

Но необходимо постоянно помнить, что количественное мышление не обязательно и даже не вообще означает мышление в терминах числовой статистики. Число, стирающее всякое различие между пронумерованными единицами, не является ни единственным, ни даже всегда наиболее точным средством представления количественных фактов. Картина, например, может порой ближе стоять к количественной истине, легче запоминаться и быть более полезной для целей аргументации и проверки, чем ряд цифр. Самым точным количественным политическим документом из всех, что мне доводилось видеть, был набор фотографий всех женщин, помещенных в приют для пьяниц. Фотографии продемонстрировали с большей точностью, чем могла бы дать любая запись приближенных измерений, изменчивые факты физического и нервного строения. Для комитета врачей не составило бы никакого труда расположить фотографии в ряд нарастающей аномальности и указать на фотографию «пограничной» женщины, в случае которой — с учетом соображений расходов и желательности поощрения личной ответственности — государство должно взять на себя временный или постоянный контроль. И это свидетельство относилось к числу тех, которые не мог забыть никто из видевших их.

Политическому мыслителю действительно порой приходится подражать мастеру-краснодеревщику, который для некоторых видов особо тонкой работы отбрасывает свое самое мелкоразмеченное числовое правило и полагается в количественной оценке на свое чувство осязания. Самая точная из возможных оценок политической проблемы может быть создана тогда, когда группа людей, различающихся происхождением, образованием и складом ума, сначала достигает приблизительного согласия относительно вероятных результатов ряда возможных политических альтернатив, предполагающих, скажем, усиление или ослабление государственного вмешательства, а затем обнаруживает ту точку, где их «симпатия» сменяется «антипатией». Человек есть мера человека, и он может продолжать использовать количественный процесс, даже если в каждом отдельном случае избирает тот метод измерения, который наименее подвержен несовершенству его способностей. Но как раз в тех случаях, когда числовой расчет невозможен или неподходящ, политик с наибольшей вероятностью получит помощь, сознательно используя количественные концепции.

Против принятия политических рассуждений — будь то неявно или явно количественных — было выдвинуто возражение, согласно которому они предполагают сопоставление друг с другом по сути несопоставимых вещей. Как можно, спрашивается, сопоставить предельную единицу национального достоинства, затронутую продолжением войны, с той предельной единицей дополнительного налогообложения, которая предполагается ее точным эквивалентом? Как можно сопоставить последний фунт стерлингов, потраченный на наделение науки средствами, с последним фунтом, потраченным на памятник умершему ученому или на последнюю деталь в схеме пенсий по старости? Очевидный ответ заключается в том, что государственным деятелям приходится действовать, и всякий действующий так или иначе сопоставляет все стоящие перед ним альтернативы. Канцлер казначейства при ежегодном распределении субсидий и налоговых льгот сопоставляет вещи не более странные, чем частный гражданин, который, имея пару фунтов на карманные расходы к Рождеству, выбирает между пожертвованием на китайскую миссию и устройством вращающегося люка между кухней и столовой.

Более серьезное возражение состоит в том, что нам не следует позволять себе мыслить в политике количественно, ибо это распыляет ясное рассмотрение принципа. «Логические принципы» могут быть лишь неадекватным отражением тонкости природы, но отказываться от них, утверждается в возражении, значит превращаться в простого оппортуниста.

В умах этих возражающих единственной альтернативой дедуктивному мышлению из простых принципов кажется позиция принца Бюлова, выраженная им в речи в рейхстаге о всеобщем избирательном праве. Сообщают, что он сказал: «Только самые доктринерские социалисты по-прежнему рассматривают всеобщее и прямое избирательное право как фетиш и непогрешимую догму. Сам же он не был ни поклонником идолов, ни верующим в политические догмы. Благосостояние и свобода страны не зависят ни полностью, ни частично от формы ее конституции или ее избирательного права. Господин Бебель однажды сказал, что в целом он предпочитает английские порядки даже порядкам во Франции. Но в Англии избирательное право не было всеобщим, равным и прямым. Разве можно сказать, что Мекленбург, не имевший вообще никакого народного избирательного права, управлялся хуже Гаити, о которой мир недавно слышал столь странные новости, хотя Гаити могла похвастаться наличием всеобщего избирательного права?» [48]

Но то, что продемонстрировала речь принца Бюлова, заключалось либо в том, что он нарочито пародировал стиль схоластического рассуждения, с которым был не согласен, либо в том, что он оказался неспособен уловить саму первоначальную концепцию количественной политической мысли. Если «догма» всеобщего избирательного права означает утверждение, будто все обладающие голосом тем самым во всех отношениях уподобляются друг другу, и что всеобщее избирательное право выступает единственным условием хорошего управления, то только тогда его нападки на нее обоснованны. Если же стремление к всеобщему избирательному праву основано на вере в то, что широкое распространение политической власти составляет один из важнейших элементов условий хорошего управления — наряду с такими элементами, как расовая пригодность, ответственность министров и тому подобное, — то эта речь абсолютна бессмысленна.

Однако принц Бюлов произносил парламентскую речь, а в парламентском красноречии тот переход от качественного метода к количественному, который столь глубоко затронул процедуру конференций и комиссий, еще не добился больших успехов. В «полномасштабных» дебатах даже те речи, которые трогают нас сильнее всего, часто напоминают мистера Гладстона, в чьем уме, стоило ему подняться для выступления, его итонская и оксфордская словесная выучка всегда соперничала с его опытом вещей, и который никогда до конца не прояснял, означают ли «грандиозные и вечные общие места свободы и самоуправления», что определенные элементы обязаны иметь великое и перманентное значение в каждой проблеме церкви и государства, или же то, что априорное решение всех политических проблем может быть дедуцировано всеми добрыми людьми из абсолютных и авторитетных законов.

ЧАСТЬ II

Возможности прогресса

ГЛАВА I

ПОЛИТИЧЕСКАЯ МОРАЛЬ

В предыдущих главах я утверждал, что эффективность политической науки — то есть ее способность предсказывать результаты политических причин — судя по всему, возрастет. Свое рассуждение я основал на двух фактах: во-первых, современная психология предлагает нам концепцию человеческой природы, гораздо более истинную, хотя и более сложную, нежели та, что связана с традиционной английской политической философией; и во-вторых, под влиянием и примером естественных наук политические мыслители уже начинают использовать в своих обсуждениях и изысканиях скорее количественные, нежели чисто качественные слова и методы, и оказываются способны благодаря этому как полнее формулировать свои проблемы, так и отвечать на них с большей степенью точности.

В этом рассуждении не было необходимости задаваться вопросом о том, в какой мере подобное усовершенствование политической науки способно повлиять на реальный ход политической истории. Какой бы ни была наилучшая дорога к открытию истины, она останется таковой независимо от того, пожелает ли масса людей следовать по ней или нет.

Но политика изучается, как говорил Аристотель, «ради деятельности, а не знания» [49], и исследователь неизбежно рано или поздно задается вопросом о том, каков будет эффект изменений в его науке на тот политический мир, в котором он живет и трудится.

Можно вообразить, например, что профессор политологии в Колумбийском университете, только что принявший участие в качестве «независимого» в упорной, но совершенно безуспешной кампании против Таммани-холла, мог бы сказать: «Чем тоньше и точнее становятся методы политической науки, тем меньше они значат в политике. Астрономы ежегодно изобретают все более изощренные методы прогнозирования движений звезд, но при всем своем мастерстве не могут отклонить ни одну звезду ни на дюйм с ее орбиты. Так и мы, исследователи политики, обнаруживаем, что наше растущее знание приносит нам лишь нарастающее чувство беспомощности. Мы можем научиться с помощью нашей науки точно оценивать силы, прилагаемые синдицированной газетной прессой, питейными заведениями или слепыми инстинктами класса, национальности и расы; но как нам научиться управлять ими? Тот факт, что мы мыслим об этих вещах по-новому, не выиграет выборов и не предотвратит войн».

Поэтому в этой второй части моей книги я предлагаю обсудить, в какой мере новые тенденции, начинающие преобразовывать политическую науку, способны также заявить о себе в качестве новой политической силы. Я попытаюсь оценить вероятное влияние этих тенденций не только на исследователя или подготовленного политика, но и на обычного гражданина, до которого политическая наука доходит лишь из вторых или третьих рук; и с этой целью рассмотрю в последовательных главах их отношение к нашим идеалам политической морали, к форме и работе представительного и чиновничьего аппарата государства, а также к возможностям международного и межрасового взаимопонимания.

Эта глава рассматривает с указанной точки зрения их вероятное влияние на политическую мораль. Используя этот термин, я не намерен подразумевать, будто определенные поступки являются моральными при совершении по политическим мотивам, тогда как они не были бы таковыми при совершении по иным мотивам, или vice versâ; я хочу лишь подчеркнуть тот факт, что существуют определенные этические вопросы, которые могут изучаться только в тесной связи с политической наукой. Разумеется, есть стороны поведения, общие для всех родов занятий. Мы все должны стараться быть добрыми, честными и трудолюбивыми, и мы ждем, что общие учителя морали помогут нам в этом. Но у каждого занятия есть и свои специальные проблемы, которые должны быть сформулированы его собственными исследователями, прежде чем к ним вообще сможет подступиться моралист.

В политике важнейший из подобных специальных вопросов поведения касается соотношения между процессом, посредством которого политик формирует собственные мнения и цели, и тем процессом, посредством которого он влияет на мнения и цели других.

Сто или даже пятьдесят лет назад те, кто трудился ради демократии, опыта которой у них еще не было, не испытывали на этот счет никаких сомнений. Они рассматривали рассуждение не как трудный и неопределенный процесс, а как необходимую и автоматическую работу человеческого ума при столкновении с проблемами, затрагивающими его интересы. Они исходили из предположения, что граждане при демократии неизбежно будут руководствоваться разумом в использовании своих голосов, что наибольшего успеха добьются те политики, которые сделают собственные выводы и основания для них наиболее ясными для остальных, и что хорошее управление будет обеспечено, если избиратели располагают достаточными возможностями слушать свободное и искреннее обсуждение.

Сегодняшний кандидат, приходящий на трибуну прямо из книг, почти неизбежно начинает с того же самого предположения.

Он готовит свои речи и пишет обращение с убеждением, что от его демонстрации связи между политическими причинами и следствиями будет зависеть исход выборов. Быть может, его первое потрясение будет связано с тем максимом, которую всякий профессиональный агент повторяет снова и снова каждому кандидату: «Митинги не приносят пользы». Приходящие на митинги, как ему объясняют, в девяти случаях из десяти являются преданными и завзятыми сторонниками его партии. Если его речи логически неопровержимы, главное политическое значение этого факта заключается вовсе не в его способности убедить тех, кто уже убежден, а в большем энтузиазме и готовности вести агитацию, которые могут возникнуть среди его сторонников благодаря их восхищению им как оратором.

Позднее он учится оценивать то, как его обращение и обращение его противника находят отклик у избирателей. Он может, например, внезапно осознать то умонастроение, с которым сам открывает конверты с обращениями других кандидатов на каких-нибудь выборах (скажем, опекунов законов о бедных), к которым он не проявляет особого интереса, а также тот факт, что его внимание либо вовсе не пробуждается, либо возбуждается лишь словами и фразами, вызывающими какую-то привычную цепь мыслей. К тому времени, когда он обретает достаточную уверенность или значимость, чтобы самостоятельно составить политическую программу, он понимает те рамки, в которых должно быть ограничено любое выступление, обращенное к большим массам избирателей, — тот факт, что в «сферу практической политики» следует вносить лишь те предложения, которые просты, поразительны и тщательно приспособлены к полусознательным воспоминаниям, симпатиям и антипатиям занятых людей.

Все это означает, что тренируется его собственная способность к политическому рассуждению. Он узнает, что каждый человек отличается от любого другого своими интересами, интеллектуальными привычками и способностями, а также опытом, и что успех в управлении политическими силами зависит от признания этого факта и тщательной оценки общих факторов человеческой природы. Но тем временем ему все труднее верить, будто он апеллирует у своих слушателей к тому же самому процессу рассуждения, посредством которого он приходит к собственным выводам. Иными словами, он склоняется к тому, чтобы рассматривать избирателей скорее как предмет, а не как участников своих мыслей. Он, подобно платоновскому софисту, узнает, что такое публика, и начинает понимать «страсти и желания» этого «огромного и сильного зверя, как к нему подступиться и как с ним обращаться, в какие часы он свирепеет и становится кротчайшим, по каким поводам испускает свои различные крики и какие издаваемые другими звуки успокаивают или раздражают его» [50]. Если он решительно ограждает себя от опасности перехода от одной иллюзии к другой, он все же может помнить, что он не единственный человек в избирательном округе, который рассуждал и рассуждает о политике. Занимаясь личной агитацией, он может порой встретить рабочего средних лет, стоящего ближе него к фактам жизни, и обнаружить, что этот его избиратель терпеливо и глубоко размышлял о политике в течение тридцати лет, а сам он представляет собой довольно нелепый элемент в материале этого рассуждения. Или же он может побеседовать с деловым человеком и быть вынужден понять кого-то, кто видит результаты его предложений, пожалуй, яснее него самого, но отделен от него пропастью разницы в желаниях: то, на что один надеется, другой страшится.

И все же, как бы искренне такой кандидат ни уважал процесс, посредством которого более думающие люди — как голосующие за него, так и голосующие против него — приходят к своим выводам, он все равно склонен чувствовать, что его собственная роль в выборах едва ли имеет хоть какое-то отношение к какому бы то ни было процессу рассуждения. Я помню, как перед моими первыми выборами мой самый опытный политический друг сказал мне: «Помни, что ты предпринимаешь шестинедельную рекламную кампанию». Время коротко, нужно уладить бесчисленные детали, и кандидат вскоре возвращается от редких интервалов ментального контакта с отдельными избирателями к той рекламной кампании, которая имеет дело с избирателями в целом. До тех пор пока он так занят, максима о том, что грешно апеллировать к чему-либо иному, кроме строжайшего процесса логической мысли у своих избирателей, покажется ему — если у него будет время об этом подумать — не столько неверной, сколько неуместной.

Спустя какое-то время политик может даже перестать желать рассуждать со своими избирателями и начать рассматривать их как чисто иррациональных существ чувства и мнения, а себя — как сугубо рационального «сверхчеловека», который ими управляет. Именно в этот момент решительный и способный государственный деятель может стать наиболее эффективным и наиболее опасным. Болингброк, пытаясь научить своего «патриотического короля» тому, как управлять людьми через их понимание, обронил запавшую в душу фразу о «неистовом и робком существе — человеке» [51]. За столетие до Дарвина он, подобно Свифту и Платону, оказался способен благодаря чистой интеллектуальной отстраненности увидеть в своих согражданах животных. Сам он, как он полагал, принадлежал к тем немногим «среди человеческих сообществ... кто поглощает едва ли не весь разум этого вида, кто рожден наставлять, вести и беречь, кто предназначен быть наставниками и стражами человеческого рода» [52]. Что же до остальных, то «разум имеет слабое влияние на массы: поворот воображения, зачастую столь же бурный и внезапный, как порыв ветра, определяет их поведение» [53].

Величайшим из учеников Болингброка был Дизраэли, писавший: «Мы обязаны не человеческому разуму ни одним из великих достижений, которые служат вехами человеческого действия и человеческого прогресса... Человек поистине велик лишь тогда, когда действует из страстей; он никогда не бывает неотразим иначе как при обращении к воображению. Даже мормонизм привлекает больше приверженцев, чем Бентам» [54]. Именно Дизраэли обращался с королевой Викторией «как с женщиной», а Гладстон, с той оксфордской выучкой, от которой он так и не оправился полностью, обращался с ней «как с митингом».

Несмотря на по сути благожелательный дух Дизраэли, его расчетливая игра на инстинктах управляемой им нации казалась многим в его время привнесением холодного и безжалостного элемента в политику; этот элемент казался еще более холодным и безжалостным, когда он проявлялся в менее благожелательном характере его ученика лорда Рэндолфа Черчилля. Но та же безжалостность нередко обнаруживается и теперь, и, возможно, будет обнаруживаться еще чаще в будущем, всякий раз, когда кто-то оказывается достаточно сосредоточен на некоей политической цели, чтобы сокрушить все стоящие у него на пути интеллектуальные или этические условности. Я помню долгий разговор много лет назад с одним из лидеров русского террористического движения. Он сказал: «Бесполезно спорить с крестьянами, даже если бы нам это позволяли. На них влияют события, а не слова. Если мы убьем царя, великого князя или министра, наше движение становится чем-то существующим и учитываемым для них; в противном случае, насколько это касается их самих, оно вообще не существует».

На войне расплывчатая политическая традиция о том, будто есть что-то нечестное в воздействии на волю ближних иначе как посредством аргументов, попросту отсутствует. Именно это имел в виду Наполеон, говоря: «À la guerre, tout est moral, et le moral et l'opinion font plus de la moitié de la réalité» [55]. И любопытно наблюдать, как при осознанном или полусознательном решении игнорировать эту традицию люди срываются на язык войны. Двадцать лет назад выражение «классовая война» постоянно использовалось среди английских социалистов для оправдания предложения о том, чтобы социалистическая партия переняла те методы парламентского терроризма (в противовес парламентской аргументации), которые были изобретены Парнеллом. Когда лорд Лэнсдаун в 1906 году предложил Палате лордов отказаться от любых расчетов хорошего или дурного административного эффекта мер, поступающих к ним из либеральной Палаты общин, и рассматривать лишь психологический эффект их принятия или отклонения на избирателей на следующих всеобщих выборах, он тут же скатился в военную метафору. «Давайте, — сказал он, — будем уверены в том, что, если мы ввязываемся в бой, мы делаем это на почве, максимально для нас благоприятной. В данном случае я полагаю, что почва была бы неблагоприятной для этой Палаты, и я считаю этот момент таковым, когда, даже если бы мы одержали победу сиюминутно, наша победа оказалась бы в конце концов бесплодной» [56].

Поэтому на первый взгляд могло бы показаться, что происходящее ныне изменение в политической науке приведет лишь к отказу молодых политиков от всех этических традиций и к принятию ими — в результате их нового книжного образования — тех методов эксплуатации иррациональных элементов человеческой природы, которые до сих пор составляли профессиональный секрет пожилых и разочарованных.

Мне рассказывали, например, будто среди той небольшой группы женщин, которые в 1906 и 1907 годах вынесли вопрос о женском избирательном праве в сферу практической политики, была одна, получившая серьезную академическую подготовку в области психологии, и что применявшиеся на практике тактики в значительной мере объяснялись ее утверждением: дабы заставить людей думать, нужно начать с того, чтобы заставить их чувствовать [57].

Индийский же агитатор мистер Чандра Пал, также читавший книги по психологии, несколько месяцев назад подражал лорду Лэнсдауну, заявив: «Применяя принципы психологии к рассмотрению политических проблем, мы находим необходимым... не делать ничего такого, что сделало бы правительство силой для нас. Ибо если правительство становится легким, если оно становится приятным, если оно становится хорошим управлением, то наши признаки отделения от него постепенно утратятся» [58]. Мистер Чандра Пал, в отличие от лорда Лэнсдауна, вскоре после этого был заключен в тюрьму, но его слова возымели важный политический эффект в Индии.

Если такое умонаправлене и основанная на нем тактика восторжествуют, они, как можно утверждать, должны распространяться с неуклонно нарастающей быстротой; и точно так же, как согласно закону Грешема в торговле полноценная монета должна вытесняться неполноценной, если последней достаточно много, в политике более легкий и немедленно эффективный метод обращения неизбежно вытеснит более трудный и менее эффективный.

Сегодня невозможно ответить на подобный аргумент простым утверждением, будто знание сделает людей мудрыми. В былые дни было легко полагаться на веру в то, что человеческая жизнь и поведение станут идеальными, если только люди научатся познавать самих себя. До Дарвина большинство политических спекулянтов привыкли набрасывать идеальный общественный строй, который явился бы результатом полного усвоения их принципов: таковы республики Платона и Мора, «Атлантида» Бэкона, призыв Локка к правительству, которое должно сознательно воплощать замыслы Бога, или утилитарное государство Бентама, прочно обоснованное на «Таблице побудительных мотивов». Мы же, живущие после Дарвина, усвоили суровый урок: нам не следует ожидать, что знание, сколь бы полным оно ни было, приведет нас к совершенству. Современный исследователь физиологии полагает, что если его работа увенчается успехом, люди смогут иметь лучшее здоровье, чем имели бы при бόльшем невежестве, однако он и не помышляет о создании идеально здоровой нации; и он всегда готов столкнуться с открытием, что не поддающиеся его контролю биологические причины могут вести к ухудшению здоровья. Не утверждает теперь и автор сочинений по образованию, будто он способен сотворить идеальные характеры в своих школах. Если наши воображения когда-либо устремляются по старому пути к Утопии, нас останавливает воспоминание о том, что мы состоим в кровном родстве с прочими животными и имеем не больше прав, чем наши сородичи, предполагать, будто мировой разум позаботился о том, чтобы мы могли найти совершенную жизнь путем ее поисков. Пчелы могли бы завтра осознать собственную природу, а также расточительность жизни и труда, происходящую в наилучшим образом устроенном улье. И все же они могли бы уразуметь, что никакая значительно улучшенная организация невозможна для существ, стесненных столь ограниченными способностями к наблюдению и умозаключению и порабощенных столь яростными страстями. Они могли бы принужденно признать, что пока они остаются пчелами, их жизнь должна оставаться полной смятения, бурной и короткой. Политическое исследование имеет дело с человеком в его нынешнем состоянии и с теми изменениями в организации его жизни, которые могут быть произведены в течение ближайших веков. Быть может, какие-то десятки поколений спустя мы обнаружим, что улучшения в управлении, привносимые подобным исследованием, ничтожно малы по сравнению с теми изменениями, которые станут возможны, когда посредством рискованного эксперимента по селекционному разведению мы изменим самый человеческий тип.

Но как бы сильно мы ни стремились видеть факты нашего существования без иллюзий и ни на что не надеяться без причины, мы все же можем почерпнуть некоторую долю утешения из воспоминания о том, что за те несколько тысяч лет, на протяжении которых мы можем проследить политическую историю в прошлом, человек, не меняя своей природы, добился огромных улучшений в своем общественном строе, и эти улучшения часто являлись результатом новых идеалов морали, сформировавшихся под воздействием нового знания.

Конечный и более широкий эффект от любого прироста нашего знания на наше поведение может в действительности сильно отличаться от его немедленного и более узкого эффекта и оказаться гораздо важнее последнего. Каждый из нас проживает свою жизнь в воображаемой вселенной, лишь малая часть которой вносится нашим собственным наблюдением и памятью, а куда большая часть — тем, что мы узнали от других. Изменения в этом ментальном образе нашего окружения, произведенные, например, открытием Америки или установлением истинных движений ближайших небесных тел, оказали на общие представления людей об их месте во вселенной влияние, которое в конечном счете оказалось важнее их немедленного эффекта в виде стимулирования исследователей и совершенствования искусства навигации. Но ни одно из прежних изменений мировоззрения не приблизилось по своему масштабу и значимости к тем, что разворачиваются на протяжении последних пятидесяти лет: новой истории человека и его окружения, уходящей вглубь сквозь доселе немыслимые эпохи; вытеснению воображаемого совершенства упорядоченных небес беспредельной перспективой вечно меняющихся миров; и, превыше всего, вторжению науки в самые интимные области нас самих. Эффекты подобных изменений зачастую наступают, по правде говоря, медленнее, чем мы надеемся. Не так давно я беседовал с одним из способнейших людей из тех, кто начинал свою интеллектуальную жизнь в момент публикации Дарвином «Происхождения видов». Он рассказывал мне, как он и его брат-философ ожидали, что все вещи тотчас же станут новыми, и как неохотно по мере того, как шли годы, они мирились со своим разочарованием. Но пусть они и медленны, они имеют далекоидущие последствия.

Лично мне кажется, что важнейшим политическим результатом огромного массива новых знаний, положенных началом работ Дарвина, может оказаться расширение понятия поведения таким образом, чтобы оно включало в себя контроль над психическими процессами, относительно которых в настоящее время большинство людей либо не подозревают, либо не проявляют наблюдательности. Границы нашего сознательного поведения определяются границами нашего самопознания. Прежде чем люди осознали гнев как нечто отделимое от знающего его «я» и закрепили это знание с помощью изобретения имени, управление гневом не было вопросом поведения. Гнев являлся частью самого разгневанного человека и мог быть укрощен лишь вторжением какой-либо иной страсти — например, любви или страха, — которая в равной степени, пока она длилась, составляла часть «я». Человек выживал и продолжал свой род, если гнев, страх или любовь овладевали им в нужный момент и с надлежащей интенсивностью. Но когда человек назвал свой гнев и смог мысленно отстраниться от него, гнев перешел в сферу поведения. Отныне в этом отношении человек мог выбирать: либо старый путь полусознательного подчинения импульсу, который в целом доказывал свою полезность в его прежней эволюции, либо новый путь полностью сознательного контроля, направляемого расчетчиком результатов.