«Horae Subsecivae: Рэб и его друзья, и другие очерки»

Есть основания полагать, что благодаря одному из тех любопытных переплетений существования, молочник был тем самым из компании утопителей, который получил пенни из двух пенсов.

* Тоби был в состоянии мальчика-пастуха, которого Джордж Вебстер встретил в Гленши и спросил: «Мой парень, ты когда-нибудь был пьян (fou)?» «Да, однажды» — говоря медленно, как будто вспоминая — «Да, однажды». «От чего?» «От холодной баранины!»

УАЙЛИ.

Нашим следующим другом была изысканная пастушья собака; быстрая, тонкобокая, изящная и красивая, как маленькая борзая, со всей грацией шелковистой волнистой черно-подпалой шерсти. Мы получили её так. Будучи тогда молодыми и увлеченными ботаниками, полными знаний и любви к Твидсайду, побывав на каждой вершине холма от Макл-Менди до Хандлс-хоуп и Ли-Пен, и выловив каждую воду от Тарта до Лейтена, мы обнаружили ранней весной, что молодой Стюарт, автор отличной книги по естественной истории, молодой человек больших надежд и ранней смерти, нашел Buxbaumia aphylla, красивый и странно выглядящий мох, к западу от высот Ньюби, в тот самый месяц, в котором мы были в тот момент. Мы решили отправиться на следующий день. Мы дошли до Пиблса, а затем вверх по Хей-стаун-Глен к коттеджу Адама Кэрнса, пожилого пастуха из отары Ньюби, о котором мы знали, и который знал о нас от своей дочери, Нэнси Кэрнс, служанки у дяди Эйткена из Калландса. Мы с трудом нашли дорогу вверх по ручью, так как вечер становился темным; и, подойдя к коттеджу, услышали, что они молятся. Мы вошли, представились и получили знаменитый чай, и такие сливки и овсяные лепешки! — старый Адам смотрел на нас как на «совершенно сумасшедших», пришедших за «кусочком мха», который, однако, он знал, и с некоторой гордостью сказал, что утром отведет нас на это место. Когда мы собирались лечь в кровать-шкаф на ночь, вошли двое молодых людей и сказали, что они «собираются жечь воду». Мы отправились. Это была ясная, темная, звездная морозная ночь. У них были остроги и смоляные факелы, и это было что-то, что стоило увидеть — дикое пламя, молодые люди, бьющие рыбу, идущую на свет — как великолепно они выглядели со светом на своей чешуе, выходя из темноты — спотыкания и внезапные гашения огней, когда факелоносец падал в глубокий омут. Мы вернулись домой после полуночи и спали так, как редко спим сейчас. Утром Адам, который давно встал и был на Хоупе со своей собакой, когда обнаружил, что мы проснулись, сказал нам, что выпало четыре дюйма снега, и мы вскоре увидели, что это слишком верно. Так что нам пришлось идти домой без нашего криптогамного приза.

Оказалось, что Адам, который был старым и немощным человеком и скопил немного денег, собирался на Троицу уехать и жить со своим сыном в Глазго. Мы восхищались красотой, кротостью и идеальной формой Уайли, лучшей колли, которую я когда-либо видел, и сказали: «Что вы собираетесь делать с Уайли?»

— «Действительно», — говорит он, — «я едва ли знаю. Я не могу думать о том, чтобы продать её, хотя она стоит четыре фунта, и ей не понравится город». Я сказал: «Вы позволите мне взять её?» — и Адам, глядя на неё с нежностью — она мгновенно подошла к нему и приласкалась — сказал: «Да, я позволю, если вы будете добры к ней»; и было решено, что когда Адам уедет в Глазго, её отправят на Олбани-стрит с возчиком.

Она приехала и сразу же была принята всеми нашими сердцами — даже бабушке она понравилась; и хотя она часто была задумчива, как будто думая о своем хозяине и своей работе на холмах, она чувствовала себя как дома и вела себя во всех отношениях как леди. Когда она была со мной, если она видела овец на улицах или дороге, она становилась очень возбужденной и помогала в работе, и была удивительно полезна, и это делало её удивительно счастливой.

Оригинал

И так шла её маленькая жизнь, никогда не делая ничего плохого, всегда веселая, добрая и красивая. Но через несколько месяцев после того, как она приехала, с ней была загадка: каждый вторник вечером она исчезала: мы пытались следить за ней, но тщетно, она всегда уходила к девяти вечера и отсутствовала всю ночь, возвращаясь на следующий день уставшей и в грязи, как будто она проделала долгий путь. Весь следующий день она спала. Это продолжалось несколько месяцев, и мы ничего не могли с этим поделать. Бедное дорогое создание, она смотрела на нас с тоской, когда приходила, как будто она рассказала бы нам, если бы могла, и была особенно ласкова, хотя и устала.

Ну, однажды я шел через Грассмаркет с Уайли по пятам, когда двое пастухов вздрогнули, и, глядя на неё, один сказал: «Это она; это та чудесная маленькая сучка, которую никто не знает». Я спросил его, что он имеет в виду, и он сказал мне, что в течение последних месяцев она появлялась с первым дневным светом у «buchts» или овечьих загонов на скотном рынке и работала непрерывно и с отличной целью, помогая пастухам загонять своих овец и ягнят. Человек сказал с каким-то восторгом: «Она совершенное чудо; летает вокруг, как дух, и никогда не ошибается; направляет, но никогда не хватает, и бьет всех наших собак. Она совершенное чудо; и гибкая, как заяц». Затем он рассказал, как они все знали её, и сказал: «Вон та маленькая ловкая штучка; мы их сейчас загоним». Они пытались уговорить её остановиться и быть пойманной, но нет, она была кроткой, но уходила; и много дней «та маленькая ловкая штучка» была предметом разговоров этих грубых парней. Она продолжала эту любительскую работу до самой смерти, которая наступила мирно.

Очень трогательно то уважение, которое южно-сельские пастухи питают к своим собакам. Профессор Сайм однажды, много лет назад, живя на Форрес-стрит, выглянул из своего окна и увидел молодого пастуха, шагающего вниз по Норт-Шарлотт-стрит, как будто направляясь к его дому; это было в середине лета. У человека была с собой собака, и мистер Сайм заметил, что он следовал за собакой, а не она за ним, хотя он умудрялся держать курс на дом. Он пришел и был введен в его комнату; он хотел совета по поводу какого-то недуга, и мистер Сайм увидел, что у него был кусок шпагата вокруг шеи собаки, который он уронил из рук, когда вошел в комнату. Он спросил его о значении этого, и он объяснил, что магистраты издали прокламацию о бешеных собаках, приказывающую всем собакам быть в намордниках или на поводке под страхом смерти. «И почему вы ходите так, как я видел, прежде чем вы вошли ко мне?»

— «О», — сказал он, выглядя неловко, — «я не хотел, чтобы Бирки знал, что он привязан». Где вы найдете более истинную вежливость и более тонкое чувство? Он не хотел ранить чувства Бирки.

Мистер Каррутерс из Инвернесса рассказал мне новую историю об этих мудрых овчарках. Мясник из Инвернесса купил несколько овец в Дингволле и, поручив их своей собаке, сошел с дороги. Собака гнала их дальше, пока, дойдя до заставы, жена сборщика пошлин не встала перед стадом, требуя свою плату. Собака посмотрела на неё и, прыгнув ей на спину, скрестила свои передние лапы у неё на руках. Овцы прошли, и собака заняла свое место позади них и продолжила свой путь.

РЭБ.

О Рэбе мне мало что можно сказать, на самом деле у меня мало прав говорить о нем как об одной из «наших собак», но никто не будет жалеть, услышав что-либо об этом благородном парне. Эйли, через день или два после операции, когда она была здорова и весела, говорила о нем и сказала, что расскажет мне прекрасные истории, когда я приду, как обещал, навестить её в Хоугейте. Я спросил её, как Джеймс получил его. Она сказала мне, что однажды увидела Джеймса, спускающегося с Лидберна с телегой; он был на западе, добывая яйца и масло, сыр и кур для Эдинбурга. Она увидела, что он в какой-то беде, и, присмотревшись, увидела то, что она приняла за молодого теленка, которого тащили, или, как она называла это, «haurled», сзади телеги. Джеймс был впереди, и когда он подошел, очень разгоряченный и очень сердитый, она увидела, что к телеге привязана огромная молодая собака, борющаяся и тянущая назад изо всех сил, и, как она сказала, «выглядящая устрашающе». Джеймс, который был без дыхания и настроения, опоздав, объяснил Эйли, что этот «огромный зверь, щенок» беспокоил овец и пугал всех у сэра Джорджа Монтгомери в Макби-Хилл, и что сэр Джордж приказал повесить его, что, однако, было легче сказать, чем сделать, так как «вор» показывал свои намерения умереть с трудом. Джеймс подошел как раз тогда, когда сэр Джордж послал за своим ружьем; и так как собака не раз проявляла симпатию к нему, он сказал, что «даст ему шанс»; и поэтому он привязал его к своей телеге. Молодой Рэб, опасаясь какого-то вреда, выражал серию протестов всю дорогу и почти душил себя, чтобы досадить Джеймсу и Джесс, кроме того, давая Джесс больше работы, чем обычно. «Жаль, что я не позволил сэру Джорджу всадить в него тот заряд, упрямый зверь», — сказал Джеймс. Но Эйли увидела, что в его передней лапе была заноза, которую он, вероятно, получил, когда возражал против того, чтобы его повесили, и что он был ужасно хромым. Поэтому она заставила Джеймса оставить его у неё и идти прямо в Эдинбург. Она дала ему воды и своим женским умом засунула его хромую лапу под дверь, так что он не мог внезапно добраться до неё, затем быстрой твердой рукой она вытащила занозу и дала обильную еду. Она вошла некоторое время спустя, не обращая на него внимания, и он приковылял и положил свои огромные челюсти ей на колени: с того момента они были «главными», как она сказала, Джеймс нашел его кротким и вежливым, когда вернулся.

Она сказала, что у Рэба была привычка появляться ровно за полчаса до своего хозяина, труся с полной важностью, как бы говоря: «С ним всё в порядке, он будет здесь». Однажды утром Джеймс пришел без него. Он уехал из Эдинбурга очень рано, и, приближаясь к Окиндинни, в уединенной части дороги, человек выскочил на него и потребовал его деньги. Джеймс, который был хладнокровным, сказал: «Ну-ну, дай мне достать их», — и, отступив назад, сказал Рэбу: «Поговори с ним, мой парень». В одно мгновение Рэб стоял над ним, угрожая удушением, если он пошевелится. Джеймс двинулся дальше, оставив Рэба за главного; он оглянулся и увидел, что каждая попытка встать была немедленно подавлена. Когда он рассказывал Эйли эту историю, подошел Рэб с тем своим огромным размахом. Оказалось, что грабитель был парнем из Хоугейта, никчемным сыном соседа, и Рэб, зная его, легко отделался; единственное, что было замечено человеком с поля, было то, что перед тем, как позволить ему встать, он погасил (pro tempore) огонь в глазах негодяя знакомым гулливеровским применением гидравлики, что мне не нужно далее детализировать. Джеймс, который не знал, как сказать неправду или приукрасить что-либо, рассказал мне это как то, что он называл «фактом позитивно».

УОСП

Была темно-тигровым бультерьером, такой же чистокровной, как Крузер или Уайлд Дэйрелл. Она была привевлена моим братом из Отли, в Уэст-Райдинге. Она была очень красивой, свирепой и кроткой, с маленькой, компактной, изящно сформированной головой и парой чудесных глаз — таких же полных огня и мягкости, как у Гризи; на самом деле, на мой взгляд, у неё был любопытный взгляд того чудесного гения — одновременно дикий и нежный. Было прекрасным зрелищем видеть её на охоте через Боуден-Мур, то скачущую галопом с опущенным носом, то собравшуюся на вершине дамбы, и с поднятыми ушами, смотрящую через дикую местность, как мосс-трупер, вышедший по делу, острая и свирепая. Она могла делать всё, что подобает собаке, от убийства выдры или хорька до наблюдения и игры с ребенком, и была такой же послушной своему хозяину, какой была угрюмой ко всем остальным. Она не была сварливой, но «будучи втянутой», она понравилась бы Полонию так же, как и «остерегаясь входа». Она никогда не была побеждена, и она убивала на месте нескольких деревенских хулиганов, которые выходили на неё, когда она следовала за своим хозяином в его обходах. Она обычно отправляла их прочь с воем одним щелчком, но если этого было недостаточно, она заканчивала с этим.

Но именно как мать она блистала; и видеть это цыганское, похожее на Агарь существо, нянчащее своего случайного Измаила — играющее с ним и ласкающее его повсюду, учащее его зубы воевать, и своим глазом и изгибом губ осмеливающееся позволить кому-либо, кроме своего хозяина, прикоснуться к нему, было похоже на то, как видеть Гризи, наблюдающую за своим любимым «Дженнаро», который так мало знал, почему и как сильно она любила его.

Однажды, когда у неё было три щенка, один из них умер. В течение двух дней и ночей она предавалась попыткам вернуть его к жизни — лизала его, переворачивала снова и снова, рычала над ним и чуть не загрызла его, чтобы разбудить. Она не обращала внимания на двух живых, не давала им молока, отбрасывала их зубами и убила бы их, если бы им позволили остаться с ней. Она была как одержимая и не ела, не пила, не спала, была тяжелой и несчастной от своего молока и в таком состоянии возбуждения, что никто не мог убрать мертвого щенка.

Оригинал

Рано утром на третий день видели, как она взяла щенка в пасть и бросилась через поля к Твиду, шагая как скаковая лошадь — она нырнула, держа свою ношу, и в середине потока уронила её и быстро поплыла к берегу: затем она стояла и смотрела, как маленький темный комок уплывает, подпрыгивая вверх и вниз по течению, и, потеряв его наконец далеко внизу, она направилась домой, разыскала двух живых, поглотила их своей любовью, перенесла их одного за другим в свое логово и полностью отдалась тому, чтобы нянчить их; вы можете представить её умственное и телесное счастье и облегчение, когда они сосали — и их.

Однажды мой брат одолжил её женщине, которая жила в уединенном доме и чей муж отсутствовал некоторое время. Она была отличным сторожем. Однажды пришел итальянец со своим органом — сначала прося, затем требуя денег — показывая, что он знает, что она одна, и что он намерен помочь себе, если она этого не сделает. Она пригрозила «отпустить собаку», но так как это было для него греческим, он настаивал. У неё было как раз время натравить Уосп на него. Это была очень короткая работа. Она схватила его за горло, потянула его и его орган вниз с тяжелым грохотом, орган издал нелепый крик музыкальной боли. Уосп, думая, что это от какого-то существа внутри, возможно, ласки, оставила негодяя и принялась зубами и когтями за ящик. Его хозяин прокрался прочь и со смешанной яростью и благодарностью наблюдал, как она потрошит его единственное средство честного заработка. Женщина добродушно сняла её и знаком показала негодяю, чтобы он сделал себя и свои остатки редкими. Это он и сделал с угрюмым видом; и был найден вечером в деревне, рассказывающим серию лжи часовщику и подкупающим его шиллингом, чтобы починить его трубы — «его ящик со свистками».

ДЖОК

Был безумен с рождения; сначала amabilis insania, но заканчивающийся озорством и внезапной смертью. Он был английским терьером, палевого цвета; имя его матери Вамп (Вампир), а отца Демон. Он был скорее «дафт» (глупый), чем сумасшедший; его мужество, мускулистость и поразительное животное настроение делали его невыносимым и никогда не позволяли ни одной здравой черте его самого иметь шанс. Не успевала открыться уличная дверь, как он уже душил первую проходящую собаку, навлекая на себя и меня бесконечное горе. Кошек он подбрасывал в воздух и ломал им позвоночники, когда они падали. Пожилых дам он опрокидывал, прыгая через их головы; пожилых джентльменов, пробегая между их ног. Дома он не считал за труд прыгать через чайные принадлежности, опрокидывая урну, сливки и т. д., а за обедом то же самое.

Оригинал

Я верю, что если бы я мог найти время, чтобы выпороть его достаточно, и позволить ему быть на год старше, мы могли бы оставить его; но, опрокинув графа, когда улицы были грязными, мне пришлось расстаться с ним. Его отправили к священнику на остров Уэстрей, один из Оркнейских островов; и хотя у него было ужасное путешествие, и его тошнило, как любую собаку, он ознаменовал первый момент своего прибытия в дом священника, задушив древнюю обезьяну, или «пагги», любимца священника, — который был холостяком, — и чудо острова. Джок с тех пор перешел на злые пути, извлекая почки у лучших молодых баранов, загоняя целые отары вниз по крутым местам в море, пока, наконец, все ружья Уэстрея не были направлены на него, когда он стоял в обороне под огромной скалой на берегу, и взорвали его в пространство. Я всегда сожалею о его конце и виню себя за то, что пожалел розги. О

ДУЧИ

Я уже говорил; её странности были бесконечны. У нас была и до сих пор есть дорогая подруга — «Кузина Сьюзан», как её называют многие, кто не является её кузинами — совершенная леди, и, хотя безнадежно глухая, такая же кроткая и довольная, как когда-либо Гризельда с полным использованием своих ушей; совсем такой же большой любимец, одним словом, нас всех, как Дучи была нашей. Однажды мы нашли её оплакивающей смерть кошки, большого товарища по играм Спатчарда, и её маленькая Грейс была с нами, когда мы выражали ей соболезнования, и мы увидели, что она очень тоскливо смотрела на Дучи. Я написал на грифельной доске: «Вы хотели бы её?» — и она сквозь слезы сказала: «Вы знаете, что это никогда не сработает». Но это сработало. Мы оставили Дучи в тот же вечер, и хотя она часто навещала нас, она была Кузины Сьюзан на всю жизнь. Я боюсь, что потакание притупило её моральное чувство. Она была огромным счастьем для своей хозяйки, чьи тихие и одинокие дни она делала радостными своей странностью и весельем. И все же маленькое существо, старое, беззубое и слепое, доминировало над своей кроткой подругой — угрожая ей иногда, если она осмеливалась убрать маленькую Фурию изнутри своей собственной кровати, в которую ей нравилось заползать.

Оригинал

Действительно, я верю, что это слишком верно, хотя это было только выведено, что её хозяйка и подруга провела большую часть зимней ночи, пытаясь уговорить своего дорогого маленького негодяя выйти из центра кровати. Однажды кухарка спросила, что она хочет на обед: «Я бы хотела баранью отбивную, но тогда, вы знаете, Дучи больше любит фаршированную телятину!» Верное и счастливое маленькое существо умерло в преклонном возрасте, от естественного угасания.

Но времени не хватило бы мне, и я боюсь, что терпения не хватило бы вам, мой читатель, если бы я рассказал вам о Крэбе, о Джоне Пиме, о Паке и об остальных. Крэб, собака бродяги, серьезный, с глубоко посаженными, меланхоличными глазами, как у дворянина (говорит Мастер Рейвенсвуд) в маскировке, крупнолицый, лохматый, неукротимый, происходящий из чистой породы Пайпера Аллана. Этот Пайпер Аллан, вы должны знать, жил около двухсот лет назад в Кокет-Уотер, играя на волынке, как Гомер, с места на место, и знаменитый не меньше своей собакой, чем своей музыкой, своими новостями и своими песнями. Граф Нортумберленд, его дней, предложил волынщику небольшую ферму за его собаку, но после раздумий в течение дня Аллан сказал: «Нет, нет, мой лорд, оставьте свою ферму; что бы волынщик делал с фермой?» * От этой собаки произошел Дэвидсон (оригинальный Дэнди Динмонт) породы Хайндли, и Крэб мог насчитать свою родню до него. У него был великий взгляд достопочтенного Эдварда Эллиса, и было много его энергии и wecht; если бы был собачий Палата общин, Крэб говорил бы так же редко и был бы такой же силой в доме, как грозный и верный член парламента от Ковентри с незапамятных времен.

Я должен сердечно поблагодарить автора следующих писем. Они написаны мистером Робертом Уайтом из Ньюкасл-апон-Тайн, автором «Истории битвы при Оттерберне» и одним из последних представителей благородной плеяды литературных и местных антикваров, чьим оплотом долгое время был «Манкастер», знатоком всех народных преданий и историй сурового Пограничья. «Во втором томе ваших "Horae Subsecivae", стр. 162, вы упоминаете, что собака Краб была из чистокровной породы "Пайпера Аллана", и говорите, что этот "Пайпер Аллан жил около двухсот лет назад в долине реки Кокет". В Нортумберленде и по всему Пограничью Джеймса Аллана обычно называют Пайпер Аллан (Волынщик Аллан). Он родился около 1733 года, и после странной жизни, уже к семидесяти годам, он украл лошадь в Гейтсхеде, графство Дарем, и увел ее в Лиллислиф в Роксбургшире, где был схвачен и отправлен в Даремскую тюрьму. Его признали виновным и приговорили к смертной казни, но помиловали, а затем заменили наказание пожизненным заключением. После почти семи лет заключения его здоровье пошатнулось, его перевели в исправительный дом, где он прожил около пяти месяцев и скончался в Дареме 13 ноября 1810 года в возрасте около 77 лет. Некоторое время назад в "Current Notes" Уиллиса, которые сейчас больше не выходят, было напечатано подлинное письмо сэра Вальтера Скотта, в котором есть следующий абзац: "Я был бы рад увидеть копию алнвикского труда об Аллане, которого я часто видел и слышал, особенно на скачках в Келсо. Он был замечательным волынщиком, но отъявленным негодяем. В последний раз я видел его, когда он был в полной нищете и вел себя так дурно в доме моего дяди (Томаса Скотта из Монкло), что старый джентльмен, сам превосходный волынщик, ни за что не хотел давать ему приют, хотя я горячо за него заступался, ибо 'этот плут', как говорит Дэви судье Шеллоу, 'мой очень хороший друг'. Он тогда был совсем как нищий, с женой и ослом, в настоящем цыганском стиле. Когда я впервые увидел его на скачках в Келсо, он был в ливрее Нортумберленда: синий сюртук с серебряным полумесяцем на рукаве". (Аллан был волынщиком Ее Светлости герцогини Нортумберлендской). Отца Джейми Аллана звали Уилли, и он тоже был хорошим волынщиком, а кроме того, отличным рыбаком и заядлым охотником на выдр. У него было две любимые собаки для этого спорта — Чарли и Фиби, — и такова была мудрость первой, что он говаривал: "Если бы Чарли умел говорить, он бы сам продавал шкуру выдры". Возможно, Краб был из этой породы. Джеймс Дэвидсон из Хиндли был великим охотником на лис, и его порода терьеров — класса "перец с солью" — была лучшей во всей округе. Я видел чистокровных представителей этой породы давным-давно у Неда Данна из Уайтли, что в верховьях Редесдейла. Среди обычных собак они были чем-то вроде Черного Карлика среди людей: длиннотелые животные с крепкими короткими ногами, жесткошерстные, и на первый взгляд похожие на низкую табуретку на четырех ножках, какие я видел в домах на юге Шотландии сорок лет назад. Их пускали в нору к лисе, когда ее загоняли, и они сражались с ней там. Снаружи они поначалу казались застенчивыми, робкими существами и могли бы удрать от свирепой колли, но если та хватала одного из них и кровь маленького создания вскипала, он просто вцеплялся в нее в уязвимом месте и держался, не отпуская, пока та не обнаруживала к своему огорчению, что связалась с крепким орешком". "Теперь я убежден, из того, что я почерпнул о жизни Джеймса Аллана, и из заметки в "Истории Нортумберленда" Маккензи, что ваш Пайпер Аллан был Уильямом, отцом Джеймса. Он родился в Беллингеме в 1704 году. Он был почти шести футов ростом, румяный, обладал большой проницательностью, остроумием и независимостью мышления. В молодости он стал хорошим игроком на волынке. Он чинил кастрюли и сковородки, делал ложки, корзины и метлы, а также был заядлым и отличным рыбаком. В долине Кокет он женился на цыганке по имени Бетти, которая родила ему шестерых детей, и Джеймс был предпоследним; но она умерла в расцвете лет. Он женился во второй раз на несчастной дочери пресвитерианского священника. Среди прочих своих занятий он особенно преуспел в охоте на выдр и держал восемь или десять собак для этого особого спорта. Пожалуйста, обратитесь к моему предыдущему письму, и в пассаже "если бы Чарли умел говорить" и т. д. удалите Чарли и вставьте Пичема. Эта собака была главным любимцем Уилла, и он был настолько уверен в животном, что во время охоты иногда замечал: "Когда мой Пичем подает голос, я всегда готов продать шкуру выдры". Чарли тоже был отличной собакой. Лорд Рейвенсворт однажды нанял Уилли перебить выдр, которые кишели в его пруду в Эслингтон-холле, что тот вскоре и сделал; и при отъезде управляющий, мистер Белл, от имени лорда предложил купить Чарли по цене самого волынщика. Уилл очень высокомерно повернулся и воскликнул: "Клянусь, все его поместье не купит Чарли!". Он был первоклассным волынщиком и сочинил две популярные мелодии: "We'll a' to the Coquet and Woo" и "Salmon Tails up the Water". Я их никогда не слышал, и, вероятно, они утрачены. Когда его конец был близок, он был чем-то похож на Роба Роя в своем пренебрежении к религиозным чувствам. Когда ему напомнили, что он умирает, он воскликнул: "Клянусь, тогда со мной поступят несправедливо, если я умру раньше моего брата, который на десять лет старше!". Когда его еще настойчивее просили задуматься о своем состоянии, он сказал: "Дайте мне мои волынки, и я еще сыграю вам "Доррингтонских парней"". Так он испустил последний вздох, играя свою любимую мелодию. Он умер 18 февраля 1779 года в возрасте семидесяти пяти лет и был похоронен на церковном кладбище Ротбери. Его сын Джеймс родился в Хеппле, в Кокетдейле, в марте 1734 года. Следующие стихи о старом Уилле взяты из "Песни менестреля Ридуотера":—

«Статным лудильщиком был он,

И мог починить котел иль кастрюлю;

И ловко вязал он мушку для рыб,

И искусно плел из ивы корзины.

И сладко-дикими были напевы Аллана,

И много джиг и рилов он выдувал;

Веселыми мотивами очаровывал поселян,

Зазубренным копьем выдр убивал.

Больше не будет он вглядываться тревожным взором

В песчаные берега извилистого Рида;

Больше не будет он соблазнять рыбью мелочь,—

Король лудильщиков, Аллан, мертв.

Больше на празднике иль гулянье

Уилл не сыграет на волынке бодрящей;

Больше не порадует деревенскую толпу,

Мрачная смерть уложила менестреля.

Теперь форели, ликуя, рассекают волну;

Триумфально скользит выдра,

Их смертельный враг лежит в могиле,

Чарли и Фиби рядом с ним».

Я добавлю еще один отрывок от мистера Уайта, слишком характерный для той смеси доброты и жестокости, нежности и отваги — Дэнди Динмонта — и для упражнения, однобоко называемого «спортом». Он заканчивается счастливо, что больше, чем желал фермер-землевладелец: «Матерью прославленных "Перцев" и "Горчиц" была темноокрашенная жесткошерстная сука по кличке Тар. Дэвидсон хотел кошку из какой-нибудь коттеджа вдали от Хиндли, чтобы испытать на ней молодых собак. Один из его пастухов случайно зашел в дом Эндрю Телфера (деда, как я полагаю, моего покойного друга), где увидел кошку, сидевшую на краю буфета у двери; а так как дом был низким и темным, он, выходя, смахнул ее в складки своего пледа и унес домой. На следующее утро ее представили крытому водостоку, который пересекал дорогу, причем водосток был закрыт с одного конца, из-за чего она была вынуждена дать бой своим врагам. Молодой терьер первым выступил против нее и поплатился за свою опрометчивость, отступив от водостока с кожей, почти содранной с носа. Другой того же возраста встретил такое же наказание, и Дэвидсон, изрядно раздраженный, выдвинул Тар, старую даму, которая, по его мнению, благодаря своему возрасту и опыту, должна была стать достойным противником для кошки. Некоторое время шла ожесточенная борьба, пока кошка снова не вышла победительницей, и Тар отступила из боя в таком состоянии, что ее хозяин воскликнул: "Проклятая кошка, она выбила глаз у суки!", что действительно было так. "Уберите камни с верха водостока", — сказал Дэвидсон, — "и мы ее сейчас же затравим". Камни убрали, и кошка выскочила посреди своих врагов. К счастью для нее, однако, случилось так, что вдоль дороги тянулась каменная стена, на которую она мгновенно взобралась и, пробежав по ее верху, под лай собак, быстро достигла плантации и ускользнула от всякого преследования. Никаких следов ее обнаружить не удалось; и в следующий раз, когда пастух зашел в дом Эндрю Телфера, моя леди сидела на буфете, такая невозмутимая, словно в ее жизни ничто никогда не нарушало ее спокойствия».

Оригинал

Джон Пим был собакой поменьше Краба, более благородных кровей, будучи сыном знаменитого Шема мистера Сомнера, чей отец и брат, как говорят, были найдены мертвыми в водостоке, куда гончие загнали лису. У него было три входа; отца пустили в одну нору, сына в другую, и вскоре лиса выскочила из третьей, но маленьких терьеров не было видно, и при раскопках их нашли мертвыми, сцепленными челюстями; они встретились, и, поскольку было темно и не было времени на объяснения, они задушили друг друга. Джон был сделан из того же теста и был таким же драчливым и победоносным, как его великий тезка, и не был лишен некоторых его не столь похвальных качеств. Думаю, он должен был состоять в родстве с некой собакой, для которой «жизнь была полна серьезности», но в случае с Джоном та же причина произвела противоположный эффект. Джон был веселым и беззаботным, даже когда не было «достаточно драки», что, впрочем, случалось редко, так как каждую неделю в Мелроузе был рынок, и Джон появлялся в высшей степени пунктуально на перекрестке, чтобы бросить вызов всем приходящим, и, будучи коротконогим, он втягивал каждую собаку в драку, сначала нападая на нее, а затем падая на спину, в каковой позе он впоследствии сражался и выигрывал все свои битвы.

Оригинал

Что я могу сказать о ПАКЕ* — чистокровном — простодушном — похитителе яиц, теплых прямо из-под курицы — возмутителе спокойствия всех вольсков — кривоногом, дорогом, старом, потрепанном буфере? Я получил его от своего брата и расстался с ним только потому, что у Уильяма больше не осталось собак. До конца жизни в нем сохранялась простота, которая была совершенно трогательной. В один летний день — собачий день — когда всех бродячих собак забирали в полицейский участок и десятками убивали стрихнином, я встретил Пака, рысящего по Принсес-стрит с полицейским, с веревкой на шее; он смотрел вверх, на роковое, официальное, но доброе лицо, самым бесхитростным и веселым образом, виляя хвостом и рыся рядом. Через десять минут он был бы на том свете; ибо я один из тех, кто верит, что у собак есть загробный мир, а почему бы и нет? Пак закончил свои дни как лучшая собака в Роксбургшире. Placide quiescas!

ДИК

Все еще жив, и дай бог ему жить долго! Поскольку он никогда не рождался, возможно, он никогда не умрет; пусть будет так, он будет скучать по нам, когда мы уйдем. Я мог бы многое сказать о нем, но соглашусь с живым и замечательным доктором Джортином, когда он в своем посвящении «Замечаний по церковной истории» тогдашнему (1752 г.) архиепископу Кентерберийскому извиняется за то, что не последовал современному обычаю восхвалять своего покровителя, напоминая его светлости, «что у древних был обычай не приносить жертвы героям до заката солнца». Я отложу свою жертву до тех пор, пока солнце Дика не закатится.

* В книге «Собака» Стоунхенджа, отличной книге, есть гравюра Пака, и упоминается «знаменитая собака доктора Уильяма Брауна Джон Пим». Приводятся их родословные — вот родословная Пака, которая показывает, что его «порода» чистейшей голубой крови — «От Джона Пима и Тиб; выведен Пурвесом из Лидерфута; отец — Старый Дэнди, знаменитая собака старого Джона Стоддарта из Селкирка — мать Уин». Как гомеровски все это звучит! Я не могу не процитировать то, что следует далее — «Иногда щенок Дэнди хорошей породы может казаться не азартным в раннем возрасте; но с ним не следует расставаться по этой причине, потому что многие из них не проявляют своей храбрости до почти двухлетнего возраста, а потом их ничто не может победить; эта кажущаяся мягкость проистекает, как я подозреваю, от доброты сердца» — подозрение, мой дорогой «Стоунхендж», которое верно и показывает вашу собственную «доброту сердца», а также здравый смысл.

Оригинал

Я думаю, в каждой семье должна быть собака; это как иметь вечного ребенка; это игрушка и закадычный друг всего дома. Она сохраняет их всех молодыми. Все объединяются вокруг Дика. И потом, он не сплетничает, не выдает секретов, никогда не дуется, не задает неприятных вопросов, никогда не влезает в долги, никогда не опаздывает к завтраку и не приходит слишком рано спать через свою дверцу для собак — он всегда готов к игре, подстерегает ее, и вы можете, если вы вспыльчивы, для облегчения души пнуть его вместо кого-то другого, кто не принял бы это так кротко, и, более того, конечно, не стал бы, как он, просить у вас прощения за то, что его пнули.

Никогда не надевайте ошейник на свою собаку — ее только украдут; давайте ей только один прием пищи в день, и пусть он, как сказала бы дама Дороти, жена сэра Томаса Брауна, будет «скорее недоданным». Мойте ее раз в неделю, и всегда смывайте мыло; и пусть ее тщательно расчесывают и чистят дважды в неделю.

Кстати, я был неправ, сказав, что это Бернс сказал, что Человек — бог Собаки — он взял это из «Очерка об атеизме» Бэкона, или, возможно, вернее — Бэкон сказал это первым.

ДЕТСКИЙ САД КОРОЛЕВЫ МАРИИ.

Если кто-то хочет удовольствия, которое наверняка доставит радость, такого, над которым не нужно ворчать сардоническим блаженством великого Декана, пусть он, когда ртуть на отметке «Ясно», сядет на девятичасовой утренний поезд на Север, возьмет обратный билет до Калландера, а по прибытии в Стерлинг попросит самого любезного и знающего начальника станции телеграфировать в «Дредноут», чтобы к его приезду подали экипаж. Проезжая мимо собора Данблейн, пусть он решит написать в «Scotsman», советуя убрать пару невзрачных деревьев, которые загораживают вид на то прекрасное тройное торцевое окно, которым восхищаются мистер Рескин и все остальные, и к тому времени, как он мысленно напишет это письмо и подберет к нему фразы, он окажется в Калландере, и экипаж будет готов. Отдав распоряжение ехать в Порт-оф-Монтейт, он прогрохочет через эту суровую и, на наш взгляд, неуютную деревню, выглядящую уродливо посреди такого величия и красоты, и пусть он остановится на вершине моста и наполнит свои глаза совершенством вида на перевал Лени — река Тейт лежит разлившись и дремлет, словно ее сердце в Хайленде и она не хочет уходить, а благородный Бен-Леди отражается в ее широком потоке. Затем пусть он проложит свой путь через кусочек приятной пустоши — залитой адиантумом и белой от пушицы; и благоухающей орхидеей Conopsia, вполне заслуживающей своего эпитета odoratissima.

С поворота склона холма он увидит Блэр-оф-Драммонд, волнующийся хлебами и затененный богатыми лесами, где восемьдесят лет назад было черное торфяное болото; а вдалеке, на горизонте, Дамьят и Тач-Феллс; и рядом с ним маленькое озеро Раски, в котором он может увидеть пять хайлендских коров, трех рыжевато-коричневых и двух тигровых, стоящих в неподвижной воде — самих таких же неподвижных, если не считать их подергивающихся хвостов и мигающих ушей — совершенные образы тихого наслаждения. К этому времени он увидит озеро Монтейт, расположенное в своих лесах, с его волшебными тенями и мягкими отблесками. В нем есть прелесть, мягкость и покой, больше похожие на «одинокое озеро Святой Марии» или Деруэнт-Уотер, чем на любое из его озер-сестер. Оно скорее миловидное, чем красивое, и является своего рода нежной прелюдией в минорном ключе к грядущим славам и более сильным прелестям озера Ард и настоящего Хайленда за ним.

Вы теперь в Порту, проехали уединенный и веселый дом священника и приходскую церковь с ее могилами, близко к озеру, и гордый проход Грэмов из Гартмора, омываемый его волнами. Через дорогу находится скромная маленькая гостиница, «Рыбацкое свидание». На спокойной воде лежат несколько островков, пышных от богатой листвы, высиживающихся, как большие птицы покоя. Вы почему-то думаете о них как о лежащих на озере, а не в нем, или как об облаках, лежащих в нижнем небе — «как корабли, ожидающие ветра». Вы берете лодку и старого кельта, ее хозяина, и вас перевозят на Инчмахоум, Остров Отдыха. Здесь при высадке вы находите огромные испанские каштаны, один лежит мертвый, другие стоят голые и облупленные, как гигантские оленьи рога, а другие процветают в своей viridis senectus, и в зарослях леса вы видите остатки монастыря великой красоты, дизайн и мастерство которого изысканны. Вы бродите по руинам, заросшим папоротниками и испанским фундуком, и старыми фруктовыми деревьями, и в углу старого монашеского сада вы натыкаетесь на одно из самых странных и трогательных зрелищ, которые вы когда-либо видели — овальное пространство около восемнадцати футов на двенадцать, с остатками двойного ряда самшита по всему периметру, причем растения самшита высотой около четырнадцати футов и восемь или девять дюймов в диаметре, здоровые, но явно очень старые.

Что это? В путеводителях это называют Беседкой Королевы Марии; но помимо того, что это явно совсем не беседка, что могла бы делать маленькая Королева, тогда пяти лет от роду и «свободная от фантазий», с беседкой? Это явно, как, мы полагаем, впервые предположил наш проницательный и диагностирующий профессор клинической хирургии*, Детский сад Королевы, с ее маленькой дорожкой и рядами самшита, оставленными самим себе на триста лет.

* Тот же зоркий глаз и понимающий ум, когда им было восемнадцать лет, открыли и опубликовали растворитель каучука, патент на который был взят позже знаменитым Макинтошем. Если бы молодой первооткрыватель получил патент, он мог бы составить состояние, равное его нынешней репутации — я не думаю, что он сильно сожалеет, что не сделал этого.

Оригинал

Да, без сомнения, «вот тот первый сад ее простоты». Представьте себе маленького, прелестного королевского ребенка с ее четырьмя Мариями, ее товарищами по играм, ее детскими фрейлинами, с их маленькими ручками и ножками, и их невинными и счастливыми глазами, бегающими по тому саду все то время назад, смеющимися, бегающими и занимающимися садоводством, как только дети делают и могут. Как хорошо известно, Мария была помещена своей матерью на этот Остров Отдыха перед отплытием с Клайда во Францию. Есть что-то, «что дергает за струны сердца до самой жизни», в том, чтобы стоять и смотреть на эту безошибочную живую реликвию того странного и патетического старого времени. Будь мы мистером Теннисоном, мы бы написали идиллию об этой маленькой Королеве в том саду ее, поедающей свой хлеб с медом — получающей наставления от святых людей, монахов старых времен, и убегающей в диком веселье в свой сад и к своим цветам, совершенно не подозревая о черном, нависшем грозовом облаке на плече Бен-Ломонда.

«О, благословенное видение! счастливый ребенок!

Ты так изысканно дика:

Я думаю о тебе со многими страхами

О том, какова будет твоя доля в будущие годы.

Я думал о временах, когда Боль может быть твоим гостем,

Хозяином твоего дома и гостеприимства,

И Горе, беспокойный любовник! никогда не отдыхает,

Только когда она сидит в пределах досягаемости тебя.

Что тебе до печали,

Или до обид завтрашнего дня?»

У вас есть достаточно времени, чтобы задержаться там среди

«Отблесков, теней и глубокого покоя»,

и наполнить свой ум тишиной и красотой, и напитать его мыслями о других годах, и о той, чья история, подобно истории Елены Троянской, будет продолжать волновать сердца людей до тех пор, пока серые холмы стоят вокруг того нежного озера и отражаются вечером в его глубинах. Вы можете сделать и насладиться всем этим, и быть на Принсес-стрит к девяти часам вечера; и мы хотели бы быть так же уверены во многих вещах, как в том, что вы скажете: «Да, это удовольствие, которое доставило радость и доставит снова; это было то, что ожидалось и не разочаровало».

Есть еще один сад Королевы Марии, который все еще можно увидеть и который был оставлен самому себе, как и тот на Острове Отдыха. Он находится на территории Чатсуорта и окружен рвом, стеной и поднят примерно на пятнадцать футов над парком. Здесь королеве, когда она была пленницей под присмотром «Старой Бесс из Хардвика», разрешалось гулять без какой-либо охраны. Как они отличаются друг от друга! И как отличается та, кто находила удовольствие в них!

Строки, написанные на ступенях небольшого сада с рвом в Чатсуорте, называемого

«Беседка Королевы Марии».

«Окруженная рвом беседка дика и уныла,

И печальна тень темного тиса;

Цветы, что цветут здесь в тишине,

В тишине также увядают.

Жимолость и легкая дикая роза

Плывут над разрушенной стеной;

И здесь печальный паслен цветет,

Чтобы отметить падение сада.

Где когда-то принцесса оплакивала свои беды,

Птица ночи жалуется;

И вздыхающие деревья раскрывают историю,

Которую они узнали из напевов Марии.

«А. Х.»

ATXINOIA — БЛИЗОСТЬ НУСА — ПРИСУТСТВИЕ ДУХА.

EVSTOXIA: СЧАСТЛИВОЕ УГАДЫВАНИЕ.

«Поверьте, удачная догадка никогда не бывает просто удачей — в ней всегда есть какой-то Талант». — Мисс Остин, в «Эмме».

Доктор Чалмерс говаривал, что в динамике человеческих дел для величия необходимы два качества — Сила и Оперативность. Один человек может обладать обоими, другой — силой без оперативности, третий — оперативностью без силы. Мы все должны чувствовать здравый смысл этого и легко можем видеть, как это применимо к генералу на поле боя, к лоцману в шторм, к спортсмену, к фехтовальщику, к спорщику. То же самое и с оперирующим хирургом во все времена, и может быть в любое время с практиком искусства исцеления. Он должен быть готов к тому, что называют чрезвычайными ситуациями — случаям, которые возникают у ваших ног и с которыми нужно разбираться мгновенно, — он должен обладать силой и оперативностью.

Это любопытное состояние ума, которое требует этого: это как спать с пистолетом под подушкой, и он на полном взводе; момент потерян, и все может быть потеряно. Есть самый точный момент времени. Это то, что мы подразумеваем под присутствием духа; под тем, что человек имеет такой предмет под рукой; та часть ума, которая лежит ближе всего к внешнему миру и должна действовать на него через телесные органы, через волю — аванпосты должны быть всегда начеку. Это, конечно, так сказать, только часть ума, которая так нужна и так доступна; если бы весь ум был всегда на передовом посту, он вскоре потерял бы себя в этой попытке удержать его. Теперь, хотя вещь, которую нужно сделать, может быть достаточно простой, то, что идет на ее выполнение, и на то, чтобы быть сразу готовым и способным сделать это, включает многое; клин не был бы клином или не выполнял бы работу клина без ширины позади, а также края впереди. Ваши люди оперативности без гения или силы, включая знание и волю, — это те, кто представляет клин не той стороной. Таким образом, ваши чрезвычайно оперативные люди часто делают не то, что нужно, что почти всегда хуже, чем ничего. Наш смутный друг, который укусил хвост «Ярроу» вместо «Цыпленка», был полон оперативности; как и тот другой человек, вероятно, родственник, который запер дверь вареной морковью: каждый знал, что нужно — укусить хвост, запереть дверь; оба ошиблись в средствах — один из-за отсутствия присутствия духа, другой из-за отсутствия самого ума. Мы должны иметь достаточно правильных знаний и не более того; мы должны иметь привычку использовать это; мы должны иметь уверенность в себе и согласованность всего ума; и что бы ни нашла делать наша рука, мы должны делать это со всей нашей силой. Поэтому именно этот мастерский акт человека, в какой-то внезапный и великий неожиданный кризис, в значительной мере выполняется бессознательно в отношении своих ментальных средств. Человек настолько totus in illo, что не остается ни кусочка ума, чтобы наблюдать и записывать действия остального; поэтому люди, когда они совершили какой-то выдающийся подвиг присутствия духа, если их спросить, как они это сделали, обычно не очень хорошо знают — они просто сделали это: это было, по сути, сделано, а потом обдумано, а не обдумано, а потом сделано, в каком случае это, вероятно, никогда не было бы сделано. Не то чтобы действие не было вызвано умом; это одна из высших сил ума — так действовать; но это делается, если я могу использовать эту фразу, приобретенным инстинктом. Вы найдете все это у того замечательного древнего грека, который был школьным учителем Александра Македонского и старого мира, и нашим, если бы мы были мудры, — чьей правдивостью и ясным пониманием удивляешься тем дольше, чем дольше живешь. Он, кажется, видел человеческий ум, как птица или инженер видит землю — он знал его план. Мы в наши дни видим его, как видят страну, поперек и в перспективе, и со стороны; он видел его сверху и снизу. Поэтому нет теней, нет ракурсов, нет светотени, действительно нет мешающей среды; как будто он исследовал все in vacuo. Я отсылаю своих читателей к тому, что он говорит о [греч.]*

* [——Поскольку я сейчас, к моему огорчению и стыду, слишком посредственный грек, я даю заметку друга из Баллиола об этих двух словах: — "То, что вы назвали 'присутствием духа' и 'счастливым угадыванием', может, я думаю, быть отождествлено соответственно с аристотелевскими [греч.] и evaroxia — Последнее из этих, [греч.], Аристотель упоминает мимоходом, когда рассматривает [греч.], или хорошее обдумывание. Eth. Nic. кн. vi. гл. 9. Хорошее обдумывание, говорит он, не есть eûotoxîa, ибо первое — это медленный процесс, тогда как второе не руководствуется разумом и является быстрым. В том же пассаже он говорит нам, что [греч.] — это своего рода [греч.]. Но он говорит о [греч.] более полно в Ana. Post. 1. 34: — [греч.] — это своего рода счастливое угадывание промежуточного, когда нет времени на размышление: как когда человек, видя, что светлая сторона луны всегда обращена к солнцу, понимает, что ее свет заимствован у солнца; или заключает, видя кого-то, беседующего с капиталистом, что он хочет занять денег; или делает вывод, что люди друзья, из того факта, что у них есть общие враги". И затем он продолжает делать эти простые наблюдения запутанными и озадачивающими, сводя их к своей логической формуле. "Производность слов подтвердит этот взгляд. Evoroxia — это успешное попадание в цель, достижение конца, быстрое и, так сказать, интуитивное восприятие истины. Это то, что Уэвелл имеет в виду, говоря: 'вся индукция — это счастливая догадка'. Но когда Аристотель говорит, что эта способность не руководствуется разумом [греч.], он не имеет в виду, что она вырастает совершенно независимо от разума, не больше, чем Уэвелл имеет в виду, что все открытия в индуктивных науках были сделаны людьми, делающими 'выстрелы' в них, как мальчики в школе делают в трудных отрывках в своих латинских уроках. Напротив, ни одна способность не является так абсолютно дитя разума, как эта способность счастливого угадывания. Она достигает совершенства только после того, как разум долго и мучительно тренировался в сфере, в которой должны быть сделаны догадки. Что Аристотель действительно имеет в виду, так это то, что когда она достигла совершенства, мы не осознаем доли, которую разум имеет в ее работе — она настолько быстра, что никаким анализом мы не можем обнаружить присутствие разума в ее действии. Сэр Исаак Ньютон, видящий падение яблока и отсюда 'угадывающий' закон гравитации, — хороший пример evaroxia. "[греч.], с другой стороны, — это близость ума; не достижение конца, а постижение лучших средств; не восприятие истины, а восприятие того, как истина должна быть поддержана. Иногда это переводится как 'проницательность', но готовность или присутствие духа лучше, так как проницательность скорее включает идею обдумывания. В вопросах чисто интеллектуальных это находчивость. Это своего рода более короткая или более ограниченная eùcrroxîa. Это скорее природный дар, чем [греч.], потому что последнее — это гораздо более высокая и благородная способность, и поэтому более зависимая для своего совершенства от культивации, как и все наши высшие способности. [греч.] сродни гению, [греч.] — практическому здравому смыслу". —]

Моя цель в том, что я сейчас написал и собираюсь написать, — внушить студентам-медикам ценность силы и оперативности в сочетании для их профессиональных целей; пользу для них близости Нуса и счастливого угадывания; и как вы можете увидеть смысл, аккуратность и суть того отличного мыслителя, а также лучшего из всех рассказчиков, мисс Остин, когда она говорит в «Эмме»: «Поверьте, удачная догадка никогда не бывает просто удачей, в ней всегда есть какой-то талант», — талант здесь означает интеллект и волю в действии. Во всех науках, кроме тех, что называются точными, это счастливое угадывание играет большую роль, и ни в одной больше, чем в медицине, которая поистине является пробным искусством, основанным на вероятности, и поэтому является тем, что мы называем случайным. Вместо того чтобы этот взгляд на искусство исцеления отвращал нас от того, чтобы делать наши конечные принципы такими точными, какими мы должны делать наши наблюдения, он должен побуждать нас к этому еще больше; ибо, поверьте, что как бы нам часто ни приходилось угадывать, лучше всего, счастливее всего для себя и своего пациента угадает тот, кто обладает наибольшим количеством истинных знаний и наиболее полезным количеством того, что мы можем назвать ментальными наличными, готовыми деньгами и готовым оружием.

Мы должны не только обладать мудростью, которая есть знание, усвоенное и ставшее нашим собственным, но мы должны, как говорят и делают ланкаширцы, иметь ум, чтобы использовать его. Мы можем носить в кармане золотой самородок или 100-фунтовую банкноту, но если мы не можем разменять ее, она мало полезна, и мы должны, более того, иметь монету той страны, в которой находимся. Это отсутствие присутствия духа — того, чтобы иметь свой ум при себе, — так же фатально для хирурга, как и для генерала.

Тот мудрый маленький человек, доктор Генри Маршалл, маленький телом, но не маленький умом, мозгом и достоинством, приводил пример этого. Молодой, хорошо образованный хирург, прикомандированный к полку, расквартированному в Масселбурге, отправился по профессиональным делам с двумя офицерами, которые искали «удовлетворения». Один упал, раненый в бедро, и через полчаса его нашли мертвым, хирурга, стоящего на коленях, бледного и мрачного над ним, с двумя большими пальцами, погруженными в его бедро ниже раны, трава была пропитана кровью. Если бы он положил их на два дюйма выше или соорудил жгут из своего кушака, шомпола пистолета и камня, он мог бы спасти жизнь своего друга и свою собственную — ибо он застрелился в ту же ночь.

Вот еще один случай. Робби Уотсон, которого я сейчас вижу кротко прогуливающимся по улицам — он занялся углем, — был кучером дилижанса Дамфрис через Биггар. Однажды он сменил лошадей и начал спуск с крутого холма с резким поворотом внизу, когда обнаружил, что его коренные лошади, две новые, совершенно не умеют пятиться. Они пришли в ярость, и мы снаружи встревожились. Робби сделал попытку остановить их, а затем со странной улыбкой взял свой кнут, собрал вожжи и погнал всех четверых в галоп. Если бы мы не видели его лица, мы бы сочли его маньяком; он держал их хорошо вместе и стрелой полетел вниз, насколько мы могли видеть, к верной гибели. Прямо впереди на повороте были крепкие ворота в поле, закрытые; он направил их прямо на них, и мы проехали сквозь них, ворота разлетелись в щепки, и мы оказались в безопасности, а сами лошади наслаждались шуткой.

Оригинал

Я помню, мы вытряхнули наши карманы в шляпу Робби, которую он снял, чтобы вытереть голову. Теперь, за несколько секунд все это должно было пронестись у него в голове — «та лошадь не коренная, и та тоже; мы попадем в беду; вон ворота; да, я сделаю это». И он сделал это; но тогда он должен был сделать это со всей своей силой; он должен был сделать невозможным для своих четырех лошадей сделать что-либо, кроме как снести ворота перед собой.

Вот еще один случай. Доктор Рид из Пиблса, долгое время знаменитый в конце прошлого и начале этого века как Доктор Твиддейла; человек большой силы характера и истинный Филипп, любитель лошадей, увидел в один ярмарочный день черную лошадь, жеребца, чистокровную. Конюх просил низкую цену и не хотел отвечать на вопросы. В конце ярмарки доктор купил его, среди насмешек своих друзей. На следующее утро он поехал на нем вверх по Твиду, вернулся домой после долгого круга, и его никогда лучше не возили. Это продолжалось несколько недель; прекрасное существо было без изъяна. В одно воскресное утро он скакал вверх мимо Нидпата на большой скорости, сельские жители толпами шли в город в церковь. Напротив прекрасного старого замка чистокровный встал как вкопанный, и потребовалось все мастерство верховой езды доктора, чтобы противодействовать закону снарядов; он сделал это и сидел неподвижно, и не только не подал знака понукать лошадь, но скорее дал понять, что его особое желание — чтобы она остановилась. Он просидел там целый час, его друзья отлично шутили по этому поводу, а он, конечно, отказывался от всякого вмешательства. В конце часа Черный Герцог, как его называли, повернул одно ухо вперед, затем другое, посмотрел в сторону, встряхнулся и двинулся дальше, его хозяин дал понять, что это именно то, чего он хотел; и с того дня до самой своей смерти, лет через пятнадцать, эти два друга никогда не упоминали об этом маленьком обстоятельстве, и оно никогда не повторялось; хотя оказалось, что он убил своих двух человек ранее. Доктор, должно быть, когда получил его, сказал себе: «Если он не украден, есть причина для его низкой цены», и он перебрал все возможности. Так что, когда он встал, он сказал: «А, вот оно что»; но тогда он увидел это сразу, не терял времени и ничего не делал. Если бы он дал лошади один удар шпорами, или один удар кнутом, или нетерпеливый рывок удилами, случай был бы провален. Когда он был жеребенком, с ним жестоко обращались, и, будучи нервным, он потерял рассудок, бедняга, и потерял присутствие духа.

Еще один пример близости Нуса. Леди была перед своей лужайкой с детьми, когда появилась бешеная собака, преследуемая крестьянами. Что она сделала? Что сделали бы вы? Закройте глаза и подумайте. Она пошла прямо к собаке, приняла ее голову в своем толстом платье, между коленями, и, закутав ее, держала изо всех сил, пока не подошли мужчины. Никто не пострадал. Конечно, она упала в обморок после того, как все закончилось хорошо.

Мы все знаем (но почему бы нам не узнать снова?) историю греческой матери, которая видела своего ребенка, играющего на краю моста. Она знала, что крик испугает его и он упадет в бушующий поток — она подошла нежно близко и, открыв свою грудь, заманила маленького сорванца.

Я однажды видел великого хирурга, после того как он определил конкретную процедуру для операции не на жизнь, а на смерть, как генерал определяет свой порядок битвы. Он начал свою работу, и на втором разрезе изменил все ведение операции. Никто, не посвященный в секрет, не мог бы сказать этого: ни секунды паузы, ни дрожи лица, ни взгляда сомнения. Это та же мастерская сила в человеке, которая делает разницу между сэром Джоном Муром и сэром Джоном Коупом.

Миссис майор Робертсон, женщина хрупкого телосложения, большой красоты и замечательной энергии, мужества и здравого смысла (она сама рассказала мне эту историю), поднимаясь в свою спальню ночью — в доме не было никого, кроме служанки на первом этаже — увидела часть мужской ноги, выступающую из-под кровати. Она не издала крика тревоги, но закрыла дверь как обычно, поставила свечу и начала как бы раздеваться, когда сказала вслух самой себе, с нетерпеливым тоном и жестом: «Я опять забыла этот ключ, клянусь»; и, оставив свечу горящей, а дверь открытой, она спустилась вниз, позвала сторожа и обеспечила владельца ноги, которая не сдвинулась ни на дюйм. Сколько женщин или мужчин могли бы сделать, или, скорее, быть всем этим!

ПИСЬМО ДЖОНУ КЭРНСУ, D.D.

«Я хвалил мертвых, которые уже умерли, больше, чем живых, которые еще живы».

«Поскольку он был павловского типа ума, его христианство вошло в ту же форму. Сильная, интенсивная и яростная натура, с мужским интеллектом и непреклонной волей, он принял Библию в ее буквальной простоте как абсолютное откровение, а затем показал силу своего характера в подчинении всего своего существа этому решающему влиянию и в проецировании тех же убеждений в другие умы. Он был верующим в смысле старых пуритан и, среди сомнений и скептицизма девятнадцатого века, держался так же твердо, как любой из них, за доктрины искупления и благодати. У него было большинство идиосинкразий Бакстера, хотя и не без созерцания Хоу. Доктрины кальвинизма, смягченные, но не отвергнутые, и принятые просто как веления Небес, без каких-либо усилий или надежды преодолеть их непостижимые глубины философскими теориями, он перевел в пламенную, смиренную и решительно активную жизнь.

«В его натуре был источник нежности, а также конус бурного негодования; и одно, извлеченное, а другое контролируемое его христианской верой, сделали его одновременно филантропом и реформатором, и то и другое в высших сферах человеческих интересов.