«Harper's New Monthly Magazine, Том 1, № 4, сентябрь 1850 г.»

«Делает из него своего рода газовый грог, э? — сказал мистер Баггес. — Но как это доказывается?»

«Ну, есть газ, называемый закисью азота, который, если вы смешаете его с кислородом, поглощает весь кислород в себя, и смесь закиси азота и кислорода, если вы добавите к ней воду, уходит в воду. Смешайте закись азота и воздух в банке над водой, и закись азота заберет кислород, а затем вода впитает смешанные кислород и закись азота, и та часть воздуха, которая ослабляет кислород, останется. Сжигание фосфора в замкнутом воздухе также заберет из него весь кислород, и есть другие способы сделать то же самое. Часть воздуха, которая остается, называется азотом. Вы бы не отличили его от обычного воздуха на вид; у него нет цвета, вкуса или запаха, и он не горит. Но вещи в нем тоже не горят; и любая горящая вещь, помещенная в него, мгновенно гаснет. Он не пригоден для дыхания; и мышь или любое животное, запертое в нем, умирает. Однако он не ядовит; существа умирают в нем только из-за нехватки кислорода. Мы дышим им вместе с кислородом, и тогда он не приносит вреда, а пользу; ибо если бы мы дышали чистым кислородом, мы дышали бы так яростно, что вскоре выдохнули бы свою жизнь. Точно так же, если бы воздух состоял только из кислорода, свеча не продержалась бы и минуты».

«Какой счет был бы у нас от свечника!» — заметила миссис Уилкинсон.

««Если бы дом горел в кислороде, — как сказал профессор Фарадей, — каждый железный прут, или стропило, или колонна, каждый гвоздь и железный инструмент, и сам камин; все цинковые и медные крыши, и свинцовые покрытия, и водостоки, и трубы — все бы потреблялось и горело, усиливая горение»».

«Это было бы, действительно, горение «как горящий дом»», — заметил мистер Баггес.

««Подумайте, — сказал Гарри, продолжая цитату, — о зданиях парламента или паровозостроительном заводе. Подумайте о несгораемом железном сундуке — он не был бы защищен от кислорода. Подумайте о локомотиве и его поезде — каждый двигатель, каждый вагон и даже каждый рельс были бы подожжены и сожжены». Так что теперь, дядя, я думаю, вы видите, в чем польза азота и особенно как он предотвращает слишком быстрое сгорание свечи».

«Э? — сказал мистер Баггес. — Ну, я скажу, что я действительно думаю, что мы в большом долгу перед азотом».

«Я объяснил вам, дядя, — продолжал Гарри, — как свеча при горении превращается в воду. Но она превращается еще кое во что, кроме этого; от нее поднимается поток горячего воздуха, который не конденсируется в росу; часть этого — азот воздуха, из которого свеча забрала весь кислород. Но в нем есть нечто большее, чем азот. Подержите длинную стеклянную трубку над свечой, чтобы поток горячего воздуха от нее мог подниматься через трубку. Подержите банку над концом трубки, чтобы собрать часть потока горячего воздуха. Налейте немного известковой воды, которая выглядит совершенно прозрачной, в банку; закройте банку и встряхните ее. Известковая вода, которая была совершенно прозрачной до этого, становится молочной. Значит, при горении свечи образуется что-то, что меняет цвет известковой воды. Это тоже газ, и вы можете собрать его и исследовать. Его можно получить из нескольких вещей, и он является частью всего мела, мрамора и скорлупы яиц или моллюсков. Самый простой способ получить его — налить соляную или серную кислоту на мел или мрамор. Мрамор или мел начинают шипеть или пузыриться, и вы можете собрать пузырьки так же, как кислород. Газ, образующийся при горении свечи, который также получается из мела и мрамора, называется углекислым газом. Он мгновенно гасит свет; он убивает любое животное, которое им дышит, и он действительно ядовит для дыхания, потому что разрушает жизнь, даже когда смешан с довольно большим количеством обычного воздуха. Пузырьки, образующиеся при брожении пива, — это углекислый газ, так же как и воздух, который шипит из содовой воды — и его полезно глотать, хотя смертельно опасно вдыхать. Его получают из мела, обжигая мел, а также добавляя к нему кислоту, и сжигание углекислого газа из мела превращает мел в известь. Вот почему люди иногда погибают, попадая под ветер, дующий от известковых печей».

«От которых рекомендуется держаться с наветренной стороны», — заметил мистер Уилкинсон.

«Самое любопытное в углекислом газе, — продолжал Гарри, — это его вес. Хотя это всего лишь своего рода воздух, он настолько тяжелый, что вы можете переливать его из одного сосуда в другой. Вы можете зачерпнуть его чашкой и вылить на свечу, и он погасит свечу, что удивило бы невежественного человека; потому что углекислый газ так же невидим, как воздух, и кажется, что свечу гасит ничто. Мыльный пузырь из обычного воздуха плавает на нем, как дерево на воде. Его вес — это то, что заставляет его скапливаться в пивоваренных чанах; а также в колодцах, где он образуется естественным путем; и из-за того, что он скапливается в таких местах, он вызывает смерти, о которых мы так часто слышим, тех, кто спускается в них без должной осторожности. Он встречается во многих источниках воды, в большей или меньшей степени; и много его выходит из земли в некоторых местах. Углекислый газ — это то, что одурманивает собак в Гротто-дель-Кане. Ну, а как углекислый газ образуется при горении свечи?»

«Надеюсь, своей свечой ты прольешь немного света на этот предмет», — сказал дядя Баггес.

«Надеюсь, — ответил Гарри. — Вспомните, что именно горение дыма, или сажи, или углерода свечи делает пламя свечи ярким. Также то, что свеча не будет гореть без воздуха. Точно так же, что она не будет гореть в азоте или воздухе, лишенном кислорода. Таким образом, углерод свечи при горении смешивается с кислородом, образуя углекислый газ, точно так же, как водород образует воду. Углекислый газ, значит, — это углерод или древесный уголь, растворенный в кислороде. Вот черная сажа становится невидимой и превращается в воздух; и это кажется странным, дядя, не так ли?»

«Гм! Странно, если это правда, — ответил мистер Баггес. — Э? ну! Я полагаю, все в порядке».

«Совершенно верно, дядя. Сжигайте углерод или древесный уголь на воздухе или в кислороде, и он всегда обязательно образует углекислый газ и ничего больше, если он сухой. Никакая роса или туман не собираются в холодной стеклянной банке, если вы сжигаете в ней сухой древесный уголь. Уголь полностью превращается в углекислый газ и не оставляет ничего, кроме золы, которая является лишь землистым веществом, которое было в угле, но не является частью самого угля. А теперь, рассказать вам кое-что об углероде?»

«От всей души», — согласился мистер Баггес.

«Я сказал, что в любом обычном источнике света есть углерод или древесный уголь — так же он есть в любом обычном виде топлива. Если вы нагреваете уголь или дерево без доступа воздуха, часть газа уходит, а остается кокс из угля и древесный уголь из дерева; оба — углерод, хотя и не чистый. Нагревайте углерод сколько угодно в закрытом сосуде, и он нисколько не изменится; но дайте воздуху добраться до него, и тогда он сгорит и улетит в виде углекислого газа. Это делает углерод таким удобным топливом. Но он не только полезен, но и декоративен, дядя. Алмаз — это не что иное, как углерод».

«Алмаз, э? Ты имеешь в виду черный алмаз».

«Нет; алмаз, по-настоящему. Алмаз — это просто углерод в форме кристалла».

«Э? и разве ваши умные химики не могут кристаллизовать кусочек углерода и сделать Кохинур?»

«Ах, дядя, возможно, когда-нибудь мы сможем. А пока, я полагаю, мы должны довольствоваться тем, что делаем углерод таким блестящим, как он есть в пламени свечи. Ну; теперь вы видите, что пламя свечи — это горящий пар, и пар при горении превращается в воду и углекислый газ. Кислород как углекислого газа, так и воды берется из воздуха, а водород и углерод вместе составляют пар. Они дистиллируются из расплавленного воска под воздействием тепла. Но, вы знаете, углерод сам по себе нельзя дистиллировать никаким теплом. Однако его можно дистиллировать, когда он соединен с водородом, как в воске, и тогда смешанные водород и углерод поднимаются в виде газа того же типа, что и газ на улицах, который также дистиллируется теплом из угля. Так что свеча — это маленькая газовая фабрика сама по себе, которая сжигает газ так же быстро, как производит его».

«Ты еще не почти дошел до конца своей свечи?» — сказал мистер Уилкинсон.

«Почти. Я только хочу сказать дяде, что горение свечи почти точно такое же, как наше дыхание. Дыхание — это потребление кислорода, только не так быстро, как горение. При дыхании мы выбрасываем воду в виде пара и углекислый газ из наших легких и вдыхаем кислород. Кислород так же необходим для поддержания жизни тела, как и для поддержания пламени свечи».

«Значит, — сказал мистер Баггес, — человек — это свеча, э? и Шекспир знал это, я полагаю (как и большинство вещей), когда писал»

“‘Out, out, brief candle!’

«Ну, ну; мы, старики, — формы, а вы, молодые эсквайры, — сальные и грошовые свечки, э? Что-нибудь еще расскажешь нам о свече?»

«Я мог бы рассказать вам гораздо больше о кислороде, водороде, углероде, воде и дыхании, о чем говорил профессор Фарадей, если бы у меня было время; но вам стоит пойти и послушать его самому, дядя».

«Э? ну! Я думаю, я так и сделаю. Некоторые из нас, пожилых, могут чему-то научиться из юношеской лекции, во всяком случае, если ее читает Фарадей. А теперь, мой мальчик, я скажу тебе что, — добавил мистер Баггес, — я очень рад, что ты так любишь учебу и науку: и ты заслуживаешь поощрения: и поэтому я подарю тебе как его там? Гальваническую батарею на твой следующий день рождения; и на этом все за то, что ты научил своего старого дядю химии свечи».

ТАИНСТВЕННЫЙ ДОГОВОР.

ВОЛЬНЫЙ ПЕРЕВОД С НЕМЕЦКОГО.

В ДВУХ ЧАСТЯХ. — ЧАСТЬ I.

В последние годы прошлого века двое юношей, Фердинанд фон Халльберг и Эдвард фон Венслебен, получали образование в военной академии Мариенхайма. Среди своих товарищей по учебе их называли Орестом и Пиладом, или Дамоном и Пифием, из-за их нежной дружбы, которая постоянно напоминала их школьным товарищам историю этих древних героев. Оба были сыновьями офицеров, долго и с честью служивших государству, оба были предназначены для профессии своих отцов, оба были образованны и одарены природой немалыми талантами. Но судьба была не столь беспристрастна в распределении своих милостей — отец Халльберга жил на небольшую пенсию, за счет которой он оплачивал расходы на обучение сына за государственный счет; в то время как родители Венслебена охотно платили самую высокую плату, чтобы обеспечить своему единственному ребенку лучшее образование, которое могло дать это заведение. Это неравенство в обстоятельствах поначалу вызывало своего рода гордую сдержанность, граничащую с холодностью, в поведении Фердинанда, которая постепенно уступила место сердечной привязанности, которую Эдвард проявлял к нему по любому поводу. Будучи на два года старше Эдварда, задумчивый и почти меланхоличный, Фердинанд вскоре приобрел значительное влияние на своего более слабого друга, который цеплялся за него с почти девичьей зависимостью.

Их дружба длилась уже несколько лет, к удовлетворению и счастью обоих, и юноши строили для себя самые восхитительные планы — как они никогда не расстанутся, как они поступят на службу в один полк, и если начнется война, как они будут сражаться бок о бок и побеждать или умрут вместе. Но судьба, или, скорее, Провидение, чьи планы обычно противоположны замыслам смертных, распорядилось иначе для друзей, чем они предполагали.

Раньше, чем ожидалось, отец Халльберга нашел возможность назначить сына в пехотный полк, и ему было приказано немедленно присоединиться к штабу в небольшом провинциальном городке в отдаленном горном районе. Это известие обрушилось как гром среди ясного неба на двух друзей; но Фердинанд считал себя гораздо более несчастным, поскольку было предрешено, что именно он должен разорвать счастливую связь, которая их объединяла, и нанести глубокую рану своему любимому товарищу. Его товарищи по учебе тщетно пытались утешить его, обращая его внимание на его новое назначение и предпочтение, которое было оказано ему перед столь многими другими. Он думал только о предстоящей разлуке; он видел только горе своего друга и проводил немногие оставшиеся ему дни в академии рядом с Эдвардом, который с ревнивой заботой берег каждое мгновение общения со своим Фердинандом и не мог вынести мысли о том, чтобы потерять его из виду хоть на мгновение. В один из самых меланхоличных часов, охваченные печалью и юношеским энтузиазмом, они связали себя таинственной клятвой, а именно, что тот, кого Бог сочтет нужным первым призвать из этого мира, обязуется (если это будет соответствовать Божественной воле) дать какой-нибудь знак своей памяти и привязанности оставшемуся в живых.

Местом, где была дана эта клятва, было уединенное место в саду, у памятника из серого мрамора, затененного темными елями, который бывший директор заведения велел воздвигнуть в память о своем сыне, чья безвременная кончина была запечатлена на камне.

Здесь друзья встретились ночью, и при неверном свете луны они дали обет заключить этот безрассудный и причудливый договор, а на следующее утро подтвердили и освятили его религиозной церемонией. После этого они смогли более мужественно смотреть в лицо предстоящей разлуке, и Эдвард изо всех сил старался подавить меланхоличное чувство, которое недавно возникло в его уме из-за постоянных предчувствий, которые Фердинанд высказывал относительно своей собственной ранней смерти. «Нет, — думал Эдвард, — его задумчивый склад ума и его буйное воображение заставляют его без причины упрекать себя за мою печаль и свой отъезд. О, нет, Фердинанд не умрет рано — он не умрет раньше меня. Провидение не оставит меня одного в этом мире».

Одинокий Эдвард изо всех сил старался утешиться, ибо после отъезда Фердинанда дом, да и весь мир казались пустыней; и, поглощенный собственными воспоминаниями, он теперь припоминал многие мрачные речи, которые срывались с уст его отсутствующего друга, особенно в последние дни их общения, и которые слишком ясно свидетельствовали о предчувствии ранней смерти. Но время и молодость оказывали даже на эти печали свое неотразимое влияние. Настроение Эдварда постепенно восстанавливалось; и так как путешественник всегда имеет преимущество перед тем, кто остается позади, в отношении новых объектов, занимающих его ум, так и Фердинанд еще быстрее успокоился и повеселел, и постепенно он был поглощен своими новыми обязанностями и новыми знакомствами, не исключая, конечно, памяти о друге, но значительно облегчая свою собственную печаль. Было естественно, что в таких обстоятельствах молодой офицер утешился раньше, чем бедный Эдвард. Страна, в которой оказался Халльберг, была дикой и гористой, но обладала всеми прелестями и особенностями «далеких» районов — простыми, гостеприимными нравами, старомодными обычаями, множеством сказок и легенд, которые возникают из доверчивости горцев, которые неизменно склоняются к чудесному и любят населять дикие пустыни невидимыми существами.

Фердинанд вскоре, не ища того, познакомился с несколькими уважаемыми семьями в городе; и, как это обычно бывает в таких случаях, он стал совсем своим в лучших загородных домах в округе; и воспитанного, красивого и приятного юношу везде приветствовали. Простая, патриархальная жизнь в этих старых особняках и замках — сердечность людей, дикие, живописные пейзажи, да и сами легенды — все это было вполне по вкусу Халльбергу. Он легко приспособился к своему новому образу жизни, но его сердце оставалось спокойным. Это не могло продолжаться долго. Не прошло и полгода, как батальон, к которому он принадлежал, был переведен на другую станцию, и ему пришлось расстаться со многими друзьями. Первое письмо, которое он написал после этой перемены, было пронизано нетерпением из-за окончания счастливого времени. Эдвард нашел это вполне естественным; но он был удивлен, обнаружив в следующих письмах признаки встревоженного и рассеянного состояния ума, совершенно чуждого натуре его друга. Загадка вскоре была решена. Сердце Фердинанда было затронуто впервые, и, возможно, потому, что впечатление было произведено поздно, оно было тем глубже. Неблагоприятные обстоятельства противостояли его надеждам: молодая леди была из древнего рода, богата и с детства помолвлена с родственником, который должен был вскоре прибыть, чтобы потребовать ее обещанной руки. Несмотря на эту помолвку, Фердинанд и молодая девушка искренне привязались друг к другу и решили рискнуть всем в надежде соединиться. Они тайно обменялись клятвами; самая глубокая тайна окутывала не только их планы, но и их чувства; и поскольку секретность была необходима для продвижения их проектов, Фердинанд умолял друга простить его, если он не доверит всю свою тайну листу бумаги, которому предстояло проехать не менее шестидесяти миль и который должен был пройти через столько рук. Из его письма было невозможно угадать имя человека или место, о котором шла речь. «Ты знаешь, что я люблю, — писал он, — поэтому ты знаешь, что объект моей тайной страсти достоин любой жертвы; ибо ты слишком хорошо знаешь своего друга, чтобы верить, что он способен на какое-либо слепое увлечение, и этого должно быть достаточно на данный момент. Никто не должен подозревать, что мы значим друг для друга; никто здесь или в округе не должен иметь ни малейшего ключа к нашим планам. Грозная особа скоро появится среди нас. Его вспыльчивый характер, его закоренелое упрямство (судя по всему, что о нем слышно) вполне способны укрепить в ней обоснованную неприязнь. Но существуют семейные договоренности и юридические контракты, выполнение которых противная сторона намерена обеспечить. Борьба будет тяжелой, возможно, безуспешной; несмотря на это, я напрягу все силы. Если я паду, ты должен утешиться, мой дорогой Эдвард, мыслью, что для твоего друга не будет несчастьем лишиться существования, сделанного несчастным крахом его самых дорогих надежд и разлукой с самым дорогим другом. Тогда пусть все счастье, в котором небо отказало мне, будет даровано тебе и ей, чтобы мой дух мог с удовлетворением смотреть вниз из царства света и благословлять и защищать вас обоих».

Таков был обычный тон писем, которые Эдвард получал в тот период. Его сердце было полно тревоги — он читал опасность и бедствие в таинственных посланиях Фердинанда; и все доводы, которые могли подсказать привязанность и здравый смысл, он использовал в своих ответах, чтобы отвратить друга от этого пути опасности, который грозил закончиться глубокой бездной. Он пытался убеждать и призывал его остановиться ради их долгой дружбы. Но когда страсть когда-либо прислушивалась к увещеваниям дружбы?

Фердинанд видел в жизни только одну цель — обладание любимой. Все остальное исчезло из его глаз, и даже его переписка ослабла; ибо его время было сильно занято тайными поездками, приготовлениями всякого рода и общением с самыми разными людьми; фактически, каждое действие его нынешней жизни было направлено на продвижение его плана.

Внезапно его письма прекратились. Прошло много почт без единого знака жизни. Эдвард был во власти величайшей тревоги; он думал, что его друг поставил на кон и проиграл. Он представлял себе побег, тайный брак, дуэль с соперником, и все эти случайности были тем более болезненными для предположения, что его полное неведение о реальном положении дел давало его воображению полную свободу рисовать всевозможные несчастья. Наконец, после того как пришло еще много почт без единой строчки, чтобы успокоить страхи Эдварда, без единого слова в ответ на его настойчивые просьбы о новостях, он решился на шаг, который обдумывал раньше и от которого отказывался только из уважения к желаниям друга. Он написал командиру полка и сделал запросы относительно здоровья и местопребывания лейтенанта фон Халльберга, чьи друзья в столице оставались почти два месяца без новостей от него, от того, кто до сих пор проявлял себя как регулярный и частый корреспондент.

Еще две недели тянулись мучительно долго, и наконец пришло официальное извещение. Лейтенант фон Халльберг был приглашен в замок дворянина, которого он имел обыкновение посещать, чтобы присутствовать на свадьбе одной леди; что он был нездоров в то время, что ему стало хуже, и на третье утро он был найден мертвым в своей постели, скончавшись ночью от приступа апоплексии.

Эдвард не смог дочитать письмо, оно выпало из его дрожащей руки. Видеть, как его худшие опасения реализовались так внезапно, поначалу подавило его. Его молодость противостояла телесной болезни, которая поразила бы более слабое тело, и, возможно, смягчила муки его горя. Он не был опасно болен, но многие дни опасались за его рассудок; и потребовалась вся добрая забота директора колледжа в сочетании с самой искусной медицинской помощью, чтобы остановить поток его печали и постепенно направить его в более спокойное русло, пока со временем скорбящий не восстановил и здоровье, и рассудок. Его юношеский дух, однако, получил удар, от которого он так и не оправился, и одна мысль лежала тяжелым грузом на его уме, которой он не хотел делиться ни с кем другим, и которая из-за этого становилась все более и более болезненной. Это была память о той священной клятве, которая была взаимно заключена, что оставшийся в живых должен получить какой-то знак памяти о своем друге после смерти. Теперь прошло уже два месяца с тех пор, как земной путь Фердинанда был прерван, его дух свободен, почему же нет знака? В момент смерти Эдвард не получил никакого намека, никакого послания от уходящего духа, и это кажущееся пренебрежение, так сказать, было еще одной глубокой раной в груди Эдварда. Прекращаются ли привязанности с жизнью? Было ли против воли Всевышнего, чтобы скорбящий вкусил это утешение? Теряет ли индивидуальность себя в смерти, а вместе с ней и память? Или один удар уничтожает дух и тело? Эти тревожные сомнения, которые и раньше волновали многих, кто размышляет на такие темы, воздействовали на ум Эдварда с интенсивностью, которую никто не может себе представить, кроме того, чье положение в какой-то степени схоже.

Время постепенно притупило остроту его страдания. Бурные приступы горя сменились глубоким, но спокойным сожалением; как будто туман распространился над каждым объектом, который представал перед ним, лишая их, конечно, половины их очарования, но оставляя их видимыми и в их реальном отношении к нему самому. Во время этой ментальной перемены наступила осень, а с ней и долгожданное назначение. Оно, правда, не вызвало той радости, которую могло бы вызвать в прежние дни, когда оно привело бы к встрече с Фердинандом или, во всяком случае, к лучшему шансу на встречу, но оно освободило его от оков колледжа и открыло ему желанную сферу деятельности. Теперь случилось так, что его назначение случайно привело его в те самые края, где раньше жил Фердинанд, только с той разницей, что эскадрон Эдварда был расквартирован в низинах, примерно в дне пути от города и лесных окрестностей, о которых шла речь.

Он направился в свои покои и нашел приятное занятие в исполнении своих новых обязанностей.

У него не было желания заводить знакомства, однако он не отказывался от приглашений, которыми его осыпали, опасаясь прослыть чудаком и грубияном; поэтому вскоре он оказался втянут во всевозможные обязательства перед местным дворянством и знатью. Если эти так называемые увеселения и не доставляли ему особого удовольствия, то, по крайней мере, на время они отвлекали его от тягостных мыслей; и с этой целью он принял приглашение (ибо приближались Новый год и карнавал) на большой стрелковый турнир, который должен был состояться в горах — в месте, куда при благоприятной погоде и хорошем состоянии дорог можно было добраться за один день. День был назначен, воздух стоял довольно ясный; легкий мороз сделал дороги безопасными и ровными, и Эдвард был полон уверенности, что доберется до Блюменберга на своих санях до наступления ночи, так как на следующее утро должен был состояться турнир. Но как только он приблизился к горам, где солнце так рано уходит на покой, со всех сторон набежали снежные тучи, пронзительный ветер с ревом пронесся по ущельям, и начался сильный снегопад. Кучер дважды сбивался с пути, и дневной свет угас, прежде чем он успел его найти; темнота наступила раньше, чем в других местах, зажатых темными горами, с темными тучами над головами. Нечего было и мечтать о том, чтобы добраться до Блюменберга в ту ночь; но в этом гостеприимном краю, где каждый домовладелец приветствует проезжего путника, Эдвард не испытывал беспокойства по поводу ночлега. Он лишь хотел до того, как ночь окончательно вступит в свои права, добраться до какого-нибудь загородного дома или замка; и теперь, когда буря несколько утихла, небеса немного прояснились и выглянули несколько звезд, перед ними открылась широкая долина, чьи смелые очертания Эдвард мог различить даже в неверном свете. Были видны четко очерченные крыши опрятной деревни, а за ними, на полпути к горе, венчавшей равнину, Эдвард, как ему показалось, смог разглядеть большое здание, мерцавшее не одним огоньком. Дорога вела прямо в деревню. Эдвард остановился и навел справки.

Это здание действительно было замком; деревня принадлежала ему, и оба они были собственностью барона Фриденберга. «Фриденберг!» — повторил Эдвард: имя показалось ему знакомым, однако он не мог припомнить, когда и где его слышал. Он поинтересовался, дома ли семья, нанял проводника и в конце концов по извилистой тропе, петлявшей вокруг крутых скал, добрался до их вершины, а затем и до замка, который примостился там, словно орлиное гнездо. Звон колокольчиков на санях Эдварда привлек внимание обитателей; дверь открылась с радушным гостеприимством — появились слуги с факелами; Эдварду помогли выбраться из-под обледенелого фартука кареты, снять тяжелую, покрытую инеем пелерину и подняться по удобной лестнице в длинный салон простой постройки, где от просторной печи в углу, казалось, веяло теплом, приветствующим его. Слуги поставили здесь две большие горящие свечи в массивных серебряных подсвечниках и вышли, чтобы доложить о незнакомце.

Убранство комнаты, или, скорее, салона, было совершенно простым. Семейные портреты в тяжелых рамах висели на стенах, перемежаясь с картами. Между ними были развешаны великолепные оленьи рога; вкус хозяина дома легко угадывался в охотничьих ножах, пороховницах, карабинах, кисетах и охотничьих сумках, которые были расставлены, не без вкуса, в качестве трофеев охоты. Потолок поддерживался большими балками, потемневшими от дыма и времени; по бокам комнаты стояли длинные скамьи, обитые темной тканью и украшенные крупными латунными гвоздями; а вокруг обеденного стола было расставлено несколько кресел, также весьма почтенного возраста. Все здесь дышало «добрыми старыми временами», простой патриархальной жизнью в достатке. Эдвард почувствовал, что неодушевленные предметы, окружавшие его, словно приветствуют его, когда внутренняя дверь отворилась и в комнату вошел хозяин дома, предваряемый слугой, и встретил гостя с любезным радушием.

Несколько извинений, которые Эдвард принес по поводу своего вторжения, были мгновенно пресечены.

«Полноте, лейтенант, — сказал барон, — я должен представить вас моей семье. Вы для нас не такой уж и чужой, как вам кажется».

С этими словами он взял Эдварда под руку, и, освещаемые слугой, они прошли через несколько высоких комнат, которые были очень богато обставлены, хотя и в старомодном стиле, с выцветшими фламандскими коврами, большими люстрами и стульями с высокими спинками: все соответствовало тому, что юноша уже видел в замке. Здесь находились дамы дома. В другом конце комнаты, у огромной печи, украшенной большим щитом с богато расписанным семейным гербом и увенчанной гигантским турком в весьма удобной позе покоя, сидела хозяйка дома, пожилая матрона внушительных размеров, в платье из темно-красного атласа, с черной мантилей и белоснежным кружевным чепцом. Она, по-видимому, играла в карты с капелланом, который сидел напротив нее за столом, а барон Фриденберг, вероятно, был третьим игроком в омбре, пока его не позвали встретить гостя. На другой стороне комнаты находились две молодые леди, пожилая особа, которая могла быть гувернанткой, и пара детей, очень увлеченных игрой в лото.

Когда Эдвард вошел, дамы поднялись, чтобы поприветствовать его; для него поставили стул рядом с хозяйкой дома, и вскоре на богатом серебряном подносе подали чашку шоколада и бутылку токайского, чтобы подкрепить путника после холода и неудобств дороги; в самом деле, ему было легко почувствовать, что эти «далекие» люди отнюдь не были недовольны его прибытием. Вскоре между всеми присутствующими завязалась приятная беседа. Его путешествия, стрелковый турнир, окрестности, сельское хозяйство — все это давало темы для разговора, и через четверть часа Эдвард почувствовал себя так, словно давно был своим среди этих простых, но поистине хорошо осведомленных людей.

Два часа пролетели незаметно, и вдруг прозвенел колокольчик к ужину; слуги вернулись со свечами, объявили, что ужин на столе, и проводили компанию в столовую — ту самую, куда Эдварда ввели в первый раз. Здесь, на заднем плане, на сцене появились другие персонажи — управляющий, пара субалтернов и врач. Гости расположились вокруг стола. Место Эдварда было между бароном и его женой. Капеллан произнес короткую молитву, когда баронесса с беспокойным видом взглянула на мужа через плечо Эдварда и прошептала:

«Милый, нас тринадцать — это никуда не годится».

Барон улыбнулся, поманил младшего из клерков и прошептал ему что-то. Юноша поклонился и удалился. Слуга убрал прибор и подал ему ужин в соседней комнате.

«Моя жена, — сказал Фриденберг, — суеверна, как и все горцы. Она считает, что обедать в тринадцатером — к несчастью. И действительно, дважды случалось (случайность это или нет, кто знает?), что нам приходилось оплакивать смерть знакомого, который незадолго до этого оказывался тринадцатым за нашим столом».

«Это представление не ограничивается горами. Я знаю многих людей в столице, которые думают так же, как баронесса, — сказал Эдвард. — Хотя в городе такие идеи, которые относятся скорее к старым временам, скорее теряются в вихре и суете, которые обычно заглушают все, что не является сугубо практическим».

«Ах, да, лейтенант, — ответила баронесса, добродушно улыбаясь, — мы лучше сохраняем старые обычаи в горах. Вы видите это по нашей мебели. Люди в столице назвали бы это прискорбно старомодным».

«То, что действительно хорошо и красиво, никогда не может выглядеть устаревшим, — любезно возразил Эдвард, — и здесь, если я не ошибаюсь, царит дух, который всегда стремится и к тому, и к другому. Должен признаться, барон, что, когда я впервые вошел в ваш дом, именно этот облик старых времен очаровал меня безмерно».

«Таков всегда эффект, который простота оказывает на каждый неиспорченный ум, — ответил Фриденберг, — но горожане редко имеют вкус к таким вещам».

«Я отчасти воспитывался в поместье моего отца, — сказал Эдвард, — которое было расположено в Хайленде; и мне показалось, когда я вошел в ваш дом, что я навещаю соседа моего отца, ибо общий вид здесь совершенно такой же, как у нас».

«Да, — сказал капеллан, — горные районы все имеют семейное сходство: те же потребности, та же борьба с природой, та же уединенность — все это порождает одинаковый образ жизни среди горцев».

«По этой причине предрассудок против числа тринадцать был мне особенно знаком, — ответил Эдвард. — Мы тоже его не любим; и мы сохраняем уважение ко многим сверхъестественным или, по крайней мере, необъяснимым вещам, с которыми я снова встретился в этих краях».

«Да, здесь, пожалуй, больше, чем где-либо еще, — продолжил капеллан. — Думаю, мы превосходим всех других горцев по количеству и разнообразию наших легенд и историй о привидениях. Уверяю вас, нет ни одной пещеры, ни одной церкви или, прежде всего, ни одного замка в радиусе многих миль, о которых мы не могли бы рассказать что-нибудь сверхъестественное».

Баронесса, заметив, какой оборот может принять разговор, сочла за лучшее отправить детей спать; и когда они ушли, священник продолжил: «Даже здесь, в этом замке...»

«Здесь! — спросил Эдвард. — В этом самом замке?»

«Да, да, лейтенант! — вмешался барон. — Этот дом имеет репутацию замка с привидениями; и самое удивительное то, что этот факт не может быть опровергнут скептиками или объяснен разумными людьми».

«И все же, — сказал Эдвард, — замок выглядит таким приветливым, таким пригодным для жилья».

«Да, та часть, в которой мы живем, — ответил барон, — но она состоит лишь из нескольких комнат, достаточных для моей семьи и этих джентльменов; другая часть здания наполовину в руинах и относится к тому периоду, когда люди селились в горах ради большей безопасности».

«Есть те, кто утверждает, — сказал врач, — что часть стен самой восточной башни имеет римское происхождение; но это, безусловно, было бы трудно доказать».

«Но, господа, — заметила баронесса, — вы теряетесь в ученых описаниях возведения замка, а наш гость остается в неведении относительно того, что он так жаждет услышать».

«Действительно, мадам, — ответил капеллан, — это не совсем чуждо теме, поскольку в самой древней части здания находится упомянутая комната».

«Где видели призраков?» — с нетерпением спросил Эдвард.

«Не совсем, — ответила баронесса, — там нет ничего страшного, что можно было бы увидеть».

«Полно, давайте расскажем ему сразу, — прервал барон. — Дело в том, что каждого гостя, который впервые ночует в этой комнате (а это выпадало на долю многих, по очереди), посещает какой-то важный, значимый сон или видение, или как мне это назвать, в котором ему предвещается какое-то будущее событие или проясняется какая-то прошлая тайна, которую он тщетно пытался понять раньше».

«Тогда, — вмешался Эдвард, — это должно быть что-то вроде того, что известно в Хайленде под названием второго зрения, привилегия, как считают некоторые, которой обладают несколько человек и несколько семей».

«Именно так, — сказал врач, — случаи очень похожи; однако самая загадочная часть этого дела заключается в том, что это, по-видимому, не исходит от самого человека, или его организации, или его симпатии к существам невидимого мира; нет, человек здесь ни при чем — все делает само место. Каждый, кто спит в этой комнате, видит свой таинственный сон, и результат доказывает его правдивость».

«По крайней мере, в большинстве случаев, — продолжил барон, — когда у нас была возможность услышать подтверждение этих случаев. Я помню один в частности. Вы можете припомнить, лейтенант, что, когда вы впервые вошли, я имел честь сказать вам, что вы для меня не совсем чужой».

«Безусловно, барон; и я уже давно хотел попросить объяснения этих слов».

«Мы часто слышали ваше имя, упоминаемое вашим близким другом — тем, кто никогда не мог произнести его без волнения».

«Ах! — воскликнул Эдвард, который теперь ясно видел, почему имя барона показалось знакомым и ему; — ах! вы говорите о моем друге Халлберге; истинно вы говорите, мы были действительно дороги друг другу».

«Были!» — эхом отозвался барон дрогнувшим голосом, заметив внезапную перемену в голосе и лице Эдварда; «неужели цветущий, энергичный юноша...»

«Мертв!» — воскликнул Эдвард; и барон глубоко пожалел, что затронул столь нежную струну, увидев, как глаза молодого офицера наполнились слезами, а темная тень легла на его оживленные черты.

«Простите меня, — продолжил он, наклонившись вперед и пожимая руку своего спутника, — я скорблю, что необдуманное слово пробудило такую глубокую печаль. Я не имел представления о его смерти; мы все любили этого красивого молодого человека, и благодаря его описанию вас мы уже были очень заинтересованы в вас, прежде чем когда-либо видели вас».

Разговор теперь полностью переключился на Халлберга. Эдвард рассказал подробности его смерти. Каждый из присутствующих нашел что сказать в его похвалу; и хотя это внезапное упоминание о его самом дорогом друге взволновало Эдварда в немалой степени, все же для него было утешением слушать дань уважения, которую эти достойные люди отдавали памяти Фердинанда, и видеть, насколько искренним было их сожаление при известии о его ранней смерти. Время быстро пролетело за интересной беседой, и вся компания была удивлена, услышав, как пробило десять часов; необычно поздний час для этой тихой, размеренной семьи. Капеллан прочитал молитвы, к которым Эдвард благоговейно присоединился, а затем он поцеловал руку матроны и почувствовал себя почти как в доме своего отца. Барон предложил проводить гостя в его комнату, и слуга шел впереди них со свечами. Путь вел мимо лестницы, а затем в одну сторону в длинную галерею, которая сообщалась с другим крылом замка.

Высокие сводчатые потолки, причудливая резьба на тяжелых дверных проемах, стрельчатые готические окна, сквозь многие разбитые стекла которых свистел резкий ночной ветер, доказали Эдварду, что он находится в старой части замка и что знаменитая комната должна быть недалеко.

«Было бы невозможно мне расположиться там? — начал он довольно робко. — Я бы хотел этого больше всего на свете».

«Действительно! — спросил барон, довольно удивленный. — Вас не испугали наши истории о привидениях?»

«Напротив, — был ответ, — они вызвали самое искреннее желание...»

«Тогда, если это так, — сказал барон, — мы вернемся. Комната была уже приготовлена для вас, будучи самой удобной и лучшей во всем крыле; только я подумал, после нашего разговора...»

«О, конечно, нет, — воскликнул Эдвард, — я мог только мечтать о таких снах».

Во время этой беседы они подошли к двери знаменитой комнаты. Они вошли. Они оказались в высоком и просторном помещении, таком большом, что две свечи, которые нес слуга, лишь проливали на него мерцающий полусвет, не проникавший в самый дальний угол. Высокая кровать с балдахином, занавешенная дорогим, но старомодным дамастом темно-зеленого цвета, на которой лежали пышные подушки ослепительной белизны, перевязанные зелеными бантами, и шелковое покрывало того же цвета, выглядели очень заманчиво для усталого путника. Диван и стулья с выцветшей вышивкой, резной дубовый комод и стол, зеркало в тяжелой раме, молитвенник и распятие над ним составляли обстановку комнаты, где прежде всего преобладали чистота и комфорт, а на туалетном столике было разложено немало серебряной посуды.

Эдвард огляделся. «Прекрасная комната! — сказал он. — Ответьте мне на один вопрос, барон, если позволите. Он когда-нибудь спал здесь?»

«Безусловно, — ответил Фриденберг; — это была его обычная комната, когда он был здесь, и в этой кровати ему приснился самый любопытный сон, который, как он нас уверял, произвел на него огромное впечатление».

«И что это было?» — с нетерпением спросил Эдвард.

«Он никогда не рассказывал нам, ибо, как вы хорошо знаете, он был сдержан по натуре; но мы поняли из некоторых слов, которые он обронил, что ему была предсказана ранняя и внезапная смерть. Увы! ваш рассказ подтвердил правдивость этого предсказания».

«Удивительно! У него всегда было подобное предчувствие, и не раз он огорчал меня, намекая на него, — сказал Эдвард; — однако это никогда не делало его мрачным или недовольным. Он шел своим путем твердо и спокойно и с радостью, я почти сказал бы, ожидал другой жизни».

«Он был выдающимся человеком, — ответил барон, — чья память всегда будет нам дорога. Но теперь я больше не буду вас задерживать. Спокойной ночи. Вот звонок, — он показал ему шнур между занавесками; — а ваш слуга спит в соседней комнате».

«О, вы слишком заботитесь обо мне, — сказал Эдвард, улыбаясь; — я привык спать один».

«И все же, — ответил барон, — следует принять все меры предосторожности. А теперь, еще раз, спокойной ночи».

Он пожал ему руку и, сопровождаемый слугой, вышел из комнаты.

Таким образом, Эдвард оказался один в большой, таинственной на вид комнате с привидениями, где так часто отдыхал его покойный друг — где и он сам должен был увидеть видение. Благоговейный трепет, который внушало само место, в сочетании с печальным и в то же время нежным воспоминанием о покойном Фердинанде, вызвали состояние душевного возбуждения, которое не способствовало ночному отдыху. Он уже разделся с помощью своего слуги (которого затем отпустил) и некоторое время лежал в постели, погасив свечи. Сон не шел к его векам; и вновь возникла мысль, которая так часто беспокоила его: почему он никогда не получал обещанного знака от Фердинанда, находится ли дух его друга среди блаженных — проистекало ли его молчание (так сказать) из нежелания или неспособности общаться с живыми. Смешанный поток размышлений волновал его ум: мозг его разгорячился; пульс бился все быстрее и быстрее. Замковые часы пробили одиннадцать — половину двенадцатого. Он считал удары; и в этот момент луна поднялась над темным краем скал, окружавших замок, и пролила свой полный свет в комнату Эдварда. Каждый предмет выделялся на фоне темноты. Эдвард смотрел, думал и размышлял. Ему показалось, что что-то шевельнулось в самом дальнем углу комнаты. Движение было очевидным — оно приняло форму — форму человека, которая, казалось, приближалась или, скорее, плыла вперед. Здесь Эдвард потерял всякое ощущение окружающих предметов и обнаружил, что снова сидит у подножия памятника, в саду академии, где он заключил союз со своим другом. Как и прежде, луна струилась сквозь темные ветви елей и проливала свой холодный, бледный свет на холодный, белый мрамор памятника. Затем плывущая форма, появившаяся в комнате замка, стала яснее, существеннее, более земной; она вышла из-за надгробия и встала в полном лунном свете. Это был Фердинанд в мундире своего полка, серьезный и бледный, но с доброй улыбкой на лице.

«Фердинанд, Фердинанд!» — воскликнул Эдвард, охваченный радостью и удивлением, и он попытался обнять любимый образ, но тот с меланхоличным видом отстранил его.

«Ах! ты мертв, — продолжал говорящий; — и почему же тогда я вижу тебя таким, каким ты был при жизни?»

«Эдвард, — ответил призрак голосом, который звучал так, словно доносился издалека, — я мертв, но мой дух не знает покоя».

«Ты не среди блаженных?» — вскричал Эдвард голосом, полным ужаса.

«Бог милостив, — ответил он; — но мы — слабые и грешные существа; не спрашивай больше, но молись за меня».

«Всем сердцем, — воскликнул Эдвард с мукой в голосе, глядя с любовью на знакомые черты; — но говори, что я могу сделать для тебя?»

«Нечестивая связь все еще привязывает меня к земле. Я согрешил. Я был сражен посреди своих греховных замыслов. Это кольцо жжет». Он снял маленькое золотое кольцо со своей левой руки. «Только когда каждый знак этого нечестивого договора будет уничтожен, и когда я верну кольцо, которое обменял на это, только тогда мой дух сможет обрести покой. О, Эдвард, дорогой Эдвард, верни мне мое кольцо!»

«С радостью — но где, где мне искать его?»

«Эмили Варнье сама отдаст его тебе; наша помолвка противоречила святым обязанностям, прежним обязательствам, более ранним обетам. Бог отказал в своем благословении греховному замыслу, и мой путь был прерван ужасным образом. Молись за меня, Эдвард, и принеси обратно кольцо, мое кольцо», — продолжал голос в скорбном тоне мольбы.

Затем черты покойного печально, но нежно улыбнулись; затем все, казалось, снова поплыло перед глазами Эдварда — образ растворился в тумане, памятник, еловая роща, лунный свет исчезли: последовала долгая, мрачная, бездыханная пауза. Эдвард лежал, полусонный, полуонемевший, в смятении; части сна возвращались к нему — некоторые образы, некоторые звуки — прежде всего, просьба о возвращении кольца. Но неописуемая сила сковала его конечности, закрыла веки и лишила голоса; оставалось лишь ментальное сознание, но его разум был во власти ужаса.

Наконец эти болезненные ощущения утихли — его нервы стали крепче, дыхание стало свободнее, приятная истома разлилась по конечностям, и он погрузился в спокойный сон. Когда он проснулся, был уже ясный день; его сон под конец ночи был спокойным и освежающим. Он чувствовал себя сильным и здоровым, но как только вернулось воспоминание о его сне, глубокая меланхолия овладела им, и он почувствовал на своих ресницах следы слез, которые исторгло из него горе. Но что это было за видение? Простой сон, порожденный вечерним разговором и его привязанностью к памяти Халлберга, или это было, наконец, исполнение договора?

Там, из того темного угла, поднялся образ и двинулся к нему. Но не могло ли это быть каким-то эффектом света и тени, созданным лунными лучами и темными ветвями большого дерева рядом с окном, когда они колыхались от сильного ветра? Возможно, он видел это, а затем уснул, и все вместе сплелось в сон. Но имя Эмили Варнье! Эдвард не помнил, чтобы когда-либо слышал его; конечно, оно никогда не упоминалось в письмах Фердинанда. Могло ли это быть имя его возлюбленной, объекта той пылкой и несчастной страсти? Могло ли видение быть правдой? Он размышлял, погруженный в свои мысли, когда в дверь постучали, и вошел слуга. Эдвард поспешно встал и выпрыгнул из постели. В этот момент он услышал, как что-то упало со звоном; слуга наклонился и поднял золотое кольцо, простое золотое, как обручальное. Эдвард содрогнулся; он выхватил его из рук слуги, и краска сошла с его щек, когда он прочитал два слова «Эмили Варнье», выгравированные внутри ободка. Он стоял там, как громом пораженный, бледный как труп, с доказательством в руке, что он не просто видел сон, а действительно говорил с духом своего друга. Слуга дома вошел, чтобы спросить, желает ли лейтенант завтракать в своей комнате или внизу с семьей. Эдвард охотно остался бы один со своими мыслями, которые тяжело давили на него, но тайный страх, что его отсутствие будет замечено и сочтено доказательством страха после всего, что было сказано на тему комнаты с привидениями, заставил его принять последнее предложение. Он поспешно оделся и тщательно причесался, но бледность лица и следы слез в глазах невозможно было скрыть, и он вошел в салон, где семья уже собралась за завтраком вместе с капелланом и доктором.

Барон поднялся, чтобы поприветствовать его; одного взгляда на лицо молодого офицера было достаточно; он молча пожал ему руку и проводил на место рядом с баронессой. Теперь началась оживленная дискуссия о погоде, которая полностью изменилась; за ночь поднялся сильный южный ветер, так что теперь началась оттепель. Весь снег растаял — потоки снова текли, а дороги стали непроходимыми.

«Как вы вообще можете добраться до Блюменберга сегодня?» — спросил барон своего гостя.

«Это будет почти невозможно, — сказал доктор. — Я только что приехал от пациента из соседней деревни, и я почти час проделывал в карете то же расстояние, которое обычно преодолевается пешком за четверть часа».

Эдвард этим утром не думал о стрелковом турнире. Теперь, когда он вспомнил о нем, он почти не жалел, что его задержали вдали от сцены шумного веселья, которое, будучи далеко не желательным, казалось ему сейчас совершенно неприятным в его нынешнем настроении. И все же его беспокоила мысль о том, что он слишком долго злоупотребляет гостеприимством своих новых друзей; и он сказал в нерешительной манере:

«Да! но я должен попробовать, как далеко...»

«Этого вы не сделаете, — прервал барон. — Дорога всегда плохая, а в оттепель она действительно опасна. Моя совесть не позволит мне позволить вам рисковать. Оставайтесь с нами; у нас нет для вас стрелкового турнира или бала, но...»

«Я, конечно, не буду жалеть ни о том, ни о другом», — воскликнул Эдвард с жаром.

«Ну что ж, оставайтесь с нами, лейтенант, — сказала матрона, положив руку ему на плечо с добрым, материнским жестом. — Вы сердечно желанны; и чем дольше вы останетесь с нами, тем больше мы будем рады».

Юноша поклонился, поднес руку дамы к губам и сказал:

«Если вы позволите — если вы уверены, что я не вторгаюсь — я приму ваше любезное предложение с радостью. Я никогда не забочусь о балах, в любое время, а сегодня в особенности...» — он осекся, а затем добавил: — «В такую плохую погоду, как эта, небольшое развлечение...»

«Было бы дорого куплено, — вмешался барон. — Полно, я в восторге, что вы останетесь с нами».

Он тепло пожал Эдварду руку.

«Вы знаете, что вы среди старых друзей».

«И, кроме того, — сказал доктор с бескорыстной заботой, — было бы неосмотрительно, ибо господин де Венслебен выглядит не очень хорошо. У вас была хорошая ночь, сэр?»

«Очень хорошая», — ответил Эдвард.

«Без особых сновидений?» — продолжал другой, настойчиво.

«Сновидений! о, ничего удивительного», — ответил офицер.

«Гм! — сказал доктор, многозначительно покачав головой. — Никто еще...»

«Если бы я рассказал свой сон, — ответил Эдвард, — вы бы поняли его не больше, чем я. Спутанные образы...»

Баронесса, которая видела нежелание юноши распространяться на эту тему, здесь заметила:

«Что некоторые из видений не имели большого значения — по крайней мере те, которые она слышала в рассказах».

Капеллан перевел разговор с самих снов на их происхождение, по поводу чего он и доктор не могли прийти к согласию, и Эдвард с его видениями были наконец оставлены в покое. Но когда все разошлись, каждый к своим повседневным делам, Эдвард последовал за бароном в его библиотеку.

«Я ответил таким образом, — сказал он, — чтобы отделаться от доктора и его расспросов. Вам я признаюсь в правде. Ваша комната оказала на меня свое таинственное влияние».

«Действительно!» — с жаром сказал барон.

«Я видел и говорил с моим Фердинандом впервые после его смерти. Я доверюсь вашей доброте — вашему сочувствию — не требовать от меня описания этого волнующего видения. Но у меня есть вопрос к вам».

«На который я отвечу со всей откровенностью, если это будет возможно».

«Знаете ли вы имя Эмили Варнье?»

«Варнье! — конечно, нет».

«Нет ли в этих краях никого, кто носит это имя?»

«Никого; оно звучит как иностранное имя».

«В кровати, в которой я спал, я нашел это кольцо, — сказал Эдвард, доставая его; — и призрак моего друга произнес это имя».

«Удивительно! Как я и говорю, я не знаю никого с таким именем — это первый раз, когда я слышу это имя. Но для меня совершенно необъяснимо, как кольцо могло попасть в ту кровать. Вы видите, господин фон Венслебен, то, что я сказал вам, — правда. С этой комнатой что-то очень странное; в тот момент, когда вы вошли, я увидел, что заклятие подействовало и на вас, но я не хотел предвосхищать или принуждать вас к откровенности».

«Я почувствовал деликатность, как чувствую сейчас доброту ваших намерений. Только те, кто так же печален, как я, могут понять цену нежности и сочувствия».

Эдвард оставался в этот день и следующий в замке и чувствовал себя как дома среди его достойных обитателей. Он дважды спал в комнате с привидениями. Он уезжал и часто возвращался; его всегда встречали радушно и всегда селили в одних и тех же апартаментах. Но, несмотря на все это, у него не было никакой зацепки, у него не было средств приподнять завесу тайны, которая висела вокруг судьбы Фердинанда Халлберга и Эмили Варнье.

ЧАСТЬ II. — ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Прошло несколько недель. Эдвард не жалел сил, чтобы обнаружить хоть какой-то след упомянутой леди, но все было тщетно. Никто в округе не знал эту семью; и он уже решил, как только начнется весна, попросить отпуск и отправиться в путешествие по стране, где Фердинанд завел свою несчастную привязанность, когда произошло обстоятельство, странным образом совпавшее с его желаниями. Его командир дал ему поручение закупить лошадей, что, к его великому утешению, привело его именно в ту часть страны, где был расквартирован Фердинанд. Это был рыночный город некоторого значения. Он должен был оставаться там некоторое время, что идеально соответствовало его планам; и он использовал каждый свободный час, чтобы завести знакомства с офицерами, навести справки о связях и знакомых Фердинанда, по возможности проследить таинственное имя и таким образом выполнить священный долг. Ибо ему казалось священным долгом выполнить поручение своего покойного друга — завладеть кольцом и стать средством, как он надеялся, принесения покоя мятежному духу Фердинанда.

Уже вечером второго дня он сидел в кофейне с горожанами и офицерами разных полков. Недавно прибывший корнет спрашивал у пехотного офицера, одного из сослуживцев Халлберга, приятная ли здесь местность. «Ибо, — сказал он, — я приехал из очаровательных мест».

«Хвастаться особо нечем, — ответил капитан. — Здесь нет хорошего товарищества, нет гармонии между людьми».

«Я скажу вам, почему это так, — воскликнул оживленный лейтенант; — это потому, что нет дома как точки воссоединения, где можно быть уверенным, что найдешь и заведешь знакомства, и развлечешься, и где каждый человек определяет свои собственные достоинства по эффекту, который они производят на общество в целом».

«Да, у нас не было ничего подобного с тех пор, как Варнье покинули нас», — сказал капитан.

«Варнье! — воскликнул Эдвард с нетерпением, которое он едва мог скрыть. — Имя звучит по-иностранному».

«Они не были немцами — они были эмигрантами из Нидерландов, которые покинули свою страну из-за политических волнений», — ответил капитан.

«Ах, это был очаровательный дом, — воскликнул лейтенант, — образованность, утонченность, достаточный достаток, весь стиль заведения свободен от хвастовства, но очень комфортабелен; и Эмили — Эмили была душой всего дома».

«Эмили Варнье!» — эхом отозвался Эдвард, в то время как его сердце билось быстро и громко.

«Да, да! это было имя самой красивой, самой грациозной, самой милой девушки в мире», — сказал лейтенант.

«Вы кажетесь очарованным прекрасной Эмили», — заметил корнет.

«Думаю, вы были бы тоже, если бы знали ее; — возразил лейтенант; — она была жемчужиной всего общества. С тех пор как она уехала, нет сил терпеть их глупые балы и собрания».

«Но вы не должны забывать, — снова возобновил капитан, — когда вы приписываете все прелестям прекрасной девушки, что не только она, но и вся семья исчезла, и мы потеряли тот дом, который составлял, как вы говорите, столь очаровательную точку воссоединения в наших окрестностях».

«Да, да; именно так, — сказал старый джентльмен, гражданское лицо, который до сих пор молчал; — дом Варнье — большая потеря для страны, где такие потери не так легко восполнить, как в большом городе. Сначала умер отец, потом пришел кузен и увез дочь».

«И этот кузен женился на молодой леди?» — спросил Эдвард тоном, дрожащим от волнения.

«Безусловно, — ответил старый джентльмен; — это была очень большая партия для нее; он купил здесь земли на полмиллиона».

«И он был приятным, красивым мужчиной, мы все должны признать», — заметил капитан.

«Но она никогда бы не вышла за него замуж, — воскликнул лейтенант, — если бы бедный Халлберг не умер».

Эдвард затаил дыхание, но не произнес ни слова.

«Она была бы вынуждена сделать это в любом случае, — сказал старик; — отец предназначал их друг для друга с младенчества, и люди говорят, что он заставил свою дочь дать обет, когда лежал на смертном одре».

«Это звучит ужасно, — сказал Эдвард; — и не говорит в пользу добрых чувств кузена».

«Она не могла бы исполнить желание своего отца, — вмешался лейтенант; — ее сердце было привязано к Халлбергу, а Халлберга — к ней. Мало кто, возможно, знал об этом, ибо влюбленные были благоразумны и осторожны; я, однако, знал все».

«И почему ей не позволили следовать склонности своего сердца?» — спросил Эдвард.

«Потому что ее отец обещал ее, — ответил капитан: — вы использовали только что слово «ужасно»; это подходящее выражение, согласно моей версии дела. По-видимому, одна из ветвей дома Варнье совершила акт несправедливости по отношению к другой, и отец Эмили считал делом совести искупить его. Только через брак своей дочери с членом обиженной ветви этот акт мог быть стерт и возмещен, и поэтому он сильно настаивал на этом деле».