«Взгляды на три побережья»

Для меня в задержке цветка было полупредзнаменование. Норвегия также показала мне только половину своей красоты; я уезжала тоскующая и неудовлетворенная. «Вы должны завести еще одну Викторию следующим летом», — сказала я причудливому старому профессору, когда прощалась с ним; и когда Катрина быстро сбежала с палубы парохода, чтобы я не увидела слез в ее глазах, прощаясь со мной, я сказала также ей: «Следующим летом, Катрина. Изучай сагу о Фритьофе и прочитай мне остальное следующим летом».

Надеюсь, она не будет изучать ее настолько хорошо, чтобы слишком сильно улучшить свои переводы. Может ли какой-нибудь хороший английский быть лучше, чем этот?

ФРИТЬОФ И ИНГЕБОРГ.

Два дерева росли смело и тихо: никогда прежде север не видел таких красавцев; они росли красиво в саду.

Одно росло с силой дуба; и ствол был как рукоять копья, но крона дрожала на ветру, как верхушка на шлеме.

Но другое росло как роза — как роза, когда зима только уходит; но весна, которая стоит в ее бутонах, еще по-детски улыбается во сне.

Буря обойдет весь мир. В борьбе с бурей дуб устоит: солнце весной будет сиять на небесах. Тогда роза открывает свои спелые губы.

Так они росли в радости и игре; и Фритьоф был молодым дубом, а розу в зеленой долине звали Ингеборг Прекрасная.

Если бы вы увидели их двоих при дневном свете, вы бы подумали о жилище Фрейи, где много маленьких пар качаются с желтыми волосами и крыльями, как розы.

Но если бы вы увидели их при лунном свете, легко танцующих вокруг, вы бы подумали, что видите пару лесных царей, танцующих среди венков долины. Как он был рад —

«Это самые лучшие стихи, я думаю».

— как он был рад, как дорого ему было, когда он смог написать первую букву ее имени, а впоследствии узнать свою Ингеборг, которая была для Фритьофа больше, чем королевская честь.

Как мило, когда с маленьким парусом, когда они плыли по поверхности воды, как счастливо она хлопает своими маленькими белыми ручками, когда он поворачивает руль.

Как высоко он висел на вершине дерева, до птичьего гнезда, он добрался; конечно, это было не орлиное гнездо, когда она стояла, указывая внизу.

Вы не могли бы найти реку, как бы трудно ни было, чтобы он не мог перенести ее через нее. Это так красиво, когда волны ревут, быть крепко прижатой в маленьких белых руках.

Первый цветок, выросший весной, первую клубнику, которая краснеет, первый стебель, который золотисто склонился вниз, он счастливо принес своей Ингеборг.

Но дни детства быстро уходят. Там стоит юноша; и через некоторое время надежда, храбрость и огонь стоят на его лице. Там стоит дева с набухающей грудью.

Очень часто Фритьоф ходил на охоту. Такая охота напугала бы многих; без копья и меча храбрец добывал медведя: они сражались грудь с грудью; и после славы, в ужасном состоянии, охотник шел домой с тем, что добыл.

Какая девушка не хотела бы взять это?

«Когда он сражался таким образом, понимаете, без всякого меча или чего-то еще».

Тогда дорога женщинам ярость мужчины. Сила стоит красоты, и они будут хорошо подходить друг другу, так же хорошо, как шлем подходит к мозгу героя.

Но если он зимним вечером, со своей яростной душой, при свете огня читал о светлой Вальхалле, песню, песню богов —

«Хорошо, это мужчины; а что женщины?»

«Богини?»

«Ну, вот оно».

— песню о радости богов и богинь, он думал: «Желты волосы Фрейи. Моя Ингеборг —

«Как называется большое поле, когда оно все перезрело?»

«Желтое?»

«Нет», — покачивание головой.

— похожа на поля, когда летний ветер легко колышет золотую сеть вокруг всех пучков цветов.

Грудь Идунн богата, и красиво она волнуется под зеленым атласом. Я знаю двойную атласную волну там, где светлые альвы прятали себя.

И глаза Фригг синие, как небесное целое; все же я часто смотрел на два глаза под небесным сводом: против них весенний день кажется темным.

Как может быть, что они хвалят белые щеки Герд и новопришедший снег в луче северного света?

Я смотрел на щеки, луч снежной горы не так красив в утренней заре.

Я знаю сердце такое же мягкое, как у Нанны, если о нем не так много говорят.

Хорошо восхваляемый скальдами ты, счастливый Бальдр Нанны!

О, если бы я, как ты, мог умереть, тоскуя по мягкой и честной деве, подобной твоей Нанне. Я бы с радостью пошел вниз в темное королевство Хель.

Но королевская дочь сидела и пела героическую песню, и вплетала с радостью в ткань все, что совершил герой: синее море, зеленую долину и скалистые ущелья.

Там выросли в белоснежной шерсти сияющие щиты —

«Разве нет слова, которое вы говорите: пряденый?»

— пряденое золото; красные, как молния, летели копья войны, и жесткими из серебра были все доспехи.

Но так как она быстро ткет и красиво, она придает героям форму Фритьофа, и по мере того, как она продвигается дальше в ткань, она краснеет, но все же видит их с радостью.

Но Фритьоф вырезал в долине и поле много «И» и «Ф» в коре —

«Он вырезал повсюду. Куда бы он ни приходил, он вырезал их двоих».

— деревьев. Эти руны исцелены счастьем и радостью, точно так же, как молодые сердца вместе.

Когда дневной свет стоит в своем изумрудном —

Здесь у нас была долгая остановка, Катрина настаивала на том, чтобы говорить «смарагд», и заявляла, что это английское слово; она видела его часто, и «его нельзя произнести иначе»; она видела его в «Леди Монтегю в Турции» — «у нее были груды смарагдов и всяких таких вещей». Ее раскаяние, когда она обнаружила свою ошибку, было неподражаемо.

Она читала этот отчет о «Леди Монтегю в Турции» в своих «Ста уроках» в школе так много раз, что знала его наизусть, что и доказала длинными цитатами.

— и король света с золотыми волосами, и люди заняты странствиями, тогда они думали только друг о друге.

Когда ночь стоит в своем изумрудном, и мать сна с темными волосами, и все молчат, и звезды странствуют, тогда они только мечтают друг о друге.

Ты, Земля, что обновляешь себя [или получаешь новую] каждую весну и вплетаешь цветы в свои волосы, самые красивые из них, дай мне дружески, для венка, чтобы наградить Фритьофа.

Ты, Океан, что в своей темной комнате имеешь жемчуг тысячами, дай мне лучший, самый красивый, и к самой красивой шее я привяжу их.

Ты, пуговица на королевском троне Одина, ты, Мировое Око, Золотое Солнце, если бы ты было моим, твой сияющий круг я бы отдала Фритьофу как щит.

Ты, фонарь в Доме Всеотца, луна с бледным факелом, если бы ты была моей, я бы отдала ее как изумруд для моей прекрасной служанки.

Тогда Хильдинг сказал: «Приемный сын,

Твоя любовь не принесла бы тебе никакой пользы.

Разные доли раздает Норна.

Эта дева — дочь короля Беле.

Самому Одину в Звездном месте

Восходит ее род.

Ты, сын крестьянина Торстейна,

Должен уступить, потому что подобное процветает лучше всего с подобным».

«Он должен уйти, потому что он был беден, понимаете».

Но Фритьоф улыбнулся: «Очень легко

Моя рука выиграет мне королевскую гонку.

Король леса падет,

Король леса падет, несмотря на когти и вой;

Его род я наследую вместе со Шкурой».

Свободнорожденный человек не сдвинется,

Потому что мир принадлежит свободным.

Легко, мужество может примирить судьбу,

И Надежда несет королевскую корону.

Самая благородная — вся Сила. Потому что Тор —

«Он был отцом всех тех других богов, понимаете».

Предок живет в Трудванге,

Он взвешивает не бремя, а достоинство;

«Смотрите теперь, все это странные слова».

Могучий сват — также Меч.

Я буду сражаться за свою молодую невесту.

Если бы так было, с Богом Грома;

Расти в безопасности, расти счастливой, моя белая лилия,

Наш завет крепок, как воля Норны».

Это ее перевод последних строф рассказа о браке Ингеборг и Фритьофа:

Входит Ингеборг в горностаевой накидке и ярких драгоценностях, сопровождаемая толпой служанок, как звезды с луной. Со слезами на прекрасных глазах она падает к сердцу брата; но он ведет дорогую сестру к благородной груди Фритьофа; и над алтарем Бога она протянула свою руку другу детства, возлюбленному своего сердца.

За несколько дней до того, как я покинула Кристианию, Катрина однажды вечером застенчиво подошла к моему столу и бросила на него бумагу, сказав:

«Вот еще одна. Эта для вас».

Взглянув на нее, я обнаружила, что она содержит четыре строфы норвежских стихов, в которых мое имя встречается часто. Никакие уговоры, которые я могла применить к ней, не могли заставить ее перевести их. Она только смеялась, говорила, что не может, и что кто-то из моих норвежских друзей должен прочитать их мне. Она прочитала их вслух на норвежском, и моему невежественному уху строки показались ритмичными и музыкальными. Она сама была довольна ими. «Это хорошая песня, та песня», — сказала она; но перевести ее на английский для меня она не хотела. Каждый день, однако, она спрашивала, перевела ли я ее, и, обнаружив в последний день, что нет, она метнулась в свою комнату, закрыла дверь и в течение двух часов вышла, сказав: «Я сделала часть; но они скажут вам лучше, чем я».

Правда заключалась в том, что дань уважения была настолько лестной, что она предпочла, чтобы она дошла до меня из вторых рук. Она стеснялась прямо, в открытой речи, сказать все то, что ей было приятно сказать в стихах своему любящему сердцу. Три строфы я привожу в точности так, как она их написала. Остальное — секрет между Катриной и мной.

БЛАГОДАРНОСТЬ.

Долг велит мне почитать

Вас, кто со мной

Были той, кого я ставлю рядом

С моими родителями. Как освещенная солнцем картина

Для моего взора, вы стоите нарисованной.

Мои пожелания здесь переведены

С вами в Колорадо отправляются.

Счастливые дни! о, счастливые воспоминания

Будьте со мной на жизненном пути.

Позвольте мне еще через некоторое время найти или встретить

Вас энергичной. Я бы не забыла.

Бог, будь ты верным проводником

Для нее через большой океан;

Держи подальше от нее все мучения

Чтобы она счастливо могла достичь своего дома.

Примите мою благодарность и мое прощание

Как воспоминание с собой домой,

Хотя я поставлена как чужестранка

И как служанка для вас,

Лучшую награду небес я вымаливаю

За все, что вы сделали для меня.

Удачи и чести

Быть с вами до самой смерти.

Последний стих, кажется мне, звучит гораздо лучше на норвежском, чем на английском, и не уместнее ли закончить «Сагу о Катрине» несколькими ее словами на ее родном языке?

«Modtag Takken og Farvellet

Som Erindring med dem hjem,

Sjönt som Fremmed jeg er stillet

Og som Tjener kun for dem.

Himlen's rige Lön nedbeder

Jeg for Lidet og for Stort,

Mrs. Jackson, Held og Hæder

Fölge dem til Döden's Port».

ЭНЦИКЛИКИ ПУТЕШЕСТВЕННИКА.

I.

Дорогие люди, — нас прекрасно проводили из Кристиании. Владелец «Скандинавии» прислал узнать, не окажем ли мы ему честь доехать до парохода в его личном экипаже. Катрина передала это сообщение с ликующими глазами. «Видите, — сказала она, — ему нравится показывать, что он не каждый день получает таких людей в доме». Мы отправили ответ, что сочтем для себя большой честью; и поэтому, когда мы спустились вниз, там стоял прекрасный открытый ландо с букетами, лежащими на сиденьях, и кучер в ливрее; и сам владелец в дверях, и жена владельца, которая прислала нам букеты, сказала Катрина, выглядывая из-за занавесок. Когда она увидела, что Катрина указывает на нее, она отдернула занавески и появилась во весь рост, улыбаясь и маша рукой; мы подняли наши букеты, помахали ими ей и улыбнулись в знак благодарности. Катрина вскочила с моим плащом на руке на место кучера. «Думаю, я тоже поеду, — воскликнула она, — я увижу, что вы все в безопасности»; и так мы поехали, с таким количеством улыбок, поклонов и «прощаний», как будто мы были кузинами и тетями всех в «Скандинавии». Как же нам не хотелось покидать наши большие угловые комнаты с пятью окнами, пятое окно из которых было через угол, который не является прямоугольным, а как огромное эркерное окно! Это использование угла — очень заметная черта на улицах Кристиании. В большей части лучших домов угол срезан таким образом; дверь в комнату находится через противоположный угол (также срезанный), что делает комнату шестигранной. Улучшение уличных фасадов красивых кварталов зданий, сделанное этой формой вместо обычного прямоугольного угла, больше, чем можно было бы предположить, и комнаты, сделанные таким образом, восхитительно светлые, воздушные и необычные.

Мне не очень хотелось плыть на пароходе под названием «Бальдр» — в Норвегии становишься суеверным, — но думаю, у нас было достаточно цветов на борту, чтобы спасти нас, если бы сам Локи пожелал нам зла. Ничто во всей Норвегии не поражает больше, чем любовь норвежцев к цветам. Не будет преувеличением сказать, что не увидишь дома без цветов в окне. В лучших домах каждое окно на фасаде, даже до маленького четырехстворчатого окна на фронтоне, имеет свой ряд цветочных горшков; и даже в самых бедных лачугах будет хотя бы одно окно, наполненное цветами. Эта всеобщая любовь и выращивание цветов делает для норвежца самой естественной вещью в мире, когда он путешествует, везти с собой что-то в виде растения. Он либо везет его домой, либо несет в подарок кому-то, кого собирается навестить. Я еще не была на пароходе, где не видела бы по крайней мере дюжины горшечных растений того или иного вида, которые бережно несли в руках мужчины или женщины; а что касается букетов, то они почти так же обычны, как шляпы и чепцы. Из горшечных растений пять из семи будут зелеными миртами, обычно с узким листом. На это есть причина — норвежская невеста из высшего класса всегда носит венок из зеленого мирта, а ее белая фата украшена маленькими узелками из него сверху донизу. Венок спереди сделан примерно по форме высоких позолоченных корон, которые носят крестьянские невесты; но сзади это просто узкий венок, удерживающий фату. После того как я узнала об этом, я с большим интересом смотрела на горшки с миртом, которые встречала повсюду, путешествуя с места на место; и я заметила после этого то, чего раньше не замечала, что в каждом доме было по крайней мере одно горшечное растение мирта в окнах.

В наших букетах была дюжина разных сортов гвоздик. Первое, что я увидела, когда мы отчалили от пристани, была бедно одетая маленькая девочка с большим букетом исключительно из гвоздик, в котором их должно было быть гораздо больше. Через несколько минут женщина, еще более оборванная, чем маленькая девочка, спустилась в каюту с большим деревянным ящиком того типа, в котором норвежские женщины носят все, от картошки до своих церковных нарядов: это овальный ящик с маленьким выступом на каждом конце, как беличья клетка; крышка, у которой есть отверстие посередине, плотно прилегает вокруг этих выступов, так что ящик безопасно поднимается за эту ручку; и, как я уже сказала, все, что норвежская женщина хочет нести, она кладет в свой тине (произносится «тинер»). Некоторые из них раскрашены в яркие цвета; другие оставлены простыми. Поставив ящик, она открыла его и принялась сбрызгивать водой один из самых красивых венков, которые я когда-либо видела, — белые лилии, розы и зеленый мирт. Думаю, он был со свадьбы; но так как она не знала английского, а я норвежского, я не могла узнать. Две ночи и день она собиралась нести его, однако, и она сбрызгивала его несколько раз в день. Час спустя, когда я спустилась в каюту, там был ряд букетов, заполняющих стол под зеркалом; пять горшков с цветами стояли на полу, и в нескольких каютах, двери которых были открыты, я видела еще больше как букетов, так и растений. Это лишь обычная иллюстрация всеобщего обычая. Он прекрасен и полностью соответствует ласковой простоте норвежского характера.

Кристиания выглядела прекрасно, когда мы отплывали. Она лежит в ложбине, или, вернее, на береговой кромке прекрасного амфитеатра холмов, который образует вершину Кристиания-фьорда. Фьорд — гораздо более живописное слово, чем залив; и я полагаю, когда залив уходит вглубь страны на десятки миль, проскальзывает под несколькими узкими полосками земли одну за другой, образуя озера между ними, он имеет право называться чем-то большим, чем просто залив; но я хотела бы, чтобы это было слово, которое легче произнести. Я никогда не могла сказать «фьорд», когда читала это слово в Америке; и все, что я приобрела в произношении его, приехав в Норвегию, — это стала еще более отчетливо осознавать, что я всегда произношу его неправильно. Не думаю, что Кадм когда-либо намеревался, чтобы «j» было «y», или чтобы кого-то призывали произносить «f» перед ним.

Кристиания-фьорд не имеет ничего величественного, как более дикие фьорды на западном побережье Норвегии. Он улыбающийся и любезный, с красиво округлыми и переплетающимися холмами — интервалами сосновых лесов, с зелеными лугами и полями, хорошенькими деревнями и деревушками, фермерскими домами и загородными усадьбами, и бесчисленными островами, которые постоянно обманывают глаз, кажусь самими берегом. Мы покинули Кристианию в два часа; в этот час свет в летний день в Норвегии — как полдень в других частях света — на самом деле, это полдень до четырех часов дня, а затем это день до десяти, а затем хороший, длинный, очень светлый сумеречный период, чтобы лечь спать в одиннадцать или двенадцать, и если вы хотите встать снова в три часа утра, вы можете проснуться без всяких проблем, потому что это белый день: все это забавно один или два раза, или, может быть, десять раз, но не очень долго.

Только к четырем или пяти часам мы начали видеть всю красоту фьорда; тогда солнце ушло достаточно далеко, чтобы отбросить тень — смягчить все лесные вершины на западной стороне и отбросить тени на восточной стороне. Маленькие оазисы ярко-зеленых фермерских земель с их скоплениями домов, казалось, погружались все глубже и глубже в свои темные сосновые оправы — фьорд становился все шире и шире и был гладким, как озеро: время от времени мы подъезжали к маленькой деревне и наполовину останавливались — казалось, не более того — и кто-то забирался на пароход или сходил с него на маленьких лодочках-скорлупках, которые покачивались рядом. Иногда мы делали полную остановку и лежали несколько минут у пристани, загружая или разгружая мешки с зерном. Думаю, мы брали на борт столько же, сколько выгружали — как игра в мешочки с бобами между деревнями. Матросы носили их на своих спинах, одна группа стояла на своих местах, чтобы поднимать мешки на спины своих товарищей; они поднимали с охотой, а затем складывали руки и ждали, пока носильщики мешков вернутся, чтобы их снова загрузили. Если бы я могла говорить по-норвежски, я бы спросила, меняются ли эти группы людей по очереди, или одна группа всегда поднимает грузы, а другие таскают их — вероятно, последнее. Так оно и есть в жизни; но я никогда не видела более яркого примера этого, чем в картине, которую создавали эти матросы, стоя со сложенными руками, ничего не делая, ожидая, пока их товарищи вернутся снова, чтобы быть нагруженными, как вьючные животные. Это было в «Моссе», где мы видели это — красивое название для маленького городка с горсткой ярко окрашенных домов, красных, желтых и белых, расположенных на зеленых полях и в лесах. Женщины приходили на борт здесь с подносами яблок и груш на продажу — маленькие сморщенные груши, красные высоко с одной стороны, как щеки некоторых старых дев в Новой Англии. Дети приходили тоже, с вишнями, связанными в пучки примерно по десять штук в пучке; они выглядели дорогими, но стоили всего несколько сотых четверти доллара. С тех пор как я обнаружила, что крона — это всего лишь около двадцати семи центов, и что нужно сто эре, чтобы составить крону, все вещи, которые стоят всего несколько эре, кажутся мне настолько смехотворно дешевыми, что не стоит о них говорить. Эти дети с вишнями были все босиком, и они были такими застенчивыми, что все время, пока продавали свои вишни, поджимали и мяли свои маленькие коричневые пальцы ног, точно так же, как дети на оттенок менее застенчивые крутят и раскручивают свои пальцы.

Мы покинули Мосс коротким путем, не совсем по суше, но почти — через сушу. Первое, что мы осознали, — это то, что мы плывем по узкому каналу прямо через мост в город; проплывая мимо, мы могли бы добросить яблоко до окон некоторых домов; затем через несколько мгновений мы снова вышли на широкий открытый фьорд.

В шесть часов мы спустились к нашему первому датскому ужину. «Бальдер» — датское судно, им управляет датский капитан, и все на нем устроено по-датски; и это нас очень порадовало. Обычный норвежский ужин — это мешанина из невесть какого количества сортов колбас, сырой ветчины, сырого копченого лосося, сардин и всевозможных сыров. Датский ужин показался нам гораздо лучше: к нему добавлялись горячая рыба, котлеты и восхитительное датское масло. Одно из благ низменного положения Дании заключается в том, что там отличные пастбища для коров, и они производят вкуснейшее масло, которое продается по самым высоким ценам на английском и других рынках.

Когда мы поднялись после ужина, мы оказались в открытом море; на востоке и западе виднелись смутные берега — на востоке розово-серые, на западе темные от лесов. Заходящее солнце опускалось за них, и его желтый свет очерчивал верхушки каждого дерева на ясном небе. Кое-где на солнце поблескивал парус или белел на дальнем горизонте. Розовый ореол медленно разливался по всей внешней окружности воды; и пока мы смотрели на это, внезапно мы оказались вовсе не в открытом море, а снова среди островов, медленно останавливаясь между двумя полосами прекрасного берега — с одной стороны большие добротные зеленые поля, как в Америке, а с другой — низкий мыс из покрытых мхом скал. Между зелеными полями и берегом стояло несколько домов, один из которых был большим и приметным. На этом доме крупными буквами была сделана надпись; и пока я пыталась ее разобрать, вежливый норвежец у моего локтя сказал: «Фабрика макони! Мы производим здесь маконь; мы называем ее так вслед за англичанами», — и подобострастно поклонился, словно это был комплимент англичанам. Kradsuld по-норвежски означает «маконь» и, я уверена, звучит куда солиднее.

На крыше этой фабрики макони было четыре слуховых окна, чьи черепичные крыши поднимались во всю ширину до конька, что придавало крыше забавный вид, будто она уложена бантовыми складками. Хотелось бы, чтобы кто-нибудь сделал серию фотографий крыш в Норвегии и Дании. Они — самая живописная часть пейзажа, а что касается их «силуэта на фоне неба», то это сама поэзия офорта. Я думала, что видела совершенство красоты неровностей в силуэтах Эдинбурга, но эдинбургские крыши монотонны и прямы по сравнению с нагромождением углов и выступов в скандинавских фронтонах, коньках, дымоходах и чердаках. Добавьте к этой причудливой, фантастической и изменчивой форме красоту цвета и тонкую правильность мелких изгибов красной черепицы, и вы получите, так сказать, отдельный воздушный мир красоты. Пока я изучала точки, где эти слуховые окна с бантовыми складками врезаются в крышу, тот же вежливый норвежский голос сказал своему спутнику: «Я прочитал это более двадцати одного раза». Он произнес слово «read» как «read» в настоящем времени изъявительного наклонения, что сделало его наречия времени в конце фразы еще более забавными. На самом деле, одно из величайших удовольствий заграничных путешествий — это английский язык, который слышишь; и это удовольствие, за которое мы, несомненно, платим сполна, когда пытаемся говорить на любом языке, кроме своего собственного. Но трудно представить, чтобы какой-либо понятный английский француз или немец был таким забавным, каким может быть немецкий или французский английский, оставаясь при этом вполне понятным. Вежливые создания, все они, никогда не улыбаются, когда мы говорим на их языке!

Когда солнце село, розовый ореол горизонта собрался и поплыл розовыми клочьями; небо стало бледно-зеленым, как перед рассветом. Широта играет странные шутки с закатами и восходами. Норвегия, я думаю, должно быть, единственное место в мире, где их можно перепутать; но это буквально правда, что в Норвегии это было бы очень легко сделать, если бы вы случайно не знали, какой сейчас конец дня.

Когда мы спустились в свои каюты, нас ждало огорчение. На вид каюты были весьма привлекательны. Все как один мы восклицали, что никогда не видели таких прекрасных кают на норвежском пароходе. Все время, пока мы раздевались, мы с самодовольством поглядывали на два отличных красных дивана, на одном из которых нам предстояло спать. Как ни странно, никто из нас не обратил внимания на форму дивана и не подумал проверить его жесткость. Поэтому наш опыт был почти одновременным и до крайности единодушным, как мы обнаружили позже, сравнив впечатления. Первое, что мы сделали, легши на свою постель, — это скатились с нее. Затем мы встали, забрались обратно и попытались отодвинуться подальше к стене. Поскольку он был шириной всего лишь с хороший носовой платок и выпуклым посередине, это оказалось невозможным. Тогда мы встали и попытались отодвинуть его от стены. Тщетно! Он был прибит к доске и неподвижен, как дымовая труба парохода. Затем мы еще раз попытались приспособиться к нему. Вскоре мы обнаружили, что он не только узкий и округлый, но и тверже, чем можно было представить для чего-либо в виде стеганого мягкого бархата. У нас начало болеть то тут, то там; боль распространилась: болело все тело; мы не могли ни ворочаться, ни крутиться, ни повернуться на вершине этого узкого холмика. Начались мучения; за ними последовали негодование и беспокойство; морская болезнь, к тому же, на этот раз казалась пустяком. Самый неутомимый член нашей группы, будучи при этом и самым утомленным, наконец преуспел в добывании полудюжины маленьких квадратных подушек — на тон менее твердых, чем диван, подумала она, когда впервые легла на них, но задолго до утра она начала сомневаться, не были ли они еще тверже. Такая ночь долго остается в памяти; это была заключительная глава нашего опыта норвежских кроватей — подходящая кульминация, если что-то столь малое можно должным образом назвать кульминацией. Как вообще вышло, что норвежское представление о кровати оказалось столь ограниченным, я не могу себе представить. Это просто детские колыбели — не более того; такие же короткие, как и узкие, а во многих случаях настолько узкие, что в них невозможно быстро перевернуться без опасности. Я снова и снова внезапно просыпалась, обнаруживая, что вот-вот свалюсь с края. Их устройство столь же странное, как и размер. Нечто вроде переборки — маленький матрас — подкладывается под голову, приподнимая ее под углом, который отлично подходит для астматика, не способного дышать лежа, или для маленького мальчика, который любит кататься с горки в своей постели по утрам. На это кладется единственная подушка; короткая узкая простыня небрежно наброшена сверху; одеяло — так же; покрывало — так же; оно может быть прямым или гладким, а может и нет. Весь вид кровати такой, будто ее только что наспех разгладили временно, пока не найдется достаточно времени, чтобы застелить ее как следует. В полном неведении я однажды ночью, в первые дни моего путешествия по Норвегии, позвала горничную и знаками показала ей, что хотела бы, чтобы мне застелили постель, когда бедняжка уже сделала это в меру своих способностей и полностью в соответствии с обычаями своей страны.

Излишне говорить, что на следующее утро мы все встали рано; и было нечто довольно комичное в том тоне, с каким каждый с нетерпением спрашивал другого: «Ты когда-нибудь видел такие кровати?» В десять часов мы встали на якорь у маленького городка Фредерикссунн; и здесь судно простояло пять смертных часов, не делая ничего, кроме разгрузки и погрузки мешков с отрубями.

Рядом стоял другой большой пароход, занимаясь тем же самым. Это был наш первый взгляд на Данию. Она выглядела очень плоской — едва над водой, и не более того — как Голландия. Матросы, носившие мешки с отрубями, были в странных остроконечных капюшонах с длинными, похожими на хвосты частями, свисавшими сзади, что делало их похожими на эльфов — по крайней мере, в первый час; после этого они уже не казались странными. Если бы мы сошли на берег, мы могли бы увидеть королевское поместье Егерсприс, которое принадлежит королям Дании с 1300 года и имеет прекрасный парк, дом, украшенный скульптурами Видевельта — датского скульптора прошлого века, — старую гробницу, восходящую к каменному веку, и, что лучше всего, огромный старый дуб, называемый Королевским дубом, который является самым большим в Дании и насчитывает больше лет, чем кто-либо узнает, пока он не погибнет. Дерево — единственное живое существо, которое может хранить тайну своего возраста, не так ли? Никто не может сказать ничего определенного о нем с точностью до сотни или двух лет, пока дерево может держать свою крону. Окружность этого дерева, как говорят, составляет сорок два фута на высоте четырех футов от земли — довольно солидное дерево, учитывая размеры самой Дании. Теперь мы начинаем понимать, откуда старые викинги брали дуб для постройки своих кораблей. Они везли его из Дании, которая в те времена, должно быть, была огромным лесом из бука и дуба, раз их сохранилось так много до сих пор. Всего в нескольких милях от Фредерикссунна находится Хавельсе, знаменитое своими «кухонными кучами» — археологическое название кухонных отбросов, которые были зарыты сотни лет назад. Даже картофельные очистки становятся крайне важными, если хранить их достаточно долго! Они по крайней мере установят тот факт, что кто-то ел картофель в ту пору; и все вещи в этом странном мире так взаимосвязаны, что невозможно сказать, сколько может доказать или опровергнуть любой отдельный факт. Что касается меня, то меня не так интересует, что они ели в те времена, как то, что они носили — после того, что они делали в плане сражений и ухаживаний. На днях я видела в Кристиании целый поднос вещей, извлеченных из кургана, вскрытого в Норвегии прошлой весной. Там был похоронен викинг в своем корабле. Корпус был цел, и я стояла в нем; но даже старый почерневший корпус, ни весла не взволновали меня так сильно, как украшения, которые носили он и его лошади — бляхи со щитов и странные маленькие резные кусочки железа и серебра, скреплявшие упряжь; одна изысканно выполненная лошадиная голова, длиной всего около двух дюймов, которая, должно быть, была прекрасным украшением, где бы она ни находилась. Если бы там нашли рыбью кость, оставшуюся от его последнего обеда или от поминального пира, который родственники устраивали на его тризне, я бы не придала этому и половины того значения. Но вкусы различаются.

Еще один день плавания и еще одна ужасная ночь на красных бархатных выступах, и в пять утра мы прибыли в Копенгаген. В четыре часа мы думали, что уже близко — длинные полосы зеленого берега с деревьями и домами — такие плоские, что казались узкими и разворачивались, как лента, пока мы проплывали мимо; но когда мы вошли в гавань, мы увидели разницу — причалы, толпы мачт и склады, совсем как в любом другом городе, и тот же утомительный фарс с притворным досмотром багажа. Я бы больше уважала таможни и таможенников, если бы они делали то, что обещают. А так контрабанда кажется мне самым легким делом в мире, а также самым заманчивым. Я никогда не занималась контрабандой, потому что у меня никогда не было необходимых для этого средств; но я могла бы провезти контрабандой товаров на тысячи долларов, если бы они у меня были, через любую таможню, которую я когда-либо видела. Комиссионер в блестящем бобровом цилиндре стоял на берегу, чтобы встретить нас, так как нас передали с «рекомендациями» от любезных людей из отеля «Скандинавия» в Кристиании людям из отеля «Король Дании» в Копенгагене. Нет ничего удобнее в путешествии, чем когда вас ждет ваш хозяин. Разница между прибытием без предупреждения и прибытием в качестве ожидаемого клиента примерно такая же, как между прибытием в дом друга и прибытием в дом врага. У комиссионера был тот жалкий вид человека, знавшего лучшие времена, который так универсален для его класса. Можно подумать, что последнее призвание в мире, которое выбрал бы «опустившийся» джентльмен, — это показывать другим джентльменам дорогу по городам; это можно объяснить только той же болезненной тягой к соблазну, которая заставляет голодных нищих часами стоять носами к стеклам витрин кондитерских — что они все и делают, если могут! Несмотря на наши горячие «рекомендации», которые предшествовали нам от нашего последнего хозяина, владельца «Скандинавии», подходящих номеров нас не ждало. Сара Бернар была в городе, и каждый отель был переполнен людьми, приехавшими на день или два, чтобы увидеть и услышать ее. Удивительно, сколько места может занять в городе человек ее сорта; а если они добавляют, как она, аромат явной и признанной сомнительной репутации, они занимают вдвое больше места! После ее визита в Англию я удивляюсь, почему она не добавляет к своему открытому признанию пренебрежения всеми законами и моралью, которые чтут порядочные люди, «С позволения Королевы» или «Королевской семье».

Но это не рассказ о Копенгагене. Было пять часов, когда мы высадились, и до семи я уже объехала с комиссионером каждый из четырех первоклассных отелей Копенгагена в поисках солнечных номеров. Ни одного! Все четыре отеля были полностью заняты, как я уже сказала, Сарой Бернар в том или ином виде. Поэтому мы извлекли лучшее из того, что могли — позавтракали, поспали, пообедали и в два часа были готовы начать осматривать Копенгаген. Сначала мы были разочарованы, как и в Кристиании, его современным видом. Ужасно жаль, что старые города сгорают и перестраиваются, и что все города должны иметь такую монотонность повторений кварталов домов. К концу следующего столетия в мире не останется ни одного старого города. Сегодня в Копенгагене есть акры кварталов домов, которые могли бы быть построены где угодно и вписались бы куда угодно так же хорошо, как здесь. Когда присматриваешься к ним чуть внимательнее, видишь, что кое-где есть кусочки терракотовой работы во фризах, пилястрах и кронштейнах, которые не были бы сделаны нигде, кроме родины Торвальдсена. Если бы он не сделал для искусства ничего, кроме того, что наложил изысканный и грациозный отпечаток на все второстепенные архитектурные украшения своего родного города, это уже стоило бы того. В городе нет ни одного архитектурного уродства — ни одного; и многие здания имеют отличный тон спокойного, традиционного декора, который радует глаз. Особенно хорошо выполнена кирпичная кладка; эффективно используются простые вариации дизайна. Вы часто видите повторяющиеся над дверными проемами и окнами терракотовые репродукции некоторых популярных фигур Торвальдсена; и они никогда не портятся ничем фантастическим или причудливым в карнизах или лепнине над ними или вокруг них. Среди наиболее примечательных современных кварталов есть несколько, построенных для жилья бедняков. Они находятся на коротких улицах, ведущих к Водохранилищу, и поэтому хорошо продуваются воздухом. Они всего в два с половиной этажа, из бледно-желтого кирпича, аккуратно отделаны; и у каждого дома есть крошечный палисадник, полный цветов. В доме по три квартиры, в каждой по три комнаты. Вид этих рядов веселых маленьких желтых домиков с красными крышами и наполненными цветами палисадниками и окнами, где на каждой двери висят две-три вывески ремесла или мастерства, был достаточен, чтобы порадовать сердце. Арендная плата низкая, что делает квартиры доступными для кошельков бедняков. Тем не менее, в районе явно существует обязательство — своего рода социальный стандарт, — которое всегда будет удерживать его от нищеты или неопрятности. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь осмелился жить в этих рядах и не иметь цветов в своем палисаднике и на окнах. Что касается меня, я бы предпочла жить в одном из этих маленьких домиков, чем в любом из четырех больших дворцов, которые образуют Королевскую площадь, Амалиенборг, и выглядят как большие тюрьмы — высокие, громоздкие, лишенные украшений серые громады, плоские и прямые стены, утомительные, тусклые окна и мостовые прямо до порогов. Возможно, они великолепны по ту сторону стен — вероятно, так и есть; но они унылые объекты для созерцания, когда возвращаешься домой вечером. Конки — самая уникальная вещь в современных частях Копенгагена. Как две лошади могут их тянуть, я не понимаю, но они тянут; и если две лошади могут тянуть двухэтажные конки, почему у нас в Америке их нет, чтобы избежать такой переполненности? Конки здесь не только имеют двойной ряд сидений наверху, как в Лондоне, но и крышу над этими сиденьями, что почти удваивает их кажущуюся высоту. Когда они приближаются к вам, они выглядят как большая лодка с квадратными углами и длинной рубкой наверху. Конечно, они перевозят вдвое больше людей. Женщины никогда не ездят наверху; но мужчины не против подняться наверх снаружи конки и сидеть в воздухе над головами толпы; и если две лошади действительно способны тянуть так много, это выгода.

Единственное великолепное зрелище в Копенгагене — это его большой драконий шпиль. На него можно стоять и смотреть целыми днями. Он сделан из четырех драконов, переплетенных вместе, головами вниз, хвостами вверх; головы указывают на четыре стороны света; хвосты сужаются и переплетаются, переплетаются и сужаются, пока не переходят в железный стержень, который поднимается еще выше, с тремя позолоченными шарами и тремя коваными позолоченными кругами на нем, и в конце концов заканчивается огромным позолоченным ажурным флюгером. Это находится на старом кирпичном здании, ныне используемом как Биржа. Оно было построено в начале 1600-х годов Кристианом IV, который, как мне кажется, сделал все самое стоящее, что когда-либо было сделано в Дании. Его монограмма ( ) постоянно встречается на всех великолепных старых вещах. Сейчас эту Биржу расширяют; и новый красный кирпич и ослепительно белый мрамор создают очень неприятный контраст со старой частью здания, хотя были предприняты все усилия, чтобы точно скопировать его стиль. Оно длинное, невысокое, стена разделена на пространства резными пилястрами между каждыми двумя окнами. Каждая пилястра начинается как мужчина или женщина — руки отрезаны по плечи, грудь и плечи издалека гротескно напоминают четыре горба. Там, где должны начинаться ноги, туловище заканчивается большой горгульей — львиной головой, или человеческой, или бычьей — некоторые гротескные, некоторые красивые; ниже этого — традиционная сужающаяся опора. В стрельчатой арке каждого из нижних окон также резная голова, ни одна из них не похожа на другую, многие из них прекрасны. Это грандиозное старое здание, и его можно изучать и рисовать неделями. Пройдя мимо него и пересекая рукав моря — что, кстати, вы постоянно делаете в Копенгагене, чтобы куда-то попасть, так как море никогда не могло полностью решиться покинуть это место, — вы подходите к другому причудливому старому зданию в пригороде, называемому Кристиансхавн. Это церковь Спасителя (Vor Frelser's Kirke), построенная всего на пятьдесят лет позже Биржи. Это темно-красная кирпичная церковь с крошечными плоскими слуховыми окнами, врезанными и выкрашенными в зеленый цвет на блестящей черепичной крыше; квадратная колокольня; циферблат часов, выкрашенный в красный, черный и синий цвета; над этим шпиль, сначала шестигранный, а затем круглый, высотой 288 футов, покрытый медью, которая местами ярко-зеленая, и обвитый сверкающей позолоченной лестницей, которая ведет к самой вершине и заканчивается под огромным позолоченным шаром, под которым могут стоять двенадцать человек. Это тоже прекрасный вид шпиля, который стоит иметь под рукой на закате; он вспыхивает, как лестница в небо.

У еще одной старой церкви есть путь наверх, о котором стоит рассказать, хотя снаружи его не видно. Это еще одно из зданий того же Кристиана IV — оно было построено как обсерватория и использовалось для этого двести лет, но затем было присоединено к церкви. Башня круглая, 115 футов высотой, 48 футов в диаметре и сделана из двух полых цилиндров. Между ними находится путь наверх, извилистая каменная дорога, гладкая и широкая; и если поверите, в 1716 году та негодница Екатерина Российская действительно въехала на самый верх в карете, запряженной четверкой лошадей, а Петр ехал впереди верхом. Я прошла два витка этой каменной дороги, и у меня закружилась голова от мысли, какой грохот должны были издавать копыта пяти лошадей, когда камень был над ними, под ними и вокруг них; и каким местом было бы размозжить мозги, если бы лошади испугались! В этом внутреннем цилиндре были спрятаны все университетские сокровища, когда англичане бомбили город в 1807 году, и это, должно быть, было очень безопасное место.

Напротив этой церкви находится еще одно из добрых дел Кристиана IV — большое кирпичное здание, возведенное для размещения бедных студентов университета. Сто бедных студентов до сих пор имеют бесплатное жилье в этом здании, но часть его выглядит так, будто крыша скоро обвалится.

Вдоль рукавов моря, которые тянутся в город или через него — ибо некоторые из них проходят насквозь, выходят и снова соединяются с внешними водами — стоят ряды высоких складов для зерна, некоторые в семь и восемь этажей. У них двухэтажные слуховые окна, террасированные крыши и большой клюв, похожий на нос корабля, выступающий из конька слухового окна. С него зерно опускается и поднимается на корабли и с кораблей внизу. Корабли лежат, теснясь в этих узких рукавах, как в гавани, и образуют живописные переулки из верхушек мачт по всему городу. На многих из них развешаны большие связки камбалы, сушащейся, гирляндами на веревках, от каната к канату, десятки их на одном шлюпе. Выглядят они лучше, чем пахнут; вы не смогли бы исключить их из этой картины.

Последнее, что мы видели сегодня днем, была статуя Ганса Христиана Андерсена, которую только что установили в большом саду замка Розенборг. Этот сад обычно называют Kongen's Have («Королевский сад»). Он был спланирован добрым Кристианом, но сейчас содержит очень мало от его первоначального замысла. Две великолепные аллеи конских каштанов и пара старых бронзовых львов — это все, что осталось от того, что видел он. Это излюбленное место отдыха среднего класса с детьми. Ежегодный налог в две кроны (около пятидесяти центов) позволяет семье приводить туда детей каждый день; и я уверена, что там было не менее двухсот детей, когда я шла по темной, густо затененной аллее лип, в верхней части которой сидит любимый Ганс Христиан, с солнечным светом, падающим на его голову. «Дети приходят сюда каждый день», — сказал комиссионер, — «и именно поэтому они поместили его здесь, чтобы они могли видеть его». Он выглядел так, будто тоже видел их. Более благостного, живого, нежного взгляда никогда не было воплощено в бронзе. Он сидит, наполовину завернутый в плащ, его левая рука небрежно держит книгу на коленях, правая рука поднята, словно в благословении детей. Статуя приподнята на несколько футов на простом постаменте, в большой овальной клумбе: на одной стороне постамента вырезаны «Ребенок и аист»; на другой — группа уток с «гадким» утенком посередине — картины, которые поймет и полюбит каждый маленький ребенок; на передней части — его имя и венок из лавра, который он так хорошо заслужил. Выше написано:

«УСТАНОВЛЕНО ДАТСКИМ НАРОДОМ»;

и я подумала, стоя там, что ему можно позавидовать больше, чем Кристиану IV с его великолепием искусства и архитектуры, или всей датской династии с их бесценными сокровищами и драгоценными орденами. Так закончился наш первый день в Копенгагене.

На следующее утро, в воскресенье, я поехала в церковь на остров Амагер, о котором этот парадоксальный сплав правды и лжи, Мюррей, говорит: «Он не предлагает абсолютно ничего интересного». Я всегда нахожу очень безопасным посещать места, о которых так говорят. Амагер — это огород Копенгагена. Это остров четыре мили в квадрате, абсолютно плоский — плоский, как кусок картона; на самом деле, пока я ехала по нему, мне казалось, что он имеет такое же отношение к плоскости, как ружье ирландца к отдаче — «Если оно вообще давало отдачу, то давало ее вперед», — так что это было очень безопасное ружье. Если Амагер и является чем-то большим или меньшим, чем плоским, то он изогнут внутрь; ибо на самом деле, когда я смотрела на воду, она казалась выше земли, и корабли выглядели так, будто они в любую минуту могут приплыть прямо среди капусты. В начале шестнадцатого века он был заселен голландцами; и они там по сей день, носят ту же одежду и выращивают капусту так же, как триста лет назад. Чтобы добраться до Амагера из Копенгагена, вы пересекаете несколько рукавов моря и проезжаете через один или два пригорода, называемых разными именами; но вы никогда не узнаете, что не едете все время по Копенгагену, пока не выедете в зелень самого Амагера. Нам повезло поехать в воскресенье. Все голландские дамы были на улице в своих лучших нарядах, ездили в повозках и гуляли или сидели на порогах своих домов. Женщины были «зрелищем, достойным созерцания». Более бедные носили на головах присборенные чепцы от солнца, сделанные из ситца, спереди похожие на старый капор, а сзади с полными пелеринами, которые развевались под углом. Казалось, они почерпнули концепцию пелерины от крыльев своих собственных ветряных мельниц (которых, кстати, на острове несколько; и их вращающиеся крылья добавляют острову вид неуверенно держащегося на воде!). Ниже чепца был яркий платок, завязанный крест-накрест на груди, поверх черного платья с узкими рукавами; полный ярко-синий фартук, доходящий до половины талии и спускающийся до двух дюймов от подола верхней юбки, завершал их наряд. Это было забавнее, чем звучит. Некоторые из них носили трехкоугольные платки, приколотые снаружи к капорам, под подбородком, а кончик свисал на шею сзади. Они были иногда однотонными, иногда белыми, вышитыми или отделанными кружевом. Мужчины выглядели точно так же, как любые сельские жители в Англии, Шотландии или Америке. Если у нас нет международного чего-то еще, то у нас есть почти международный костюм для мужского человеческого существа; и это такая же уродливая и неживописная вещь, какую только могла придумать злоба. Женщины лучшего класса носили простой черный капор, сделанный в той же форме капора, что и чепцы от солнца, но совсем без пелерины сзади, только с маленькой полной тульей, заправленной внутрь, а передняя часть сходилась очень узко на затылке и завязывалась там узкими черными лентами. Не думайте, что это были единственные завязки, которые удерживали крышу на месте — вовсе нет. Две очень широкие ленты, ярко-синего, красного или фиолетового цвета, как придется, шли откуда-то сверху изнутри передней части и завязывались под подбородком огромным бантом, так что их лица выглядели так, будто их сначала обвязали широкой лентой от зубной боли, а затем надели огромный капор поверх всего. Как ни странно, эффект на лицах не был уродливым. Старые лица были укрыты и смягчены, двойные подбородки и жилистые шеи были скрыты, а более молодые лица хорошенько выглядывали из-под ковша и среди складок лент; и абсолютная простота самого капора, не имеющего никакой отделки, кроме прямой полосы посередине, придавала прелесть простоты контуру и оправдывала ценность этого, когда ставишь их бок о бок в церковных скамьях с современными капорами — все пучки и банты, углы и наклоны перьев, цветов и всякого мусора вообще.

Дома были все удобные, а некоторые из них очень красивые. Низкие, длинные, в основном из светло-желтой соломы, расчерченные темными линиями деревянных конструкций, некоторые из них полностью заросшие плющом, как коттеджи в английском озерном крае, все они с красными черепичными или соломенными крышами, и большая часть окружена живыми изгородями. Соломенные крыши были восхитительны. Солома удерживается и закрепляется на коньке длинными кусочками кривого дерева, по одному с каждой стороны, два из них пересекаются и накладываются друг на друга на коньке и скрепляются там штырями. Эффект длинной низкой крыши, густо уставленной этими перекладинами сверху, почти такой, будто десятки тонких рыб сидят там с раздвоенными хвостами вверх в воздухе; и когда полдюжины воробьев порхают и садятся на эти выступающие точки досок, эффект получается еще более странной отделки. На некоторых красных черепичных крышах есть заданный узор, нарисованный белым вдоль конька, углов и карнизов. Они очень нарядные; а некоторые соломенные крыши густо поросли темно-оливково-зеленым мхом, который в косом солнечном свете имеет такой прекрасный цвет, какой когда-либо был создан в старом гобелене, и выглядит больше как древний бархат.

Церковь в Амагере новая, кирпичная и уродливая снаружи. Но внутри она хороша; деревянные конструкции, хор, кафедра, звукоотражатель, перила, скамьи — все вырезано в простом традиционном стиле и выкрашено в темно-оливково-коричневый цвет, разбавленный бордовым и зеленым — в сочетании, несомненно, заимствованном из какой-то старой деревянной резьбы многовековой давности. В центре канделябр, висящий на красном шнуре, отмеченном шестью позолоченными шарами через равные промежутки; сам канделябр представляет собой просто большой позолоченный шар с простейшими возможными подсвечниками, выступающими из него. Два высоких подсвечника внутри ограждения имели по три латунных подсвечника в форме птицы, с длинным хвостом, закрученным под ногами, чтобы стоять — фантастический дизайн, но удивительно грациозный, учитывая его абсурдность. Священник был в длинной черной рясе и высоком, полном воротнике-рафе, точно таком, какие мы видим на картинах богословов времен Реформации. У него было прекрасное и серьезное лицо овального контура; поэтому раф ему подходил. На коротких шеях и под круглыми лицами это просто гротескно и не более величественно, чем взъерошенные перья индюка. Он проповедовал с большим рвением и теплотой; но так как я не могла понять ни слова из того, что он говорил, я нашла бы проповедь длинной, если бы не была очень занята изучением капоров, лиц и хора маленьких девочек на галерее. Более половины прихожан были в обычной современной одежде и остались бы незамеченными где угодно. Все мужчины выглядели как зажиточные фермеры Новой Англии, включая цвет лица; ибо преобладает голубоглазый, светловолосый тип. Но женщины, у которых хватило ума и чуткости придерживаться своей национальной одежды, были хороши как картинки, когда их лица показывались над темно-оливково-коричневыми скамьями, обрамленные их передними крыльцами капоров — ибо это действительно то, на что они похожи, лица так далеко в них спрятаны. Некоторые были подбиты ярко-лавандовым атласом, пышно присборенным; некоторые пурпурным; некоторые синим. Ленты никогда не совпадали с подкладкой, а были в резком контрасте — светло-синие в пурпурном, веселая клетка в лавандовом и так далее. Фартуки были все одного оттенка ярко-синего — синего, как небо, и темнее. Все они были присборены примерно на два дюйма ниже талии; некоторые из них отделаны по бокам сзади кружевом или бархатом, но ни один из них по низу. Одна старуха, сидевшая передо мной, носила конический и остроконечный чепец из черного бархата и плюша, удерживаемый на голове широкими серыми шелковыми лентами, завязанными большим бантом под подбородком, закрывающими уши и щеки. Чепец был по форме как воронка, вытянутая в острие, которое выступало далеко позади нее, жесткое и прямое; тем не менее, это не было неграциозной вещью на голове. Их, как мне сказали, сейчас редко можно увидеть.

Когда проповедь закончилась, священник исчез на мгновение и вернулся в великолепных бордовых бархатных и белых облачениях, с большим позолоченным крестом на спине. Свечи на алтаре были зажжены, и причастие было преподано дюжине или более коленопреклоненных за ограждением. Эта часть церемонии показалась мне не очень лютеранской; но я полагаю, что это именно то, чем она была — лютеранской — одним из пережитков, которые он сохранил, когда выбросил за борт остальные суеверия. Перед этой церемонией пришел церковный сторож и отпер скамью, которую мы занимали, и я впервые обнаружила, что я и комиссионер все это время были заперты. После церкви сторож сказал нам, что через час здесь будет обряд крещения — одиннадцать младенцев должны быть крещены. Это было что-то, что нельзя было пропустить; поэтому я уехала на полчаса, зашла на ферму и попросила молока, а затем, получив свой дюйм, попросила свой обычный локоть — то есть посмотреть дом. Женщина, как и все хозяйки, была полна извинений, но с доброй волей показала мне свои пять комнат — пять в ряд, все открывающиеся друг в друга, кухня посередине, а парадная дверь на заднем дворе у курятника и бочки с водой! Кухня была как кухни в норвежских фермерских домах — голый сарай, со столом, настенными полками и большой каменной платформой с воронкообразной крышей над головой; углублениями для разведения огня; никакой печи, никаких крышек, никакого приспособления для чего-либо, кроме варки или жарки. Огромный котел с кипящей кашей стоял над несколькими пылающими палками. Havremels grod — что по-норвежски, а также по-датски означает овсяная каша — составляет половину их питания. Весь хлеб, который у них есть, они покупают в пекарне.

Остальные комнаты были чистыми. В каждой была двухэтажная кровать, занавешенная ситцем, аккуратные угловые шкафчики и комоды. На стене были гравюры, а под розовой москитной сеткой — великолепный латунный кофейник и урна. Но сама женщина была без чулок на ногах, и ее деревянные башмаки стояли прямо за дверью.

Когда мы снова достигли церкви, все младенцы были там. Плач, похожий на блеяние ягнят, донесся до нас прямо у дверей. Странный обычай в Дании объяснял это блеяние: бедные младенцы были в руках крестных матерей, а не своих собственных матерей. Матери не ходят со своими младенцами на крестины; отцы, крестные отцы и крестные матери идут — две крестные матери и один крестный отец на каждого младенца. Женщины и младенцы сидели вместе, качали, трясли, нянчили и кричали в полном Вавилоне движения и звука. Семь из этих одиннадцати младенцев кричали во весь голос. Двадцать две крестные матери выглядели так, будто сойдут с ума. Никогда, нет, никогда я не видела и не слышала такой сцены! Двадцать два отца и крестных отца сидели вместе на другой стороне прохода, невозмутимые и равнодушные. Я пыталась прочитать по их лицам, чьи это младенцы, но не могла. Все они выглядели одинаково безразличными к шуму. Вскоре сторож выстроил женщин с младенцами в ряд за внешним ограждением. У него в руке был список с именами бедных маленьких существ, который он взял и провел перекличку, по-видимому, чтобы убедиться, что все в порядке. Затем вошел священник и обошел всех, говоря что-то над каждым младенцем и делая знак креста на его голове и груди. Я думала, что он закончил, когда один раз обошел всех, делая это; но нет — ему пришлось начать снова с первого младенца и окропить их. О, как кричали бедные маленькие существа! Я думаю, все одиннадцать кричали к этому времени, и я не могла этого вынести; поэтому на третьем младенце я дала знак своему комиссионеру, что мы уйдем, и мы выскользнули так тихо, как могли. «Будет ли еще много службы?» — спросила я его. «О, да», — сказал он. «Он будет проповедовать сейчас отцам, крестным отцам и крестным матерям». Сомневаюсь, что крестные матери поняли хоть слово из того, что он сказал. Все младенцы были в маленьких круглых шерстяных капюшонах, большинство из них ярко-синих, с тремя белыми пуговицами в ряд сзади. Их платья были белыми, но короткими; и у каждого младенца был длинный белый фартук, чтобы показать его спереди. Он был таким длинным, как сделали бы платье красивого младенца где угодно; но это был нескрываемо фартук, открытый сзади, и в случае с этими бедными маленькими кричащими существами, летающий во все стороны при каждом пинке и извивающемся движении. Я была рада сбежать из церкви; но двадцать две женщины, должно быть, вышли еще более радостными чуть позже. По дороге домой я проезжала мимо ветряной мельницы, которую я могла бы остаться рисовать на день, если бы была художницей. Она была шестигранной; паруса были на красных балках; красный балкон вокруг нее, с красными балками, наклоненными вниз в качестве опор, опирающимися на нижний этаж; первый этаж был на сваях, а пространства между ними заполнены твердо кусками дерева — место, где они хранили зимнее топливо. Рядом с этим шла узкая полоса, выкрашенная в светло-желтый цвет; затем черная полоса с окнами, окаймленными белым; затем красный балкон; затем сероватое пространство — это сделано из простых досок; затем остальное до верха покрыто гонтом, как крыша; в этой части одно окно с красными ободками с каждой стороны. Длинный низкий склад со светло-желтыми оштукатуренными стенами, расчерченными темно-коричневым, соединялся с мельницей крытым переходом; а дом владельца мельницы был близко с другой стороны, также со светло-желтыми оштукатуренными стенами и красной черепичной крышей, с живыми изгородями, лозами и садом впереди. Нарисуйте это, кто-нибудь; пожалуйста!

Это рассказ о первых двух днях в Копенгагене. В следующем я расскажу вам о музеях, если останусь жива после них; звучит так, будто никто не может. Нужно быть здесь по крайней мере две недели, чтобы действительно изучить превосходные коллекции того или иного рода.

Я закончу этот первый раздел моих представлений о Дании краткой данью датской блохе. Я считала себя невосприимчивой к блохам. Я перезимовала их в Риме, жила с ними в Норвегии, и мое презрение к ним было прямо пропорционально моему знакомству. Я бросала им вызов днем и игнорировала их ночью. Но датская блоха — это как Давид для Саула! Это помесь постельного клопа и осы. Это оригинал знаменитой идеи Дракона, символизируемой во всех культах мира. Я кланяюсь перед ним в ужасе и верю, что он никогда не покинет берега Дании.

До свидания. Благослови вас всех!