«История английского юмора, том 1»

«Бей, говорю я, Гаммер, Кусай, говорю я, Гаммер, Где твои ногти? Царапай ее по челюстям, Вырви мне оба ее глаза. Подними ее, окуни ее, подпрыгни ее, побей ее, Вырви ей горло.»

Когда кто-то дает Ходжу хорошую пощечину, игла вонзается в него, и таким образом счастливо находится.

В начале второго акта «Гаммер Гуртон» есть застольная песня, которая заслуживает внимания, так как она была первой, написанной на английском языке, —

«Я не могу есть, но мало мяса, Мой желудок не хорош: Но уверен, я думаю, что могу пить С тем, кто носит капюшон. Хотя я хожу голым, не беспокойтесь, Я совсем не мерзну; Я набиваю свою кожу так полно внутри Веселым добрым элем и старым. Спина и бок ходят голыми, ходят голыми, И нога и рука ходят холодными; Но живот, Бог пошли тебе доброго эля вдоволь, Будь он новым или старым; «Я не люблю жаркое, но поджаренный коричневый хлеб И краб, положенный в огонь; Немного хлеба мне пригодится, Много хлеба я не желаю. Ни мороз, ни снег, ни ветер, я полагаю, Не могут повредить мне, если бы я хотел. Я так укутан и тщательно завернут Веселым добрым элем и старым. Спина и бок, и т.д. «И Тиб, моя жена, которая как свою жизнь Любит хорошо искать добрый эль, Очень часто пьет она, пока вы не увидите Слезы, бегущие по ее щеке. Тогда она катит ко мне чашу, Как должен делать солодовый червь, И говорит: "Милый, я взяла свою часть Этого веселого доброго эля и старого". Спина и бок, и т.д. «Теперь пусть они пьют, пока не закивают и не замигают, Как должны делать добрые парни; Они не упустят блаженства, Которое добрый эль приносит людям. И все добрые души, которые очистили чаши, Или весело их катали, Бог спасет жизни их и их жен, Будь они молодыми или старыми. Спина и бок, и т.д.»

ГЛАВА IV.

Роберт Грин.

Роберт Грин — Демоны Фраяра Бэкона — «Зеркало» — Нэш и Харви.

Одним из главных юмористов в это время был Роберт Грин, родившийся в Норвиче около 1560 года. Он получил образование в Кембридже и обычно назывался «Роберт Грин, магистр искусств». В начале жизни он стал, как он говорит нам, «автором пьес и писателем любовных памфлетов». Из названий некоторых из них и из его девиза «Omne tulit punctum qui miscuit utile dulci» очевидно, что они предназначались быть юмористическими. Так, его «Эвфуэс» претендует на то, чтобы содержать «Веселье для очищения меланхолии»; его «Остроты для выскочки-придворного» — это «Причудливый спор между Бархатными штанами и Суконными штанами», а его «Заметное открытие мошенничества» имеет «восхитительный дискурс о мошенничестве угольщиков»; его «Вторая и последняя часть ловли простаков» имеет «новые дополнения, содержащие много веселых историй обо всех законах, стоящих прочтения, потому что они достойны того, чтобы их помнили. Рассуждая о странном хитром мошенничестве, которое, если вы прочтете без смеха, я отдам вам свою шапку за нобль». Но во всех этих работах мало юмора, и то, что мы узнаем, читая их, заключается в том, что очень малое его количество тогда считалось значительным, и что истории, которые мы сочли бы слегка занимательными, казались в ту простую эпоху весьма остроумными и даже комичными. В «Комической истории Альфонса, короля Арагона», мы не находим ничего, что могло бы быть юмористическим, если только говорение медной головы и спуск Венеры с небес и поднятие ее обратно не могли быть так восприняты. Грин характерен для своего времени в своей любви к введению магии и чародеев, а также персонажей из классической и библейской истории. В «Зеркале для Лондона и Англии», в котором наш мегаполис сравнивается с Ниневией, у нас есть ангелы и маги. «Рука из облака угрожает горящим мечом», и «Иона выброшен из чрева кита на сцену».

Грин любит вводить дьяволов. В «Почетной истории Фраяра Бэкона и Фраяра Бонгея» Ральф говорит: «Почему, сэр Эд, мы поедем в Оксфорд к Фраяру Бэкону. О! он храбрый ученый, сэр; они говорят, что он храбрый некромант, что он может делать женщин из дьяволов, и он может жонглировать кошками в торговцев яблоками». Далее в той же пьесе входят дьявол и Майлз, слуга Бэкона.

Майлз. Ученый, сказали вы; клянусь, сэр, я хотел бы быть бутылочником, когда меня сделали ученым, ибо я не могу получить ни места дьякона, ни чтеца, ни школьного учителя. Нет, даже клерка прихода. Некоторые называют меня дураком, другой говорит, что моя голова полна латыни, как яйцо полно овсянки: так я замучен, что дьявол и Фраяр Бэкон преследуют меня. Господи, вот один из дьяволов моего хозяина! Я пойду поговорю с ним. Что, мастер Плутос, как поживаете?

Д. Ты знаешь меня?

М. Знаю вас, сэр? Почему, разве вы не один из дьяволов моего хозяина, которые имели обыкновение приходить к моему хозяину, доктору Бэкону в Брейзен-Ноуз?

Д. Да, клянусь, я.

М. Господи, мастер Плутос, я видел вас тысячу раз у моего хозяина; и все же у меня никогда не было манер заставить вас выпить. Но, сэр, я рад видеть, как вы соответствуете уставам. Я ручаюсь, он такой же йоменский человек, как вы увидите; заметьте, мастера, вот простой честный человек без каймы или охраны. Но я прошу вас, сэр, вы недавно из ада?

Д. Да, клянусь, а что?

М. Вера, это место, которое я давно желал увидеть: разве у вас там нет хороших питейных заведений? Разве человек не может иметь там жаркий огонь, хорошую кружку эля, пару карт, качающийся кусок мела и коричневый тост, который наденет белый жилет на чашку хорошего напитка.

Д. Все это вы можете иметь там.

М. Вы для меня, друг, а я для вас. Но я прошу вас, разве я не могу иметь там должность?

Д. Да, тысячу; кем бы ты хотел быть?

М. Клянусь честью, сэр, в месте, где я могу принести себе пользу. Я знаю, ад — это жаркое место, и люди удивительно сухие, и много напитков тратится там. Я хотел бы быть тапстером.

В одной пьесе Грин вводит придворного шута, и он смешивает со глупостью и плутовством своих клоунов своего рода искусственную философию и аргументированную изобретательность, которая сильно отдает старыми шутами. В «Джеймсе Четвертом» Слиппер говорит:—

О госпожа, госпожа, могу я повернуть слово к вам?

Графиня. Друг, чего ты хочешь?

Слиппер. О! какая счастливая дворянка вы поистине; мир сообщает это о вас, госпожа, что человек не может скорее прийти в ваш дом, как дворецкий приходит с черным кувшином и говорит: «Добро пожаловать, друг, вот чашка лучшего для вас», поистине, госпожа, говорят, что у вас лучший эль во всей Шотландии.

Графиня. Парень, иди принеси ему выпить [слуга приносит выпить]. Как тебе это нравится?

Слип. Нравится, госпожа! почему это квинси-квари, перец-де-ватчет, сингл-гоби, из всего, что я когда-либо пробовал. Я докажу в этом эле и тосте компас всего мира. Во-первых, это земля; она связывает посередине прекрасный коричневый тост, хорошая страна для голодных зубов, чтобы жить на ней; далее это море, прекрасный бассейн для сухого языка, чтобы ловить рыбу в нем; теперь прихожу я, и видя, что мир никчемный, я дежу его так: и потому что море не может стоять без земли, как говорит Аристотель, я помещаю их обоих в их первый хаос, который есть мой живот, и так, госпожа, вы можете видеть, что ваш эль стал чудом.

Далее Слиппер снова показывает свою готовность в диалоге—

Сэр Бартрам. Хо, парень! остановись и дай мне поговорить с тобой.

Слип. Парень! друг, ты оскорбляешь меня: я джентльмен.

Сэр Б. Джентльмен! как так?

Слип. Почему, я чищу лошадей, сэр.

Сэр Б. И что с того?

Слип. О простодушный! заметь мой довод. Те, кто делает хорошую службу в государстве, — джентльмены, но те, кто чистит лошадей, делают хорошую службу в государстве, ergo, тарбокс, мастер придворный, конюх — джентльмен.

Сэр Б. Здесь слишком много остроумия всерьез. Но, парень, где твой хозяин?

Слип. Ни над землей, ни под землей; вытягивая красное в белое, проглатывая это без жевания, что никогда не было сделано без топтания.

Сэр Б. Почему, где же он тогда?

Слип. Почему в своем погребе, пьет чашку чистого и бодрого кларета в серебряной чаше. О, сэр, вино течет триллил вниз по его горлу, что стоило бедному виноторговцу много штампов, прежде чем оно было сделано. Но я должен идти, сэр, я спешу.

Сэр Бертрам намекает, что ему нужна его помощь, и он заплатит ему.

Слип. Хорошее слово, ты завоевал меня; это слово как теплый напиток для холодного желудка.

Сэр Б. Парень, хочешь ли ты за деньги и награду Передать мне определенные письма, немедленно, Из кармана твоего хозяина?

Слип. Хочу ли я, сэр? Почему, если бы это было ограбить моего отца, повесить мою мать или любые подобные пустяки, я в вашем распоряжении, сэр. Что вы дадите мне, сэр?

Сэр Б. Сто фунтов.

Слип. Я ваш человек; дайте мне задаток. Я мертв в кармане, сэр; почему я вор, мастер, по профессии.

Сэр Б. Вор! что это?

Слип. Почему, сэр, я могу поднять горшок так же хорошо, как любой человек, и вытащить кошелек так же скоро, как любой вор в стране.

Эти юмористические персонажи немного напоминают нам рабов и паразитов в римской комедии, о которых, несомненно, читал Грин. Его забавные ребята — любители пожить, и любят вино, как и он сам. В «Зеркале», упомянутом выше, Ниневия представляет Лондон, и когда объявляется пост, мы находим Адама, подмастерье кузнеца, пытающегося уклониться от него.

(Входит Адам один, с бутылкой пива в одних широких штанах и большим куском говядины в других.)

Адам. Ну, добрый человек Иона, я хотел бы, чтобы вы никогда не приходили из Иудеи в эту страну; вы заставили меня выглядеть как тощее ребро жареной говядины, или как картина Поста, нарисованная на копченой сельди. Увы! мастера, нам приказано прокламацией поститься и молиться! Клянусь честью, я мог бы довольно мило так, так обойтись с молитвой, но что касается поста, почему это так противно моей природе, что я предпочел бы перенести короткое повешение, чем долгий пост. Заметьте меня, слова таковы: ты не должен принимать никакой пищи в течение стольких дней. Мне было бы так же приятно, если бы он сказал, ты должен повеситься на столько дней. И все же, верой, мне не нужно находить недостатки в прокламации, ибо у меня есть буфет, кладовая и кухня при себе; для доказательства, ecce signum! Этот правый карман — моя кладовая, узрите хлеб; это место — моя кухня, ибо вот! кусок говядины. О! позвольте мне повторить это сладкое слово снова! — ибо вот! кусок говядины. Это мой буфет, ибо смотрите, смотрите, мои друзья, к моей великой радости бутылка пива. Так, увы! я выкручиваюсь, чтобы пережить этот пост; я отгоняю время. Но там ходят ищейки, чтобы искать, не нарушает ли кто-нибудь приказ короля. О, вот они; внутрь с вашей провизией, Адам.

(Входят двое сыщиков.)

1-й сыщик. Как исправно жители Ниневии соблюдают прокламацию! Как они вооружились покаянием! Мы обыскали весь город и до сих пор не нашли ни одного, кто нарушил бы пост.

2-й сыщик. Тем больше им чести; но постой, вон там, кажется, кто-то сидит за молитвой; давай посмотрим, кто это.

1-й сыщик. Это Адам, подмастерье кузнеца. Ну что, Адам?

Адам. Не беспокойте меня; вы не должны принимать никакой пищи, а только поститься и молиться.

1-й сыщик. Как благочестиво он сидит за своими молитвами! Но постой, мне чудится, от него пахнет мясом или хлебом.

2-й сыщик. Мне тоже так кажется. Эй, ты, малый, какая у тебя с собой провизия?

Адам. Провизия! О, ужасное богохульство! Не мешайте мне молиться и не доводите меня до гнева. Провизия? Разве ты не слышал приговор: не принимать никакой пищи, а только поститься и молиться?

2-й сыщик. И правда, так оно и должно быть; но, сдается мне, от тебя пахнет мясом.

Адам. От меня, друзья мои? Эти слова — уже обвинение. От меня? Нет! Нет! Проклятье тем обжорам, которые не могут поститься и молиться.

1-й сыщик. Ну, что бы ты ни говорил, мы должны тебя обыскать.

Адам. Обыскать меня? Берегитесь, что делаете! Мои штаны — мои крепости; это взлом, если вы распорете штанину; ни один чиновник не смеет поднимать железный люк; берегитесь, мои штаны железные.

2-й сыщик. О, негодяй! Смотрите, он раздобыл провизию — хлеб, говядину и пиво, в то время как король под страхом смерти приказал никому не есть в течение стольких дней, даже грудным младенцам.

Адам. Увы! Сэр, это всего лишь modicum non nocet ut medicus daret; ну же, сэр, кусочек, чтобы подкрепить желудок.

1-й сыщик. Негодяй! Ты будешь за это повешен.

Адам. Это ваши слова, что я буду за это повешен; но сначала ответьте мне на вопрос: сколько дней нам еще поститься?

2-й сыщик. Пять дней.

Адам. Пять дней! Долгий срок; значит, я должен быть повешен.

1-й сыщик. Да, клянусь, должен.

Адам. Я ваш человек, я готов, сэр, ибо я лучше буду повешен, чем выдержу такой долгий пост. Что! Пять дней! Ну, я готов. Ваша петля, виселица, лестница и прочая утварь наготове?

1-й сыщик. Уверяю тебя, всего этого тебе хватит.

Адам. Но послушайте, я правда должен быть повешен?

1-й сыщик. Да, клянусь.

Адам. И за то, что ел мясо. Тогда, друзья, знайте, что я съем все свое мясо и выпью все свое питье, ибо никогда не скажут, что меня повесили с пустым желудком.

Предполагалось, что Грин был весьма неразборчив в выражениях, а также безрассуден в жизни. Но мы не можем найти в его пьесах ничего предосудительного, учитывая время, когда он писал, а в трактате под названием «Похороны Грина» мы читаем:

Его блуждающая Муза, хоть и пела о любви, / Однако сладостно морализировала свою песнь; / И никогда не давала повода для смеха распутникам, / И не оскорбляла людей здравомыслящих.

Грин умер в «самом жалком и ничтожном состоянии» в доме бедного сапожника близ Даугейта. Ранее он написал свою «Цену остроумия, купленную миллионом раскаяний», в которой предостерегает своих бывших товарищей и «джентльменов, которые тратят свой ум на сочинение пьес», извлечь урок из его судьбы. Никто из его друзей не навестил его перед смертью, кроме госпожи Эпплби и матери «его незаконнорожденного сына Инфортунатуса Грина». Он передал сапожнику следующую записку для своей жены, которую не видел шесть лет:

«Долл, заклинаю тебя любовью нашей юности и покоем моей души, чтобы ты позаботилась о том, чтобы этому человеку заплатили; ибо если бы он и его жена не поддержали меня, я бы умер на улице».

«Роберт Грин».

Габриэль Харви пишет: «Моим следующим делом было навести справки о знаменитом авторе, который, как сообщалось, опасно болен в лавке близ Даугейта, и не чумой, а перееданием маринованной сельди и рейнского вина».

Томас Нэш был одним из веселых собутыльников Грина на этом роковом пиру. После смерти Грина Харви ответил на некоторые выпады, сделанные в его адрес Грином, и, в соответствии с любезностями того времени, назвал его «дикой головой, полной безумных идей и тысячи причуд; ученым, болтуном, придворным, гулякой, игроком, любовником, солдатом, путешественником, купцом, маклером, ремесленником, халтурщиком, сутягой, актером, мошенником, бранчливым человеком, нищим, всякой всячиной, пустозвоном, складом пошлого и никчемного хлама, не стоящего ответа или прочтения, тривиальным и грошовым автором для плутов и дураков» и т. д.

Нэш, хотя, по-видимому, и оставил Грина в его последнем бедствии, стал защитником его характера после смерти и ответил на эту брань еще более грубыми оскорблениями и инвективами, говоря: «Если бы он был жив, Габриэль, и ты стал бы так же бездарно и гнусно клеветать на него, как ты это делал, он сделал бы тебя примером позора для всех грядущих веков и заставил бы тебя съесть свою собственную книгу, намазанную маслом, как я видел, как он однажды заставил пристава в таверне съесть свою повестку, вместе с воском, очень изящно поданную между двумя тарелками».

После этого он переходит к карикатурному описанию внешности Габриэля. «Это слово «цвет лица» выпало как нельзя кстати, чтобы описать тебе его цвет лица и сложение, я и начал с этой истории. У него сухой, смуглый, желчный оттенок, как у прогорклого бекона или сушеной ската; такой худой и изможденный, что ты подумал бы (вместе с турками), что он соблюдает 4 поста в году, или принял бы его за слугу джентльмена, который был настолько тонкощеким, изможденным и голодным, что, когда он раздувал огонь ртом, дым подхватил его, как легкую соломинку, и унес к верхушке или трубе камина, откуда он улетел бы, Бог весть куда, если бы не поперечные перекладины, которые его задержали; кожа его изрыта и сморщена, как кусок горелого пергамента; и борозд и складок на его лице больше, чем кругов фей на Солсберийской равнине, а морщин и следов старости больше, чем знаков на гробнице Христа на горе Голгофа, на которой каждый приходящий царапает свое имя и ставит свой знак, чтобы показать, что он там был; так что всякий, кто увидит его

«Esse putet Boreæ triste furentis opus»,

поклянется на книге, что я довел его до ручки и изрядно потрепал; в подтверждение чего посмотри на его голову, и ты найдешь по седому волосу на каждую строчку, которую я написал против него; и вся его борода тоже станет белой к тому времени, как он дочитает эту книгу. Что касается его роста, то он такой же милый «Джек-а-Лент», в которого мальчишки кидают камни на улице, и в своем черном бархатном костюме он похож на одну из тех черных подвесок, которые многие носят в ушах вместо драгоценностей. В свое время он был еще ничего, но теперь он стар, лучшие годы позади, и годен лишь на то, чтобы быть привратником у вельможи или рыцарем Виндзора».

Нэш был настолько полон инвектив и личных оскорблений, что едва ли заслуживал звания сатирика, и вражда, с которой велась ссора между ним и Габриэлем Харви, была столь велика, что архиепископ Кентерберийский и епископ Лондонский в 1599 году издали приказ, чтобы все подобные книги «были изъяты, где бы они ни были найдены, и чтобы ни одна из этих книг никогда не печаталась впредь».

Его юмор был примечателен тем, что по большей части состоял из придумывания длинных и почти непонятных слов. Он придавал этому большое значение и гневно отзывается об одном человеке, который перевел его «Пирса Безденежного» на то, что он называет «макароническим языком». В своем произведении «Постная снедь, или Хвала красной сельди», то есть городу Грейт-Ярмут, он называет тех, кто презирал Гомера при жизни, «тупоголовыми скрягами» и говорит, что «эти седобородые стариканы и ворчуны были поражены жалящим раскаянием за свой жалкий эвхонизм и сунджери».

Пил был одним из тех веселых драматургов, к которым Грин обратил свое предостережение. Они, по-видимому, в то время совмещали профессии драматурга и актера и были заражены той распущенностью, которая с тех пор приписывается сцене с большей или меньшей справедливостью. Пил, как и Грин, любит сюрпризы и чудесные вмешательства. В «Аррене Парижа» вырастает золотое дерево, а в «Сказке старой жены», самом юмористическом из его произведений, голова Хуанебанго поднимается из колодца. Он любит использовать фонетические слова, латинизмы и варваризмы; в одном месте он заставляет Кореба сказать:

«O falsum Latinum / Прекрасная дева — minum / Cum apurtinantibus gibletis / и все такое».

Пил был очень популярен в свое время, и его часто просили писать пьесы для лорд-мэра и для королевских приемов. Иногда он использовал гекзаметрические строки, такие как:

«Даб, даб-а-даб бабах, — сказали пушки с серным пых-шух».

Габриэль Харви первым ввел этот метр в английский язык и пытался склонить Спенсера принять его. Нэш называет его «тем пьяным шатающимся видом стиха, который весь идет то в гору, то под гору, как дорога между Стэмфордом и Бичфилдом, и идет, как лошадь, погружающаяся в грязь в разгар зимы, то окунаясь по седло, то сразу взлетая на цыпочки».

ГЛАВА V.

Донн — Холл — Фуллер.

Мы уже видели, что некоторые из наших первых юмористов были церковнослужителями, и было бы неуместно не упомянуть здесь трех выдающихся людей: Донна, Холла и Фуллера. Остроумие было для них не более чем средством наставления; целью было не развлечь, а подкрепить и проиллюстрировать свои моральные суждения. Поэтому их трезвая причудливость никогда не вызывает смеха, и уж тем более не граничит с кощунством или непристойностью.

Донн родился в 1573 году в Лондоне и получил образование, что тогда было не редкостью, сначала в Оксфорде, а затем в Кембридже. Его способности в церковных спорах привлекли внимание Якова, и он был назначен капелланом короля. Он стал проповедником в Линкольнс-Инн, а впоследствии был назначен деканом собора Святого Павла. Он прожил пятьдесят восемь лет.

Его проповеди полны антитез и эпиграмматической дикции. В его письмах и стихах есть воздушная легкость, но он почти никогда не достигает настоящего юмора. Следующее стихотворение, послание сэру Эдмунду Герберту в Юлихе, даст представление о его стиле.

«Человек — это ком, где все звери замешаны, / Мудрость делает его ковчегом, где все согласны; / Глупец, в котором эти звери живут в раздоре, / Служит забавой другим и театром. / И не спасается он, а сам становится их добычей, / Все, что было человеческого в нем, съедено, / И теперь его звери пожирают друг друга, / Но спариваются в гневе и плодят новых чудовищ. / Как счастлив тот, кто отвел должное место / Своим зверям и очистил свой разум! / Огородил себя, чтобы держать их снаружи, а не внутри, / Может сеять и смеет доверять зерно там, где они были; / Может использовать свою лошадь, козу, волка и каждого зверя, / И сам не является ослом для всех остальных».

Епископ Холл родился в 1574 году и начал свою обширную литературную деятельность, написав в возрасте двадцати трех лет в Эммануил-колледже в Кембридже три книги сатир под названием «Virgidemiæ». Эти книги он называет «Беззубыми сатирами, поэтическими, академическими и моральными», и он нападает в них на плохих писателей, астрологов, пьяниц, щеголей и других. Намекая на избыток посредственной поэзии в его дни, он говорит:

«Пусть те, кто намерен книжным делом / Заработать на хлеб или помочь исповедовать / Свое с трудом добытое мастерство, пусть оставят меня в покое / Занимать свои мозги более глубоким книжным делом. / Великая прибыль ждет вас, конечно, когда вы потратите / Тысячу ламп и разорвете тысячу стопок / Ненужных бумаг; и тысячу ночей / Сожжете с дорогостоящими свечами».

В следующем году он выпустил три книги «Кусачих сатир». В них он высмеивает изнеженность того времени — странные наряды и высокие каблуки.

«Когда пригожие юнцы желают, чтобы им выпал шанс / Обменять свое копье на прялку Цениды, / И носить завитые парики, и белить лицо, / И все время пялиться в карманное зеркальце; / Утомленные булавками на воротниках, веерами и полосками накидок, / И корсетами, и кринолинами вокруг бедер; / И ступать на пробковых ходулях, походкой узника, / И делать из своего платка место для плевков, / И сжимать талию в узком охвате, / Глупая Ценида, что хотела бы стать мужчиной!»

Самая суровая сатира направлена против Папы:

«Видеть старого стриженого негодяя, восседающего высоко / Под золотым балдахином; / В то время как тысяча безволосых макушек склоняются низко, / Чтобы поцеловать драгоценный футляр его гордого пальца ноги; / И вместо величественных фасций, носимых в старину, / Видеть два тихих скрещенных золотых ключа; / Но больше всего он смотрел бы и удивлялся / Рогатой митре и кровавой шляпе, / Кривому посоху, странной форме и множеству капюшонов, / Если бы не видел того же самого в аду прежде; / Видеть сломленных монахинь с коротко стриженными головами, / В слепом монастыре, трясущих своими праздными головами».

Хотя епископ Холл писал учено и многословно на богословские темы, эта легкая смесь сейчас ценится больше, чем его более серьезные труды. Он претендовал на основании этого произведения на звание первого английского сатирика, и, возможно, ни одно из наших сочинений такого рода не имело до сих пор равного значения. Работа была одной из тех, что были приговорены к сожжению Уитгифтом и Бэнкрофтом.

Фуллер родился в Нортгемптоншире в 1608 году. Он стал выдающимся человеком в Кембридже, где получил стипендию в Сидни-Сассекс-колледже. Он был также выдающимся проповедником в Лондоне и каноником в Солсбери. Во время Гражданской войны, будучи убежденным роялистом, он был вынужден скитаться с места на место и одно время занимал интересную должность «капеллана маленькой леди» при принцессе Генриетте. В своих «Достойных людях Англии» Фуллер не только перечисляет выдающихся людей, которыми славится каждая страна, но и дает описание ее продуктов и пословиц. «Пословица — это много смысла, вываренного в немногих словах. Для нее не хватает шести существенных качеств: чтобы она была короткой, простой, общепринятой, образной, древней, правдивой». Самый обычный предмет оживляется его ученым и юмористическим умом. Так, в Бедфордшире, под заголовком «Жаворонки», он говорит нам: «Больше всего и лучше всего их ловят и хорошо готовят в Данстейбле в этом графстве. Безвредная птица при жизни, не посягающая на зерно, и полезная после смерти, наполняющая желудок мясом, как прежде ухо музыкой. Зимой они летают стаями, вероятно, поэтому Alauda по-латыни означает и жаворонка, и легион солдат; если только кто не скажет, что легион так называется потому, что они в шлемах на головах и с хохолком, как жаворонок, поэтому также называются по-латыни Galerita. Если бы люди подражали раннему подъему этой птицы, это способствовало бы их здоровью».

Фуллер изобилует образами и иллюстрациями, в которых ученость и юмор превосходно переплетены. «Те, кто женится там, где не любит, будут любить там, где не женится». «Мало знает тот, кто расскажет жене все, что знает». Говоря о детях, он рассказывает, что один человек жаловался, что ни у одного отца не было такого непослушного ребенка, как у него. «Да, — сказал сын, — у моего деда был». Намекая на слуг и говоря, что император Карл V, попав в бурю, приказал выбросить за борт много лошадей, чтобы спасти жизни рабов, которые не имели такой большой рыночной стоимости, он спрашивает: «Разве нет многих, кто в таком случае предпочел бы спасти Джека-лошадь, чем Жокея-хранителя?» О злословии вдов он замечает: «Глуп их замысел, кто, вороша дурные запахи против своих бывших мужей, думает тем самым надушить свою постель для второго брака». О безбрачии он говорит: «Если христиане вынуждены бежать наперегонки за свою жизнь, неженатые имеют преимущество быть легче на много унций!»

Говоря о «спорном богослове», он говорит: «Что? Делать Муз, да что там, Грации — сварливыми бабами? Такая гнойная слюна свидетельствует о язвах в легких. Почему должно быть столько брани по поводу тела Христова, когда не было ни слова по поводу тела Моисея в акте, совершенном между дьяволом и Михаилом, Архангелом?» О школьных учителях он писал: «Тот школьный учитель заслуживает того, чтобы его самого выпороли, кто бьет Природу в мальчике за провинность. И я сомневаюсь, может ли вся порка в мире заставить их способности, которые по природе вялы, проснуться хоть на минуту раньше часа, назначенного Природой».

Ниже приведены некоторые хорошие изречения, отобранные из его работ выдающимся юмористом:

Добродетель в невысоком человеке. «Его душе было отведено лишь короткое епархиальное пространство для посещения, и поэтому она могла лучше заботиться о его эффективном просвещении».

Интеллект в очень высоком человеке. «Часто бывает, что те, кто построен в четыре этажа, имеют мало что на чердаке».

Мистер Перкинс, богослов. «Он произносил слово «Проклятие» с таким ударением, что оно оставляло скорбное эхо в ушах слушателей еще долгое время после».

Память. «Философы помещают ее в затылочной части головы; и, кажется, шахта памяти находится там, потому что люди там естественно копают, чеша ее, когда они в тупике».

К этому мы можем добавить кое-что из его «Святого государства» — приятной и полезной работы, в которой Фуллер счастливо заставляет свой юмор служить лучшим целям: О «Хорошей жене» он говорит: «Она никогда не перечит мужу в весенний прилив его гнева, но ждет, пока вода не начнет спадать. И тогда она мягко обсуждает дело, не столько чтобы осудить его, сколько чтобы оправдать себя. Конечно, люди, в отличие от железа, хуже всего поддаются обработке, когда они горячи, и гораздо более покладисты в холодном состоянии. Это наблюдение моряков: «Что если одинокий метеор или огненный шар падает на их мачту, это предвещает неудачу; но если два вместе (которые они считают Кастором и Поллуксом), они предвещают успех». Но, конечно, в семье хуже всего, когда два огненных шара (гнев мужа и жены) сходятся вместе». Говоря о хороших родителях, он говорит: «Отец, который выпорол сына за ругань и ругался на него, пока порол, принес больше вреда своим примером, чем пользы своим наказанием».

ГЛАВА VI.

Шекспир — Бен Джонсон — Бомонт и Флетчер — Мудрецы из Готэма.

Грин в своем наставлении своим братьям-грешникам по сцене говорит им, что «есть выскочка-ворона, украшенная нашими перьями, абсолютный Иоанн-на-все-руки, в собственном представлении — единственный Шейк-сцена в стране», и, по правде говоря, эти старинные писатели интересны главным образом тем, что заложили фундамент, на котором Шекспир построил некоторые из своих ранних пьес. Гений нашего великого драматурга был по существу поэтическим, и некоторые из его пьес, которые мы сейчас называем комедиями, первоначально назывались «историями». Как редко мы слышим цитирование каких-либо его юмористических отрывков или находим их среди наших крылатых выражений! По некоторым его наблюдениям можно подумать, что он был совершенно чужд шутливости. Генрих V говорит

«Как плохо седина идет дураку — шуту!»

В «Много шума из ничего» Беатриче говорит следующее —

«Почему, он — шут принца; очень тупой дурак, его единственный дар — в придумывании бесполезной клеветы; никто, кроме распутников, не находит в нем удовольствия, и похвала не в его остроумии, а в его подлости, ибо он и радует людей, и злит их, а потом они смеются над ним и бьют его».

Но, несмотря на все это осуждение, Беатриче сама является самым живым персонажем у Шекспира, и ее женское остроумие — одно из лучших, что он показывает —

Беатриче. Ибо послушай меня, Геро; ухаживание, свадьба и раскаяние — это как шотландская джига, менуэт и синк-пейс; первый костюм горяч и поспешен, как шотландская джига, и столь же фантастичен; свадьба благопристойно-скромна, как менуэт, полный величия и древности; а затем приходит раскаяние и со своими больными ногами переходит на синк-пейс, все быстрее и быстрее, пока не опускается в свою могилу.

Леонато. Кузина, ты схватываешь на лету.

Беатриче. У меня хороший глаз, дядя; я могу увидеть церковь при дневном свете.

В «Венецианском купце» Лоренцо так отвечает Ланселоту —

«Как каждый дурак может играть словами. Я думаю, что лучшая грация остроумия вскоре превратится в молчание, и красноречие станет похвальным только у попугаев».

Снова Лоренцо —

«О, дорогая рассудительность, как подобраны его слова, / Дурак посадил в свою память / Армию хороших слов: И я знаю / Множество дураков, которые стоят на лучшем месте, / Украшенные, как он, которые ради вычурного слова / Презирают суть».

Комедианты, начиная с Аристофана, имели обыкновение жаловаться в одном месте на то, что они принимают в другом — их цель не столько принять твердые принципы, сколько показать меняющиеся оттенки человеческой мысли. Шекспиру требовалось что-то легкое, чтобы оттенить его глубокие размышления, и поэтому он часто прибегал к юмору. Мы не удивлены, что он невысоко его ценил, когда видим, насколько он зависел от «корзины подаяний слов». В его пьесах этого так много, что цитировать почти излишне, но несколько примеров можно взять наугад. Фальстаф — Пойнсу —

«Ты достаточно прям в плечах; тебе все равно, кто видит твою спину — называешь это поддержкой друзей? Чума на такую поддержку; дай мне человека, который повернется ко мне лицом».

Фальстаф — принцу Генри. Акт I. Сцена II.

Прошу тебя, милый малый, когда ты станешь королем, да спасет Бог твою милость — величество, я должен сказать, ибо милости у тебя не будет никакой —

Принц Генри. Что! Никакой?

Фальстаф. Нет, клянусь честью; даже столько, сколько хватило бы на пролог к яйцу с маслом.

В «Бесплодных усилиях любви». Акт I. Сцена II.

Армадо. Утешь меня, мальчик. Какие великие люди были влюблены?

Мотылек. Геркулес, господин.

Армадо. Самый милый Геркулес! Больше авторитета, дорогой мальчик, назови еще; и, милое мое дитя, пусть это будут люди с хорошей репутацией и осанкой.

Мотылек. Самсон, господин; он был человеком с хорошей осанкой, ибо поднял городские ворота на спину, как носильщик, и он был влюблен.

В сцене с музыкантами, в «Ромео и Джульетте», Акт IV. Сцена V. мы находим —

Музыкант. Прошу вас, уберите свой кинжал и уберите свое остроумие.

Питер. Тогда держитесь, я пущу в ход свое остроумие. Я сухо отлуплю вас своим железным остроумием и уберу свой железный кинжал. Отвечайте мне так:

Когда сжимающая скорбь ранит сердце, / И скорбные думы угнетают разум, / Тогда музыка своим серебряным звуком —

Почему серебряным звуком? Почему музыка своим серебряным звуком? Что скажешь ты, Саймон Кэтлинг?

1-й музыкант. Клянусь, сэр, потому что серебро имеет сладкий звук.

Питер. Мило. Что скажешь ты, Хью Ребек?

2-й музыкант. Я говорю «серебряный звук», потому что музыканты звучат за серебро.

Питер. Тоже мило! Что скажешь ты, Джеймс Саундпост?

3-й музыкант. Верой! Я не знаю, что сказать.

Питер. О! Прошу прощения; вы певец; я скажу за вас. Это музыка с ее серебряным звуком, потому что у музыкантов нет золота за звучание.

Мы можем здесь заметить, что каламбуры Шекспира никогда не относятся к «чудовищному» классу; всегда есть что-то, что подкрепляет их и придает им тень вероятности. Турниры юмора, которые он любит вводить, хотя и хороши по эффекту на сцене, не благоприятствуют острому уму. Такие конфликты должны поддерживаться искусственностью, не могут проистекать из естественного внушения и вырождаются в простое расщепление слов. Одна из причин отсутствия «соли» в его произведениях заключается в том, что он не был критического или циничного духа; другая — в том, что его склад ума был скорее сентиментальным, чем веселым. Шекспир, очевидно, знал, что юмор может быть среди людей образованных, ибо он пишет:

«Никто не бывает так верно пойман, когда он пойман, / Как остроумие, ставшее глупостью; глупость — это высиженная мудрость, / Имеет поручительство мудрости и помощь школы / И собственную грацию остроумия, чтобы украсить ученого дурака».

Но у него те, кто предается этому, — клоуны, простаки и распутники. Немногие из его великих персонажей остроумны. Возможно, он осознавал, какая большая трудность возникнет в поиске подходящих изречений для них. Нужно было избегать как непристойности, так и враждебности, и поэтому, когда мудрец Гонзало должен быть забавным, он набрасывает утопическое положение вещей, которое он ввел бы, если бы был королем острова, на который они выброшены. Он превзошел бы золотой век. Себастьян и Антонио смеются над ним и кричат «Боже, храни короля», Алонзо отвечает: «Прошу тебя, больше не надо, ты говоришь мне пустое (то есть чепуху)». Гонзало отвечает, что он сделал это намеренно, «чтобы дать повод тем джентльменам, которые обладают такими чувствительными и проворными легкими, что всегда привыкли смеяться над ничем». Они парируют, что смеялись не над его юмором, а над ним самим. «Кто, — отвечает он, — в этом веселом шутовстве для вас ничто», имея в виду, по-видимому, что он играет роль дурака намеренно и вне своего реального характера.

Гамлету, когда его разум расстроен, «как сладкие колокольчики, в которых возник диссонанс», позволено немного каламбурить, а Бирон юмористичен, за что его упрекает Розалина, которая говорит ему, что он один из тех

«Чье влияние порождено той свободной грацией, / Которую поверхностные смеющиеся слушатели дают дуракам;»

что только глупые бездумные люди восхищаются остроумием, и что

«Успех шутки лежит в ухе / Того, кто ее слышит, — никогда не на языке / Того, кто ее произносит».

Здесь признается изменчивый характер юмора, но не следует полагать, что аргументы Розалины должны были быть строго правильными. Очень многое должно зависеть от формы, в которой преподносится шутка, и без языка говорящего она не может существовать, хотя для ее оценки требуется сочувствие слушателя.

В пьесах Шекспира и в большинстве комедий мы находим юмор в изображении комических персонажей. Слова, которые были бы достаточно скучными в обычных случаях, становятся весьма забавными, когда исходят от людей с особыми взглядами. Иногда люди изображаются как постоянно оседлавшие своего конька или твердящие об одном любимом предмете. У нас есть пример этого в Олоферне и его педантизме; а разговор между двумя могильщиками в «Гамлете» во многом обязан своей прелестью контрасту между языком людей и их занятием. Точно так же невежество и искажения деревенских жителей в актерской игре, которые Шекспир, вероятно, часто наблюдал в провинции, придают остроту преувеличенной карикатуре в «Сне в летнюю ночь».

Основа. В этой комедии о Пираме и Фисбе есть вещи, которые никогда не понравятся. Во-первых, Пирам должен вытащить меч, чтобы убить себя, чего дамы не могут вынести. Как вы на это ответите?

Рыло. Клянусь, это опасный страх.

Голодранец. Я полагаю, мы должны исключить убийство, в конце концов.

Основа. Ничуть. У меня есть устройство, чтобы сделать все хорошо. Напишите мне пролог, и пусть пролог как бы говорит, что мы не причиним вреда своими мечами и что Пирам на самом деле не убит; а для пущей уверенности скажите им, что я, Пирам, — не Пирам, а Основа-ткач; это избавит их от страха.

Рыло. Не будут ли дамы бояться льва?

Голодранец. Боюсь, уверяю вас.

Основа. Господа, вы должны подумать сами, чтобы ввести — Боже упаси! — лев среди дам — это самая ужасная вещь; ибо нет более страшной дикой птицы, чем ваш лев, живущий, и мы должны позаботиться об этом.

Рыло. Поэтому другой пролог должен сказать, что он не лев.

Основа. Нет, вы должны назвать его имя, и половина его лица должна быть видна через шею льва; и он должен сам говорить через нее, говоря так или в том же духе: «Дамы» или «Прекрасные дамы, я хотел бы пожелать вам» или «Я хотел бы попросить вас» или «Я хотел бы умолять вас не бояться и не дрожать: моя жизнь за вашу. Если вы думаете, что я пришел сюда как лев, это было бы жаль моей жизни: нет, я не такая вещь. Я человек, как и другие люди», и там пусть он назовет свое имя и скажет им прямо, что он Снаг-столяр.

Когда пьеса доходит до исполнения и Снаг-столяр рычит «как любой сосущий голубь», герцог Тезей замечает —

Очень нежный зверь и с хорошей совестью.

Деметрий. Самый лучший зверь, милорд, которого я когда-либо видел.

Лизандр. Этот лев — просто лиса по своей доблести.

Тезей. Верно, и гусь по своей рассудительности.

Деметрий. Не так, милорд, ибо его доблесть не может нести его рассудительность, а лиса несет гуся.

Тезей. Его рассудительность, я уверен, не может нести его доблесть, ибо гусь не несет лису.

Загадки и логические уловки, которые он иногда перемежает со своими словесными причудами, напоминают нам старые философские парадоксы. Иногда предпринимается попытка загадки; так, он спрашивает: «Что было месячного возраста при рождении Каина, а сейчас не пятинедельного?» Ответ: «Луна».

Взятый в целом, в юморе Шекспира есть такое замечательное единообразие, которое должно снять с него всякое обвинение в плагиате в этом отношении и может в некоторой степени доказать общую оригинальность его пьес. Конечно, словесные причуды были тогда в большой чести, и характер юмора Шекспира — лишь одно из многих доказательств того, что шутливость в то время еще не достигла своего наивысшего совершенства.

Доброте и рассудительности Шекспира Бен Джонсон был обязан своим первым знакомством с драматической славой. Молодой поэт представил «Всяк в своем нраве» одному из ведущих актеров труппы, к которой принадлежал Шекспир, и комедиант, прочитав ее, решил отказаться. Судьба Джонсона висела на волоске; он был борющимся человеком и, если бы не преуспел, мог бы в конечном итоге вернуться к работе каменщика, но ему суждено было подняться ради своей пользы и пользы других. Шекспир присутствовал, когда его пьесу собирались отвергнуть, попросил позволения просмотреть ее и, сразу распознав талант поэта, порекомендовал ее своим товарищам. С этого момента карьера Джонсона была обеспечена. Но ему не суждено было обрести непреходящую славу Шекспира. С ним поток комедии терял свои глубокие и сильные отражения и начинал течь более быстрым и мелким течением, петляя через лабиринты придворной и городской жизни. Возможно, также его большое количество юмористических иллюстраций, которые должны были быть по большей части эфемерными, способствовало сокращению его славы. Лучшее из этого переплетено с его различными замыслами и сюжетами, как, например, в «Алхимике», где джентльмен покидает свой дом в городе, а его экономка наполняет его бродягами-предсказателями, которые ведут там свою торговлю; и в «Лисе», где богатого и бездетного человека обхаживают его друзья, от которых он получает подарки под предлогом, что оставит им свое имущество. В этой последней пьесе введен паразит, и в целом эти пьесы изобилуют классическими аллюзиями, иногда очень несообразно смешанными с современными делами. Неразборчивое восхищение античной литературой и искусством было такой же чертой того времени, как и его грубый юмор — ловкость, соединенная с глупостью и приписываемая болванам и простакам. Большая часть этой шутливости едва ли заслуживает названия юмора, и мы можем заметить, что во времена Джонсона она его не получала. У него юмор определяется так —

«Быть качеством воздуха или воды, / И в себе содержит эти два свойства, / Влажность и текучесть... Теперь до сих пор / Это может метафорически применяться / К общему расположению: / Как когда какое-то одно особое качество / Так овладевает человеком, что оно притягивает / Все его чувства, его дух и его силу».

Социальные особенности того времени часто упоминаются Джонсоном. В «Всяк вне своего нрава» у нас есть полные указания для поведения джентльмена того времени. Курение, тогда недавно введенное, особенно упоминается как одна из необходимостей щегольства. Коб, водонос, говорит: «О, черт возьми, я удивляюсь, какое удовольствие или счастье они находят в принятии этого мошеннического табака. Он ни на что не годен, кроме как задушить человека и наполнить его дымом и углями: на прошлой неделе из одного дома умерло четверо от его принятия, а вчера вечером звонили колокола еще по двоим; один из них, говорят, никогда не спасется: он вчера изверг бушель сажи».

В «Синтии» придворный описывается так —

«Он ходит чаще всего с гвоздикой или зубочисткой во рту: он сама мята комплиментов, все его манеры заострены: его лицо — еще один том эссе, а его борода — Аристарх. Он говорит одними сливками, снятыми с молока, и более жеманно, чем дюжина горничных. Другой галант — его шут, и проделывает большинство этих трюков вслед за ним, потеет, подражая ему во всем до волоска, кроме бороды, которая еще не существует».

Но печать эпохи особенно заметна в постоянном повторении словесных причуд. Джонсон любил придумывать слова и использовать такие, которые длинны и малоизвестны. Он, очевидно, находил это успешным видом юмора и, возможно, частично подражал Плавту —

Леди Политическая-Было-бы, Вольпоне, предположительно больному —

Семенной жемчуг был бы хорош сейчас, сваренный с сиропом яблок, / Настойка золота и коралл, лимонные корки, / Ваш корень девясила, миробаланы —

Вольпоне (устав от ее разговоров) / Ах, я поймал кузнечика / за крыло.

В «Алхимике» Субтил говорит Фейсу,

Сэр, мой лакей, встаньте вперед и говорите с ним / Как философ: отвечайте на языке, / Назовите мучения и мученичества / Металлов в работе. / Фейс. Сэр, гниение, / Растворение, омовение, возгонка, / Совместное действие, прокаливание, вощение и / Фиксация.

Из «Всяк вне своего нрава».

Масиленте. Свинина! Сердце! Что ты делаешь с таким жирным блюдом? Я думаю, ты натираешь свое лицо жиром из него, оно так похоже на клей.

Карло. Верно, мой костлявый мошенник, и если бы ты набил свои худые ребра им тоже, они не были бы как неровные рейки, протирающие так много дублетов, как они это делают; но ты не знаешь хорошего блюда, ты. Неудивительно, что этому нахальному упрямому поколению, евреям, оно было запрещено, ибо что бы они сделали, хорошо накормленные жирной свининой, которые осмелились роптать на своего Создателя из-за чеснока и лука? Черт возьми! Накормленные им — эти всклокоченные, пучеглазые, ворчливые люди гигантомахизировали бы.—

Следующие отрывки дадут небольшое представление о разнообразном таланте Бена Джонсона. В заключение пьесы, направленной против плагиаторов и клеветников, он подводит итог —

«Красней, глупость, красней! Здесь нет никого, кто боится / Шевеления ослиных ушей, / Хотя он носит волчью шкуру. / Клевета — это лишь низость, мошенник, / И обезьяны — обезьяны, даже если одеты в алое».

Из «Алхимика».

Трибуляция. Что делает дьявола таким дьявольским, я хотел бы спросить вас. Сатана, наш общий враг, кроме того, что он постоянно у огня, и кипящей / Серы и мышьяка?... / Фастидиус. Как вам ее остроумие? / Масиленте. Ее изобретательность превосходна, сэр. / Фаст. Вы видите предмет ее милых пальцев там (виолу) / о, она щекочет ее так, что — она заставляет ее смеяться божественно — я расскажу вам хорошую шутку прямо сейчас, и вы сами скажете, что она хорошая. Я желал себе быть этим инструментом, я думаю, тысячу раз, и не меньше, клянусь небом.

Следующие два — из «Варфоломеевской ярмарки».

Литтлуит. Я никому не завидую своим деликатесам, сэр.

Винвайф. Увы, у вас все еще есть сад, где они растут. Жена здесь с клубничным дыханием, вишневыми губами, абрикосовыми щеками и мягкой бархатной головой, как меликоттон.

Лит. Хорошо, клянусь верой! Теперь тупость на нас, что у меня не было этого раньше него, что я не должен был додуматься до этого так же, как он! Бархатная голова!...

Нокем. Сэр, я последую вашему совету, подстригу волосы и оставлю пары. Я вижу, что табак и бутылочный эль, и свинья, и остроумие, и сама Урсула — все это суета.

Бьюзи. Только свинья не была включена в мое увещевание — остальные были: ибо длинные волосы — это знамя гордости, знамя: и мир полон этих знамен — очень полон знамен. И бутылочный эль — это напиток Сатаны, диетический напиток Сатаны, придуманный, чтобы раздувать нас и заставлять нас раздуваться в этот последний век суеты; как дым табака, чтобы держать нас в тумане и заблуждении: но плотская женщина, которую вы называете Урсула, превыше всего должна избегаться, имея на себе знаки трех врагов человека — мира, как находящегося на Ярмарке, Дьявола, как находящегося в огне; и плоти, как являющейся ею самой.

У Бена Джонсона есть странная и, я полагаю, оригинальная причуда вводить персонажей, чтобы объяснять свои пьесы и делать замечания о персонажах. Иногда в ходе драмы происходит много подобных прерываний, доставляющих разнообразие и развлечение аудитории или читателю. В «Сне в летнюю ночь» у нас есть вставка пьесы внутри пьесы. Следующее, взятое из эпиграмм Джонсона, имеет тонкую сложность и показывает некоторый оттенок юмора.

Песочные часы.

«Рассмотри эту маленькую пыль здесь в стекле, / Движимую атомами: / Мог ли ты поверить, что это было тело / Того, кто любил; / И в пламени своей госпожи, играя, как муха, / Был превращен в пепел ее глазом: / Да; и в смерти, так же неблагословенный, / Чтобы выразить это, / Даже пепел любовников не находит покоя».

Мой портрет. — Оставлен в Шотландии.

Я ныне думаю: Любовь скорее глуха, чем слепа, Иначе не могло бы быть того, Что она, Которую я так обожаю, так пренебрегает мною И отбрасывает мою мольбу; Я уверен, моя речь к ней была столь же сладка, И каждая строфа сходилась В предложении столь же изящного размера, Как у самого юного из тех, Кто сидит в тени дерева Аполлона. О! но мои тревожные мысли, Что проносятся в моем сознании, Говорят мне, что она видела Мои сотни седых волос, Насчитала сорок семь лет, Прочла столько изъянов, что она не может обнять Мой огромный живот и мое каменистое лицо, И все это через ее глаза заложило ей уши.

Хотя Джонсон и любил злоупотреблять крепкими выражениями, он почти никогда не был виновен в каких-либо действительно грубых намеках — он выражал свое отвращение ко всему подобному, и это в ту эпоху, в которую он жил, свидетельствовало о большой утонченности чувств.

У Флетчера мы отмечаем прогресс в юморе. Бен Джонсон был настолько пристрастен, что наживал врагов и подозревался в нападках на Иниго Джонса и других, но Флетчер был более обобщен в своих отсылках и лишь высмеивал нравы эпохи. Классический элемент исчезает, а каламбуры и игра слов — столь модные во времена Шекспира — не встречаются у этого автора, чей юмор более едок и, как правило, более саркастичен, но носит утонченный характер.

Имя Флетчера неизменно связывают с Бомонтом. Эти двое молодых людей жили вместе в одном доме, и даже говорят, что носили одежду друг друга. Но Бомонт прожил всего двадцать девять лет и оставил мало по сравнению с объемными трудами Флетчера. Оба они родились в хорошем положении и, вращаясь в светском обществе своего времени, наполняли свои страницы любовными интригами в тонах, которые тогда не казались оскорбительными. Флетчер никогда не был женат, и те, кто ищет контрасты между отцами и детьми, могут узнать, что его отец, бывший епископ Лондонский, был отстранен Елизаветой за то, что взял вторую жену. Говорят, что сам наш автор был воплощенной комедией, и его смерть, если верить преданию, соответствовала его веселой жизни, ибо нам рассказывают, что, ожидая в Лондоне новый костюм, он умер от холеры, которая свирепствовала там в то время.

Вот образец его зарисовок — характер богатого ростовщика —

Санчио. Ты очень наряден. Какафого. У меня есть причина; у меня есть деньги. Сан. Деньги — это причина? Как. Да, и рифма тоже, капитан. Если у тебя нет денег, ты осел. Сан. Благодарю вас. Как. У вас есть манеры! Всегда благодари того, у кого есть деньги. Сан. Одолжишь мне немного? Как. Ни фартинга, капитан; капитаны — существа ненадежные. Сан. Ну, таковы все люди: ты получишь мою расписку. Как. Ни расписок, ни оков, капитан: мои деньги — мои собственные; я в этом не сомневаюсь. Хуан. Что ты с ними делаешь? Как. Пускаю на благочестивые цели — покупаю вино — Хуан. Вы собираетесь на войну, сэр? Как. Я недостаточно беден, чтобы быть солдатом, и у меня недостаточно веры, чтобы отразить пулю; это не жизнь для окопа, я полагаю. Хуан. Вы мудро сказали. Как. Будь у вас деньги, вы бы поклялись в этом, полковник. Я предпочел бы упражняться дома со ста тысячами крон, и с большей честью, чем муштровать десять тысяч дураков ни с чем; мудрый человек ест безопасно, дураки режут себе пальцы.

Похотливая грубость Флетчера объясняется своеобразной распущенностью того периода. В его пьесах, хотя поцелуи иногда и вызывают ревность, они, как правило, рассматриваются даже знатными особами как нечто менее значимое, чем сейчас мальчиками и девочками, играющими в «поцелуи в кругу». В пьесе «Прави жену и имей жену» Маргарита говорит герцогу —

«Я могу поцеловать незнакомца, ибо теперь вы должны быть таковым».

Эта дама желает заполучить очень покладистого мужа, который позволит ей делать все, что она захочет. Друг говорит, что нашел для нее такого в лице Леона, которого тут же представляют. Маргарита задает ему несколько вопросов, чтобы убедиться в его послушании, а затем говорит —

«Дай мне попробовать твои поцелуи — Как дурак дрожит! — Я не съем тебя, сэр. Черт возьми, он целуется удивительно по-мужски! Вы не должны рассчитывать быть моим хозяином, сэр, и разговаривать в доме так, будто вы носите брюки, нет, и командовать в чем-либо... Вы не должны быть дерзким, нет, и в любое время фамильярничать со мной; едва узнавайте меня, когда я не зову».

Попробовав и снова одобрив его поцелуи, она говорит ему, что он не должен вздрагивать или обижаться, если увидит, как она целует кого-то другого. Он должен сидеть в погребе, когда в нем нет нужды. Будущий муж обещает быть самым послушным и покладистым во всем, но как только его принимают и церемония совершена, он предстает в совершенно ином обличье. Он сообщает своей жене, в чьем великолепном доме он собирается жить —

«Вам здесь делать нечего, мадам, кроме как служить мне, подметать комнаты и по моему дальнейшему желанию оказывать мне услуги». Маргарита (слугам): «Подайте мне карету!» Леон: «Посмотрим, кто посмеет подать ее, пока я не прикажу; я заставлю его везти вашу карету и съесть вашу кушетку (что будет тяжелой обязанностью)».

Когда Какафого делает пренебрежительное замечание, этот «нежный» индивид восклицает —

«Тише! Грязь и навозная куча! Я не буду тратить свой гнев на мерзавца; разозлишь меня еще — я буду бить твое раздутое тело, пока ты не отскочишь, как теннисный мяч».

В пьесе «Месье Томас» есть следующий веселый отрывок —

Франсиско. Что у тебя там? Джулеп? Хайлас. Он не должен прикасаться к нему; это верная смерть. Томас. Ты осел, подглядывающий в замочную скважину, Джеффри Джон Бо-Пип! Ты священник? Ты починишь левостороннее вьючное седло? Вон! Щенок! Мой друг, Фрэнк, но очень глупый малый. Видишь ту бутылку? Рассмотри ее хорошенько. Фран. Вижу, Том. То. В ней столько жизней, сколько у кошки; это вечный ликер. Фран. Что? То. Старый херес, мальчик. Старый почтенный херес; который, насколько я могу судить, был философским камнем, с помощью которого мудрый царь Птолемей совершал все свои чудеса. Фран. Я не вижу вреда, Том. Пей умеренно. То. Пей с сахаром, который у меня здесь наготове, и вот стакан, мальчик.

«Повесьте свои джулепы и португальские поссеты, свои ячменные отвары и супы из щавеля; они паршивые и вызывают только чесотку: дайте мне хереса!»

Дьявол теперь становится постоянным источником юмора. В пьесе «Случаи» Антонио потерял свои драгоценности. Его слуга предполагает, что воры «направились к портам».

Ант. Найдите мне колдуна, того, кто может вызвать водяного дьявола. Я их выслежу. Играть в «лягушки» моими деньгами? Берегись, скрипач, я заставлю тебя танцевать, клянусь этой рукой: твой смычок я смажу по-новому за то, что посмел прикоснуться к моим де-гамбам! Найдите мне колдуна, разузнайте мне человека, который сдает дьяволов в аренду.

Бомонт и Флетчер были великими собеседниками, их остроумные перепалки, как говорят, были так же хороши, как и их пьесы. Они были членами знаменитого клуба «Русалка» на Флит-стрит, центра, где остроумцы того времени оттачивали свой юмор в дружеских спорах. В своем послании к Бену Джонсону Бомонт пишет —

«Какие вещи мы видели, совершенные в "Русалке"! Слышали слова, которые были столь проворны и полны тонкого пламени, словно каждый, от кого они исходили, намеревался вложить все свое остроумие в шутку и решил прожить дураком остаток своей скучной жизни».

Именно здесь часто состязались Шекспир и Джонсон, первый — как «легкий английский военный корабль», второй — как «высокобортный испанский галеон».

К некоторой части XVII века мы должны отнести те любопытные истории, называемые «Веселые сказки мудрецов из Готема», хотя некоторые приписывают их Эндрю Готему, врачу Генриха VIII. Говорят, что они были навеяны обстоятельством, которое произошло во времена короля Иоанна. Он намеревался проехать через Готем, деревню в Нортгемптоншире, но жители создали ему некоторые препятствия. Когда он выразил свою решимость осуществить задуманное и послал офицеров навести справки о проявленном сопротивлении, жителей охватила паника, и они притворились, что лишились рассудка. Это было предание, на котором впоследствии основывались данные сказки, и, будучи вполне безобидными, они хорошо подходят для детской, но, являясь лишь упражнениями в изобретательности, они доставляют очень мало удовольствия умам постарше. Хотя они бесцельны, в них есть что-то умное. Мудрецы решают огородить кукушку, чтобы она осталась и пела круглый год. Птица, увидев изгородь, улетает. «Проклятие на нее», — говорят мудрецы, — «мы сделали изгородь недостаточно высокой». Есть история о молодом человеке, которому мать велела бросать овечьи глаза в свою возлюбленную, и который буквально исполнил ее приказ. В одну Страстную пятницу жители Готема совещались, что делать с их сельдями и другой соленой рыбой, и договорились отвезти их на телеге в пруд, чтобы их количество увеличилось в следующем году. В начале следующего лета они вычерпывают пруд и находят только большого угря. «Беда на него», — говорят они, — «он съел нашу рыбу». Некоторые предлагают разрубить его на куски, но остальные считают, что лучше всего будет утопить его, поэтому они бросают его в другой пруд. Двенадцать жителей Готема идут ловить рыбу, и некоторые стоят на суше, а некоторые в воде. И один говорит: «Мы удивительно рискнули, зайдя в воду; молюсь, чтобы никто из нас не вернулся домой утонувшим». Поэтому они начинают считать, и так как каждый забывает посчитать себя, он может насчитать только одиннадцать, и они возвращаются к воде и предаются великому плачу. Придворный, который встречает их, убеждает их в ошибке, стегая каждого из них своим кнутом, и тот по очереди кричит: «Вот один», пока не насчитывается двенадцать. Священник Готема проповедует, что люди не должны пить в Великий пост. Человек, который приходит за отпущением грехов и признается, что был пьян в пост, отвечает, что рыба должна плавать. «Да», — отвечает священник, — «но в воде». «Я не могу назначить вам молитву», — добавляет он, — «ибо вы не можете прочесть Отче наш. Глупо заставлять вас поститься, потому что вы никогда не получаете мяса. Трудитесь усердно и добудьте обед в воскресенье, и я приду и пообедаю с вами».