«Четыре года в столицах мятежников»

Спрос на увеличение ассигнований с самым первым призывом г-на Линкольна к войскам оправдал это убеждение; бюджет 62-го года, представленный Конгрессу Соединенных Штатов, далеко превзошел все ожидания; а дикое расточительство, экстравагантность и грабежи, которые раздували каждую последующую смету, были лишь дополнительным доказательством для южного мыслителя в том, что он прав. Но он совершил один серьезный просчет.

В ткань заблуждения, которую он продолжал плести, чтобы окутать собственное суждение, такой мыслитель полностью забыл включить основу совокупного результата. Он пренебрег этой чрезвычайно важной нитью — правильным и повышающим стоимость обращением со своей ценной продукцией; тем фактом, что южный хлопок, сахар и рис стали столь значимым фактором национального богатства главным образом благодаря манипуляциям северных рук. Он не остановился, чтобы подсчитать, что — когда эти руки будут убраны, а в дополнение к этому порты самого Юга будут герметично запечатаны — вся продукция, не подлежащая потреблению, должна стать такой же бесполезной, как листья и отбросы из сна немецкого мечтателя!

Расходы Севера всегда оплачивались Югом, рассуждал он. Теперь, когда эта сумма изъята, следует, что не только возросшие расходы Севера не будут оплачены, но и тяжелый баланс будет эффективен в казне Юга для покрытия наших гораздо меньших расходов.

При равных способностях в управлении этот результат мог бы произойти; ибо нет никаких сомнений в том, что обесценивание южных денег было в некотором отношении причиной повышения стоимости северных. Но в то время как политика казначейства Юга была слабой, колеблющейся и разрушительной, политика северного была сильной, смелой и осторожной. В то время как г-н Меммингер — вместо того чтобы использовать те продукты, которые до сих пор были жизненной силой финансов Севера — позволил драгоценным моментам уйти и наводнил страну бумагой, имеющей лишь будущую, а не настоящую и фактическую основу для погашения, северный секретарь смело ударил в самый корень дела и сделал каждое последующее поражение северных войск еще одним звеном в укрепляющейся цепи северного кредита.

Финансы Союза действительно казались отчаянными. Прекращение верного и крупного источника дохода в тот же самый момент, когда веретена Новой Англии остановились из-за нехватки сырья; возросший спрос на ткани и припасы, которые теперь приходилось импортировать; и огромное увеличение расходов, совпавшее с уменьшением доходов, оставили лишь одну дверь для спасения. Север был наводнен гринбеками — обещаниями заплатить, выпущенными с единственной основой для погашения: шансом на абсолютное завоевание народа, разгневанного, воинственного и решившего не уступать ничего, кроме своих жизней.

Чтобы покрыть этот выпуск и проценты по огромному долгу, налогообложение на Севере быстро увеличивалось, пока это гнетущее бремя не составило, в той или иной форме, около 20 процентов от реальной собственности народа!

К тому же Север, в отличие от нас, — рассуждал полный надежд южный финансист, — не вступает в войну как единое целое. Нью-Йорк, великий денежный центр, полностью против войны; Новая Англия недовольна остановкой своих фабрик и убытками, навязанными ее народу; а великий Запад, всегда более связанный с Югом, чем с Востоком, общностью интересов и занятий, должен вскоре увидеть, что его единственный путь к спасению — вниз по великой реке, которая до сих пор была единственным легким, дававшим ей дыхание жизни! Станет ли хитрый янки из Новой Англии мириться с тем, чтобы его разоряли, морили голодом и вдобавок облагали налогами? Позволит ли великий торговый мегаполис зарасти травой своим улицам, а судам — гнить у своих причалов, которые когда-то смеялись от южного хлопка? Отдаст ли житница и кладовая Союза всю свою продукцию за беспочвенные бумажные обещания и вдобавок будет платить тяжелый налог на ведение войны, самоубийственной, как она должна понимать?

Таковы были заблуждения Юга — основанные, может быть, на разуме и являющиеся заблуждениями лишь потому, что они недооценивали и презирали великую изобретательность врага и огромную связующую силу интереса!

Если вашингтонское правительство не могло сделать войну популярной, оно могло, по крайней мере, сделать ее крупным денежным делом. Если оно не могло сразу донести ее до сердец своего народа, оно могло, по крайней мере, навязать ее непосредственно их карманам.

Огромное увеличение армии и флота дало внезапную и захватывающе новую работу тысячам людей, оставшихся без дела; беспрецедентный спрос на военные материалы — оружие, боеприпасы, одежду, припасы — превратил Север и Восток в один огромный арсенал и склад интендантства; в то время как Запад стал огромным комиссариатом. При этом правительство платило хорошо и вовремя, если уж оно платило гринбеками. Они ежедневно переходили из рук в руки, и никто не останавливался, чтобы спросить, на чем основано обещание заплатить.

Крупные контракты выдавались проницательным и умелым денежным людям; они, в свою очередь, дробились и становились средством трудоустройства тысяч праздных рук, в то время как каждый субподрядчик становился миссионером для толпы, проповедующим евангелие гринбека!

Но превыше всего была проницательность и тонкость, с которой манипулировали облигациями. Как только началось всасывание, великий двигатель, Уолл-стрит, был выкачан досуха; и инстинкт самосохранения сделал каждого держателя облигаций де-факто эмиссаром Министерства финансов.

Банкир и пекарь, солдат и швея — все были одинаково заинтересованы в валюте. Это стало либо гринбек, либо ничего, и Соединенные Штаты использовали теорию самосохранения, чтобы построить прочное здание государственного кредита.

Это были суровые, реальные причины, которые наконец развеяли мечту Юга; которые удерживали гринбек-обещание промышленного Севера лишь немногим ниже золота, в то время как «серый билет» производящего Юга падал — падал — с двух — до десяти — двадцати — и, наконец, до одной тысячи долларов за один.

ГЛАВА XXVII.

ДОЛЛАРЫ, ЦЕНТЫ И МЕНЬШЕ.

И теперь, оглядываясь на борющийся и страдающий Юг, задаешься вопросом, как могли произойти такие результаты.

В отличие от Севера, Юг вступил в борьбу всей своей душой и всей своей силой. Каждый человек выступил вперед единодушно, желая работать так, как он может, ради дела, которое он считал священным; готовый отдать свою руку, свою жизнь и все, что у него было, ради общего блага. Целые полки ставились на службу, вооружались, одевались и экипировались, не стоив центральному правительству ни доллара; а в некоторых случаях — как в случае с тем безупречным рыцарем, истинным джентльменом и чистым патриотом Уэйдом Хэмптоном — они собирались энергией, оплачивались щедростью и велись на саму смерть доблестью одного человека!

Корпорации прониклись этим общим чувством. Железные дороги передали свой подвижной состав и свои мощности в руки правительства, согласившись еще со времен зарождения правительства в Монтгомери получать оплату по половинным ставкам и государственными облигациями. Банки предоставили свои возможности и свою наличность, производители — свое оборудование, а литейные заводы — свои материалы в распоряжение общества за чистую стоимость существования. Фермеры и скотоводы с радостью отдавали все, что от них требовали! А то, как трудились женщины — как нежные руки, никогда прежде не знавшие работы, водили неустанной иглой по грубой ткани, — как тонкие пальцы упаковывали ящики для лагеря, полные благодаря самоотречению дома, — будет сиять на протяжении всей истории как самая яркая страница в летописи благородного самопожертвования.

Под смертоносным градом вражеских батарей, на изнуряющем поле жатвы в августе и у печального и опустевшего очага в декабре народ Юга продолжал трудиться — продолжал надеяться!

И результатом всей этой добровольной жертвы стало значительное уменьшение бремени для казны. По причинам, указанным ранее, армия Юга была меньше, а ее транспортировка стоила гораздо дешевле, чем у врага. Ее снаряжение было намного дешевле, а содержание по всем причинам — бесконечно меньше.

Тем не менее, при ежедневных расходах, едва превышающих одну десятую часть расходов Севера — которые составляли около 4 000 000 долларов в день; при изобилующих полях и ломящихся складах, заполненных хлопком — год назад золотым в каждом волокне, а теперь бесполезным; и при народе, столь сплоченном, чтобы действовать и помогать, Казначейство Юга продолжало наводнять страну бумажными выпусками, основанными лишь на серебряном просвете тучи, которая висела все темнее и темнее над Югом.

Имея одну десятую населения в поле, а остальных, работающих на них, не было реального спроса на этот чрезмерный выпуск. Одна десятая объема валюты при правильном распределении, с одновременным выпуском облигаций, удовлетворила бы насущные потребности покупателя и продавца. Но колеса продолжали вращаться — казначейские билеты продолжали вылетать, пока каждый банк, магазин и касса не оказались ими переполнены.

Затем результаты инфляции наступили с неумолимой и быстрой скоростью. Поскольку народ все еще был убежден в неизбежном исходе своих объединенных усилий; поскольку мыслители Юга все еще развивали свои теории философского камня, чтобы превратить всю эту массу бумаги в золото; и поскольку пресса страны кричала о скором и неминуемом крахе кредита Севера; а главное, поскольку миллионы фунтов хлопка гнили на наших складах — деньги Конфедерации мало-помалу покупали все меньше и меньше предметов первой необходимости.

Сначала изменение было очень постепенным. Летом 1861 года люди, приезжавшие в Ричмонд из Европы и с Севера, тратили свое золото так же свободно, как и казначейские билеты. Затем золото поднялось до пяти, десяти, пятнадцати и, наконец, до сорока процентов премии. Там оно на время застряло. Но объемы выпусков увеличивались, блокада становилась все более эффективной, и сомнения в управлении казначейством прокрались в умы людей. Золото снова пошло вверх, по десять процентов за скачок, пока не достигло ста, а затем быстро до ста пятидесяти.

«Вся система выглядит чертовски мрачно», — сказал Стайлз Стейпл, который лечил уродливую рану на бедре. — «Я писал об этом в фирму, и правительство считает, что время для использования хлопка упущено. Если правительство не сможет реквизировать его, вся эта штука рухнет через несколько месяцев».

«Если она когда-нибудь перевалит за двести, — торжественно промолвил полковник в ответ, — ей-богу, сэр! Она взлетит как ракета! Вверх, сэр! Ей-богу! Совсем из виду!»

Я откровенно ответил, что не вижу конца этой инфляции.

«Я вижу, — проворчал Стайлз, — репудиация!»

«Ну, это не конец чего-то шикарного!» — воскликнул Уилл Уайатт, которому всегда было скучно от всего, что серьезнее последней книги или атаки на батарею. — «Весело это, когда чья-то маленькая кучка денег взлетает как ракета, а он даже не получает палку».

«Зато он может получить дым», — ответил Стайлз веселее, ковыляя и отдавая 5-долларовую купюру за дюжину сигар.

И это стало быстро распространяться повсюду вне торговли. Смутное чувство незащищенности относительно способности правительства остановить поток выпуска денег преобладало во всех слоях. Это вызвало безрассудные траты на все осязаемое и портативное. И наконец предсказание полковника сбылось; ибо деньги достигли двухсот процентов и пошли вверх — вверх — по сто; пока за невероятно короткое время — и с такой внезапностью, что люди не успели удивиться — казначейский билет Конфедерации замер на мгновение, стоя двадцать к одному за золото!

Это можно объяснить, в малой части, нехваткой припасов и растущей эффективностью блокады. Но следует помнить, что стоимость золота оставалась постоянной величиной, и золотой доллар в Ричмонде, наводненном банкнотами и заблокированном, покупал больше почти любого товара, чем когда-либо прежде.

С вереницей активных судов, следящих за каждым портом и бухтой, чтобы перехватывать смелые предприятия между островными портами и побережьем; с могущественным врагом, грохочущим у каждой точки входа на территорию Юга, все же удачливый человек, у которого было золото или который мог получить средства из Европы или Севера, жил на самом деле намного дешевле, чем в любом месте за пределами линий! Как бы странно ни выглядело это утверждение, это фактический факт. В этот момент — до того, как обесценивание валюты стало таким, что она не имела никакой ценности — проживание в лучших отелях Ричмонда стоило 20 долларов в день — эквивалент 1 доллара золотом, в то время как в Нью-Йорке или Вашингтоне это стоило 3 доллара; костюм можно было приобрести за 600 долларов, или 30 долларов золотом, в то время как в Нью-Йорке он стоил от 60 до 80 долларов; лучший виски стоил 25 долларов за галлон — 1,25 доллара золотом, в то время как на Севере он стоил более чем вдвое дороже.

Золото быстро росло на рынке и при отсутствии акций стало единственным инструментом для финансовых азартных игр. Время от времени, когда блестящий успех украшал оружие Конфедерации, падение кредита Казначейства приостанавливалось. Но это было лишь на мгновение — и он неуклонно, быстро, фатально падал. И так же неуклонно, быстро и фатально летали челноки Казначейства, выплетая банкноты, как вихрь осенью. И все туже становилась блокада, и все меньше становилось средств снабжения. Имеющиеся запасы давно закончились; мало что приходило на смену им, и богатые были доведены до крайности, чтобы выжить, в то время как бедные почти голодали.

Вдали от линий армии и крупных центров городов страдания были ужасными; реквизиции обдирали обнищавший народ; призыв превращал цветущие поля в пустынные пустоши; огонь и меч разоряли многие районы; и те немногие, кто мог собрать огромную пачку бумаги, необходимую для покупки еды, едва знали, куда обратиться в условиях всеобщего запустения, чтобы добыть ее даже тогда. В городах было немного лучше; но когда говядина, свинина и масло в Ричмонде достигли 35 долларов за фунт; когда простая ткань стоила 60 долларов за ярд, обувь — от 200 до 800 долларов за пару, а баррель муки стоил 1400 долларов, стало трудной задачей наполнить желудок при любых затратах.

И все это время солдатам и правительственным служащим платили на золотой основе. Рядовой получал одиннадцать (позже двадцать один) долларов в месяц — что к концу 1863 года составляло всего пятьдесят пять центов монетой! При последних выплатах, перед финальными действиями у Петерсберга, жалованье рядового за один месяц составляло тридцать три цента!

Офицеры армии и флота получали не больше. С гарантированным им званием на старой службе они также получали примерно такое же жалованье, когда золото и бумажные деньги были равны по стоимости. Позже Конгресс посчитал, что было бы унижением его достоинства «практически снижать стоимость своих выпусков», как сказал один из членов, «путем повышения жалованья офицерам». Таким образом, лейтенант флота, вероятно, с двадцатилетним опытом и семьей на иждивении, хотя и лишенный возможности заниматься другой работой, получал 1500 долларов в год — что в золоте равнялось сумме 4,25 доллара в месяц; в то время как бригадный генерал или другой высший генерал получал почти 8 долларов в месяц.

Эти вещи вызвали бы улыбку, если бы они не приносили с собой воспоминания о мучительной борьбе за выживание, которую вели жены и дети солдат-мучеников. Я углубился в детали больше, чем позволяют место или терпение читателя; и все же: «Вот, и половины не сказано!»

Я бы не стал, если бы мог, записывать горькие страдания последней ужасной зимы — рисовать изможденные и уродливые очертания женственности, убогой, голодной, умирающей, но все еще торжествующей. Один случай расскажет историю за всех остальных. Бедное, хрупкое существо, все еще по-девичьи изящное под заостренными и бледными чертами лица от голода, однажды подошло ко мне, чтобы попросить работу.

«Это жизнь или смерть для меня и четырех маленьких детей, — сказала она. — Мы сегодня ничего не ели; и всю прошлую неделю мы жили на три пинты риса!»

Уилл Уайатт, который был рядом, сделал щедрое предложение помощи. Слезы брызнули из глаз женщины, когда она ответила: «Вы добры, майор; но я еще никогда не просила милостыни. Мой муж на фронте; и я прошу только права — позволить мне работать для моих детей!»

Таковы были страдания, таков был дух южных женщин!

Когда было слишком поздно — когда путь к краху был пройден более чем наполовину — были предприняты некоторые слабые попытки остановить движение вниз. Конечно, они были бесполезны — хуже чем бесполезны, поскольку они распространили чувство недоверия, уже глубоко укоренившееся у мыслящих людей. Объем валюты достиг такого расширения, что ее стоимость была чисто номинальной для целей существования, когда устройства г-на Меммингера по ее уменьшению начали серьезно внедряться.

Люди теперь начали видеть, что вся теория Казначейства была ложной; что момент для использования запасов хлопка был действительно упущен; и они громко и глубоко роптали против секретаря и президента, которых, как они считали, не только удерживал его в должности, но и одобрял его разрушительную политику. Г-н Дэвис, говорили люди, был автократичен со своим кабинетом и сместил бы г-на Меммингера немедленно, если бы не поддерживал эту своеобразную финансовую систему. Г-н Дэвис, как известно, также был враждебен к поглощению и экспорту всего хлопка правительством. Более того, он рекомендовал не принимать никаких законодательных актов Конгрессом для сокращения валюты и прекращения выпусков. Теперь, следовательно, инфляция и полная неадекватность бумажных денег были возложены на его дверь, как и на дверь г-на Меммингера; и люди, чувствуя, что для них нет безопасности, начали не доверять добросовестности такого безрассудного выпуска. Среди сельских жителей была введена система бартера; и они обменивали вещи, нужные только другим, на абсолютно необходимые. Они начали испытывать страх перед принятием банкнот правительства и во многих случаях отказывались от них полностью. И все же эти самые люди охотно уступали постоянно наглым, а нередко и незаконным требованиям офицеров по реквизиции.

В городах тоже была достигнута точка, когда обещание правительства заплатить рассматривалось как горькая шутка. Облигации постоянно отвергались в деловых операциях, и принимались только казначейские билеты — как средство временного обмена.

Затем, как необходимая мера, последовал императивный приказ о финансировании валюты. Все миллионы старых выпусков должны были быть возвращены в казну к определенной дате и обменены на облигации. Если неудачливый держатель не мог или не хотел вносить или обменивать, он терял тридцать три процента стоимости государственного обязательства, которое он держал. Старые выпуски быстро исчезли из виду; но мера не ощутимо уменьшила текущее средство обращения, в то время как она очень ощутимо уменьшила доверие к честности Департамента.

Это лишь первый шаг к репудиации, думали люди. Если правительство под любым предлогом проигнорирует одну треть своего обязательства, какая у нас гарантия на остальные две? И так, справедливо или несправедливо, страна потеряла всякую веру в деньги. Люди стали безрассудными и платили любую цену за любой товар, который сохранится. Табак — как наиболее компактный и портативный — был излюбленным вложением; но хлопок, недвижимость, товары — что угодно, кроме бумажных денег, — хватались с жадностью.

Часто обвиняли, что спекулянты разорили валюту. Но, чтобы отдать должное детям дьявола — мы едва ли можем думать иначе, как то, что валюта создала спекулянтов.

Если бы была принята простая система, при которой валютный доллар мог бы когда-либо приблизиться к монете, было бы просто невозможно для держателей припасов поднять цены до грабительских цифр. Не то чтобы я хоть на мгновение оправдывал или просил какой-либо пощады для тех нечистых стервятников, которые наживались на мертвом кредите своего правительства; которые становились жирными и отвратительными, пока они пировали на страданиях храбрых, истинных людей, которые сражались за них в передних рядах битвы. Но пока вина и позор их, нельзя скрывать, что дверь была не только оставлена открытой для их низкого грабежа, но во многих случаях они были подталкиваемы к ней самими руками, которые должны были захлопнуть ее перед их лицами.

Когда мы переходим к рассмотрению вопроса о блокаде, мы, возможно, сможем увидеть это более ясно. Тем временем, оглядываясь в прошлое в свете опыта, нельзя не удивляться быстрой, но почти незаметной эпидемии, которая неизлечимо привязалась к людям, распространяясь на все классы и подрывая самые основы их силы.

В начале, когда огромные толпы хлынули в Ричмонд — каждый человек с небольшими деньгами и желающий использовать их с некоторой выгодой — торговля надела новое и праздничное платье. Старые магазины были приведены в порядок; старые запасы, с помощью чистки и дополнений, были сделаны вполне продаваемыми и быстро разошлись. Спрос создал мясо, которым он питался, пока магазины, лавки и киоски не возникли во всех частях города и на всех дорогах, ведущих в него из лагерей. Постепенно — по причинам, уже отмеченным — припасы стали более скудными, так как денег стало больше. Ущемление начали чувствовать многие, кто никогда не знал его раньше; и почти каждый, у кого были какие-либо излишки портативных вещей, был готов превратить их в деньги. Таким образом, те, у кого было что продать, на время умудрялись жить. Но несчастные, у которых было только то, что им было абсолютно нужно, или которые были вынуждены жить на фиксированную стипендию, которая не увеличивалась ни в каком соотношении к уменьшению денег, страдали ужасно.

Они были слишком готовы подхватить лихорадку спекуляции; и покупать любые мелкие партии чего угодно, что можно было бы продать снова с прибылью. Это был класс, из которого набиралась основная масса спекулянтов-любителей. Одно успешное предприятие вело к другому и давало дополнительные средства для него. Клерк или солдат, который вчера заработал сотню на небольшом обороте виски, завтра мог надеяться удвоить ее — затем реинвестировать свой капитал и свою прибыль. Было удивительно, как цены росли за ночь. Можно было купить что угодно, партию муки — линию фруктов — бочку патоки или ящик ботинок сегодня, с почти уверенностью почти удвоить свои затраты сегодня через неделю.

Обычные каналы торговли стали засоренными и заблокированными из-за ее постоянного увеличения. Аукционные дома стали средством брокерства; и их число увеличилось до такой степени, что полдюжины красных флагов наконец усеяли каждый квартал на Мэйн-стрит. И несообразными, действительно, были смеси, выставленные на этих продажах, а также в окнах самых маленьких магазинов в Ричмонде. В последних чепчики покоились на крепких ногах кавалерийских сапог; рулоны ленты были гирляндами вдоль скрещенного ствола винтовки и грязного хлопкового зонтика; в то время как патроны, буханки хлеба, пакеты бакалеи, перчатки, почтовая бумага, колоды карт, молитвенники и фляги толкали друг друга в восхитительном беспорядке.

На этих аукционах было полное отсутствие системы. Бочки первоклассного рома выставлялись после кеглей шипов; ящик органзы следовал за хорошей кавалерийской лошадью; а затем могли последовать четыре подержанные перины и сотня абордажных сабель.

Но все, что угодно, находило покупателя; некоторые, потому что они были абсолютно нужны и покупатель боялся ждать роста следующей недели; большинство, чтобы продать снова в этой безумной игре зарабатывания денег.

Но разнообразными, как были мотивы для спекуляции, главными были хлебные продукты и абсолютные предметы первой необходимости жизни; и в то время как второстепенные спекулянты — любители — покупали для быстрой прибыли — профессиональные стервятники покупали для великих и могли позволить себе ждать.

Первый класс достигал каждого ранга общества; вторые были в основном жителями-янки — пойманными в Ричмонде войной или остающимися с единственной целью заставить ее платить — и меньший класс низших польских евреев. Измаилы оба, не имеющие родства и страны, их единственной надеждой была выгода — выгода ценой репутации и кредита самих себя — выгода даже ценой пыток и голода для всего Юга кроме. Это были те, кто мог позволить себе покупать оптом; затем помогать росту, который, как они знали, должен был прийти неумолимо, накапливая большие количества муки, бекона, говядины и соли.

Не имело значения для них самих, кто страдал — кто голодал. Не имело значения, если благородные парни на фронте жили на скудной горсти кукурузной муки в день — если голодающие люди умирали перед работами, на которые они были слишком слабы, чтобы подняться — если ужасные объекты в больнице и траншее буквально погибали, в то время как их склады лопались от еды — ожидая роста!

Это слишком уродливая картина, чтобы останавливаться на ней. Достаточно того, что человеческие гиены спекуляции действительно наживались на умирающем Юге; что они запирали ее соль, в то время как люди в траншеях погибали из-за нее; что трижды они хранили муку, которую люди чувствовали своей, в таких количествах и так долго, что прежде чем их пасть для выгоды была насыщена, серьезные бунты голодающих призывали сильную руку вмешаться. И к чести правительства и южного солдата, пусть будет сказано — даже в тот темный час, с жаждущим желудком и тошнотворной душой — «Джонни Реб» подчинялся своим приказам и охранял логово гиены — от своих собственных голодающих детей, возможно!

Никакие слабые слова мои не могут нарисовать низость и позор стервятников рынка. Только Доре, с картиной вроде его Замерзшего Ада, или Уголино — мог дать слабый идеал.

И с чувством, насколько бесполезны были деньги, пришла другая эпидемия — не такая распространенная, возможно, как лихорадка спекуляции; но одинаково фатальная для тех, кто подхватил ее — ярость азартных игр!

Импульсивные по природе, живущие в атмосфере постоянного и растущего искусственного возбуждения, чувствуя, что деньги, стоящие мало сегодня, возможно, завтра не будут стоить ничего — люди Юга играли тяжело, безрассудно и открыто. Не было стыда — мало скрытности об этом. Деньги были их, рассуждали они, и заработаны очень тяжело, тоже. Они были отрезаны от домашних связей и домашних развлечений; вели жизнь немых зверей в лагере; и, когда они приходили в город — хо! для «тигра».

Будут ли эти причины обоснованными или нет, такими они были. И действительно, для уставшего от лагеря и измученного битвой офицера, салон модного ричмондского «ада» был вещью красоты. Его роскошная мебель, мягкие огни, услужливые слуги и щедрый запас таких вин, ликеров и сигар, каких нельзя было найти больше нигде в Дикси — это были лишь часть побуждения. Возбуждение делало остальное, оставляя совершенно в стороне вульгарное — возможной выгоды, так редко это получалось. Но в этих фарао-банках собирались ведущие люди, местные и пришлые, столицы. Сенаторы, солдаты и ученые профессии сидели локоть к локтю, вокруг щедрого стола, который предлагал самые изысканные яства, которые могли достать деньги. В красивых комнатах наверху они пускали ароматные и настоящие гаванские сигары, в то время как обсуждались последние события новостей, стратегии и политики; иногда умело, иногда легкомысленно, но всегда свежо. Здесь люди, которые совершали набеги в горах Запада; были заперты в водных батареях Миссисипи; или сталкивались с продвижением многих «На-Ричмонд» — встречались после долгой разлуки. Здесь удивляющийся молодой кадет смотрел впервые на какого-нибудь известного рейдера или какого-нибудь галантного бригадира — холодного и непобедимого посреди грохота пуль Минье, как безрассудного, но побеждаемого посреди грохота костяных фишек.

Так фарао-банки процветали, и игроки жирели, как Иешурун, осел, и лягали никогда так смело на призывного человека. И не все они были неблагородной памяти. Есть более чем один «спортсмен» на Юге сегодня, который завел теплых и реальных друзей высокого положения из своих актов реальной щедрости тогда.

Какими бы ни были пороки игроков как класса, многие мальчики-солдаты засвидетельствуют исключение, которое подтверждает правило. Один из «адов» по крайней мере был домом для беженца; и приходил ли солдат Мэриленда грязным, голодным и оборванным из лагеря, без единого «штампа» в кармане; приходил ли он уставшим и изношенным, но «полным гринбеков», из поездки через линии — почетное место за столом, самый сердечный прием и самый щедрый бокал вина были всегда его.

Как бы святые ни были в ужасе — как бы княжеский спекулянт ни задирал свой чуткий нос, я здесь записываю, что, в течение четырех лет темной и кровавой войны — ущемляющей нужды и горького испытания, не было более щедрой, чистосердечной и деликатной помощи, оказанной страдающему мальчику-солдату, чем та, что пришла от руки балтиморского фарао-банкира.

Так в Ричмонде высокие и низкие играли — некоторые легко ради возбуждения — некоторые лихо и блестяще — немногие угрюмо и упорно, идя, чтобы выиграть. Немногие были сильно ранены, получая больше в эквиваленте вин, сигар и веселых обедов, чем они давали. Они смотрели на «ад» как на клуб — и как таковой использовали его свободно, тратя то, что у них было, и насвистывая над своими потерями. Когда у них были лишние деньги, они играли; когда у них не было лишних денег — или иначе — они курили свои сигары, пили свои тодди и встречали своих друзей в шутках и сплетнях, без мысли, что был моральный или социальный вред, чем если бы они были в «Манхэттене» или «Пиквике» сегодня.

Я не претендую на защиту привычки; но такой она была, и такой все люди, которые помнят Столицу, узнают ее.

Из того другого класса, кто «шел ради крови» — некоторые были сильно ранены в репутации и в кармане. Но мертвое дело похоронило своих мертвецов; и их ошибки — результат перенапряженного состояния общества и несомненно ложной денежной системы — не повредили никому, кроме них самих. И так, с врагом, грохочущим у ворот; с эхом «у-у!» великих снарядов, почти звучащим на улицах; и с плохо обеспеченной армией, шатающейся под бременем обороны — почти слишком тяжелым, чтобы нести его — финансы Конфедерации шли от плохого к худшему — к ничему!

Хлопок, который алхимия гения или даже деловой такт могли бы превратить в золото, гнил бесполезно; или хуже, как приманка для рейдера. Банкноты, которые могли бы быть достойным залогом правительственной веры, не несли теперь никакого смысла на своем лице; и солдат в траншее и семья у опустевшего очага — которые могли бы быть комфортно накормлены и одеты — были изъедены самым голодом! И когда люди роптали слишком громко, изменение было сделано в людях, если не в политике.

Даже если г-н Тренхолм имел способность, он не имел возможности доказать ее. Злое семя было посеяно, и горький плод вырос быстро. Кредит Конфедерации был мертв!

Даже его собственный народ не имел больше веры в выпуски своего правительства; и они не колебались — даже когда они пробирались дальше, все дальше во тьму, спускающуюся все быстрее и быстрее на них — объявить, что причиной их беды был г-н Меммингер; с президентом за его спиной.

Но, хотя люди видели бесхозяйственность и чувствовали ее причину — хотя они страдали от нее, как никогда нация не страдала прежде — хотя они говорили всегда горько и часто горячо об этом; все же, в своих величайших стеснениях и в свои самые темные часы, ни один южный человек никогда не считал это иначе, как бесхозяйственностью.

Самый дикий и самый безрассудный клеветник никогда не мог намекнуть, что хоть один клочок всего потока бумаги был когда-либо отведен от своего надлежащего канала секретарем; или что он не работал мозгом и телом до предела, в неравной борьбе, чтобы покорить монстра, которого он создал.

ГЛАВА XXVIII.

ЧЕРЕЗ ПОТОМАК И ОБРАТНО.

Столь огромное значение для дела Юга имела первая агрессивная кампания Ли в Мэриленде; столь жизненно важной считалась ее необходимость народом Юга; столь разнообразной и теплой была их дискуссия о ней, что может показаться правильным уделить этому продвижению более детальное рассмотрение.

Несовершенным и неадекватным, как такой эскиз должен быть, для солдата, он может все же передать в некотором роде идеи народа Юга по важному вопросу.

Совпадающим с эвакуацией Полуострова федералами было движение генерала Ли, чтобы бросить за Рапидан силу, достаточную, чтобы предотвратить проход Поупа через эту реку. После Сидар-Маунтин Джексон исчез, как будто земля проглотила его. На Севере верили, что продвижение масс Поупа отрезало его от главной армии и заперло в долине Шенандоа; в то время как Юг — одинаково невежественный в его замыслах и уверенный в их успехе — отдыхал на слухе, что он сказал:

«Пришлите мне больше людей, и никаких приказов!»

Внезапно в небо взметнулось зарево: пламя, охватившее склады на станциях Манассас и Бристоу, возвестило о том, что знаменитый проход через ущелье Торофэр-Гэп был осуществлен. Миллионы единиц имущества, припасов и подвижного состава были отданы на съедение огню. Джексон оказался в тылу у Поупа!

Теперь этот корпус Конфедерации был обращен лицом к основным силам Ли, и хвастливый федерал оказался между молотом и наковальней. И все же он почти не сомневался, что сможет развернуться против малочисленного отряда Джексона и раздавить его до того, как Ли успеет прийти на помощь. Следуя этому плану и полагаясь также на крупные силы, которые Бернсайд вел к нему из Фредериксберга, Поуп атаковал Джексона по частям при Бристоу и Манассасе, не добившись ничего, кроме тяжелых поражений в обоих случаях.

Однако эта атака предупредила Джексона о намерениях врага и о его собственном критическом положении; и в ночь на 28 августа он совершил мастерский фланговый маневр, который позволил ему занять старое поле битвы на равнинах Манассаса, одновременно открыв пути сообщения с авангардом Ли.

Во всем этом генерал Стюарт оказал самую эффективную помощь, как в отражении мощных атак вражеской кавалерии, так и в информировании Джексона о ходе отступления — или наступления, как это можно было назвать — Поупа от Уоррентона к Манассасу.

К 29 августа корпус Лонгстрита завершил проход через ущелье Торофэр-Гэп и соединился с Джексоном; в тот же день эти корпуса вступили в ожесточенный бой с авангардом Поупа, длившийся с полудня до темноты — прелюдия к великой драме, которой на следующий день предстояло во второй раз обагрить поле Манассаса кровью друзей и врагов.

До рассвета следующего дня пушки снова разбудили утомленные и измученные боями ряды, спавшие с оружием в руках на поле, которое они завоевали, и вдохнули новые силы в сердца их братьев, неустанно спешивших присоединиться к ним в грядущем великом сражении. Интенсивная стрельба и ожесточенные стычки за позиции заполнили первую половину дня, но затем массы вражеской пехоты сошлись в столкновении, более ужасном, чем то, что произошло годом ранее. Люди с обеих сторон стали более дисциплинированными и закаленными, а федеральные командиры, чувствуя, что теперь их единственная надежда заключается в победе, бросали бригаду за бригадой против ставших теперь мстительными и жаждущими боя конфедератов.

Линия за линией выходят из окутывающих облаков дыма, атакуя фронты, которые Лонгстрит и Джексон стойко им противопоставляют. Линия за линией тает под этим неизбежным градом, откатываясь назад, рассеянная и бессильная, подобно пене, которую разгневанный океан бросает на гранитный мыс!

Разбитые снова и снова, федералы с отчаянной доблестью бросаются на непоколебимый полумесяц, который изливает сквозь них непрекращающийся огненный дождь; в то время как тяжелые орудия за его центром гремят и рокочут,

«В самом упоении войны»,

посылая несущие смерть снаряды, разрывающие и сокрушающие их ряды.

Сквозь этот карнавал смерти Худ бросил своих техасцев и джорджианцев в атаку — их дикие крики перекрывали глухой гул боя; их штыки сверкали зазубренной линией света, словно голодные зубы! Джексон постепенно обошел правый фланг врага, а артиллерия Стивена Ли выдвинулась из центра — постоянно разрывая и сокрушая федеральные ряды, сея ужас и смерть на своем неуклонном пути!

Резня была ужасающей. Федералы и южане сражались хорошо и долго. Горы изувеченных и окровавленных тел лежали в таком беспорядке, что серые и синие мундиры было не различить. Но дикий порыв «оборванных мятежников» — воодушевленных воспоминаниями о былой славе этого поля, закаленных в Семидневной битве и опьяненных сиянием нынешней победы — сметает федералов и удваивает их линию. Она ломается — свежие полки вливаются с убийственным огнем и страшными криками; федеральная линия тает в замешательстве — бегство! И Второй Манассас выигран.

Победа была такой же полной, как и годом ранее; от полного разгрома федералов спасло лишь отступление к резерву под командованием Франклина, после чего отход стал более организованным, так как преследования не было.

Реальными плодами победы стали крах всех планов «гонга» и полное уничтожение нового похода «На Ричмонд»; захват более 7000 пленных, отпущенных под честное слово прямо на поле боя, и признанные общие потери врага в 28 000 человек.

Новая слава также осенила имена Ли, Джексона, Лонгстрита, Худа, Кемпера и Дженкинса; а эффективная помощь и блестящие действия кавалерии Стюарта, Хэмптона и Бева Робинсона доказали, что этот род войск достиг высшей степени своей эффективности.

Сердце Юга, все еще трепетавшее от триумфа после Семидневной битвы и ее яркого следствия — боя при Сидар-Маунтин, — отозвалось единым диким порывом радостной благодарности. Люди были настолько уверены в мудрости своих лидеров и непобедимой доблести своих войск, настолько увлечены блестящим отблеском славы над равниной Манассаса, что на этот раз они даже не остановились, чтобы спросить, почему не было преследования, почему разбитый враг не был полностью уничтожен. Все, что они чувствовали, — это то, что Виргиния свободна от захватчиков. Ибо генерал Лоринг в Канаве отбросил врага перед собой и полностью очистил эту часть штата, в то время как на этой линии он поспешно возвращался к Вашингтону, чтобы встретить ожидаемое наступление Ли на столицу.

Не давая своей армии отдыха, последний разделил ее на три корпуса под командованием Джексона, Лонгстрита и Э. П. Хилла и быстро двинулся к осуществлению заветной надежды южан — наступательной кампании на территории врага.

Джексон с присущей ему быстротой перешел к занятию высот, господствующих над Харперс-Ферри, и к блокаде этой позиции, в то время как другие корпуса двинулись к реке в разных точках, чтобы отрезать подкрепления, которые встревоженные федералы могли послать на выручку. В Вашингтоне царили великая тревога и сильное волнение. Внезапный поворот событий — холодный душ для надежд, которые хвастовство их нового героя разогрело до лихорадки, и превращение раздавленного мятежника в карающего захватчика — вызвали не столько удивление, сколько панику. Поуп был немедленно низвергнут с вершины общественного признания в позор, и Макклеллан остался единственной опорой, на которую федеральное правительство могло рассчитывать, чтобы остановить победоносного Ли.

Тем временем в столице мятежников царило такое же волнение, но оно было радостным и триумфальным. Люди давно жаждали увидеть, как театр крови и раздора перенесется на процветающие и мирные поля их врага. Они были твердо уверены, что когда те будут разорваны снарядами и залиты кровью, когда амбары будут разграблены, а посевы растоптаны вражескими ногами, северяне начнут осознавать реалии войны, которую до сих пор видели лишь в розовом свете предвзятой прессы. Чувствуя себя в безопасности и полагаясь на армию, которая должна была исполнить их волю, надежда Юга уже рисовала триумфальные картины побежденных армий, разоренных штатов и мира, продиктованного из федеральной столицы.

14 сентября Д. Х. Хилл из корпуса Лонгстрита, размещенный у Бунсборо для прикрытия фланга Джексона, был атакован крупными силами. Значительно уступая в численности, Хилл вел упорный и ожесточенный бой, нанося и принимая страшные удары, прекратив его лишь с наступлением ночи. Трудно было сказать, какая сторона добилась большего успеха в самом бою, но главная цель была достигнута, и на следующий день Харперс-Ферри с его крупным гарнизоном и огромными запасами оружия, припасов и боеприпасов был сдан Джексону.

Великой была радость в Ричмонде, когда до его встревоженных жителей дошли новости о блестящем бое при Бунсборо — первом столкновении на земле Мэриленда — и о захвате великого арсенала Севера. Они чувствовали, что это лишь предвестие великих и существенных триумфов, которые Ли и его ветераны должны одержать. Их уверенность росла, а расчеты становились все более надежными; и яркий контраст между оборванной, босой и разношерстной армией Юга и холеным, щеголеватым гарнизоном, сдавшимся им, лишь усиливал вкус победы и предвкушение тех, что должны были последовать.

Но внезапная преграда должна была возникнуть на этом пути предвкушений, и покров сомнения и уныния должен был окутать прекрасный облик Надежды, даже в ее колыбели.

Через два дня после падения Харперс-Ферри — 17 сентября — Ли сосредоточил около 35 000 человек на берегах Энтитема, близ Шарпсберга — деревни в десяти милях к северо-востоку от Харперс-Ферри. Макклеллан, тесня его армией, в четыре раза превосходящей его собственную по численности — состоящей отчасти из необученных новобранцев и спешно собранного ополчения, а отчасти из ветеранов Потомакской армии, — казалось, был полон решимости дать бой. Полагаясь на доблесть и надежность своих войск и осознавая слабость положения, когда его теснит враг, которого он мог бы наказать, южный вождь спокойно ожидал атаки, посылая курьеров ускорить продвижение Э. П. Хилла, Уокера и Маклоуза, чьи дивизии еще не подошли.

Начавшееся с мощной атаки накануне вечером — которая была решительно отбита — утро 17-го числа стало свидетелем одного из самых кровавых и отчаянных сражений во всей ужасной летописи той войны. Бросая свои огромные массы против стремительно редеющей линии конфедератов, лишь для того чтобы увидеть, как они отступают, разбитые и сокрушенные, — Макклеллан стремился раздавить противника чистой силой. Стоило одной атакующей колонне дрогнуть, сломаться, отступить, оставляя за собой извивающийся и жуткий след, как новая орда бросалась на адамантовую линию, которая прогибалась и съеживалась под неудержимым огнем, но никогда не дрожала. Во всей страшной резне войны — будь то приведшей к мраку, как при Коринфе, или купившей блестящую победу драгоценной кровью — люди никогда не сражались лучше, чем та израненная в боях, изнуренная службой горстка, которая только что спасла Ричмонд, разбив сверкающий, медный сосуд разрушения, и теперь посылала свой вызывающий крик через враждебные горы.

Все, что могли сделать доблесть и выносливость, было сделано; и к середине дня битва казалась почти проигранной. В этот момент недостающие дивизии — около 12 000 человек — достигли поля боя. Утомленные, голодные и сбившие ноги, они были таковы; но запах битвы подбодрил и освежил их, когда они вступили в самую гущу боя. Но даже они не смогли спасти положение. Превосходящие числом и разбитые, но все еще непокоренные, конфедераты не могли наступать с поля, которое они удерживали такой горькой ценой. И когда ночь остановила бессмысленную резню, каждая армия, слишком искалеченная, чтобы возобновить бой, отступила к своей базе. Макклеллан не мог преследовать, а конфедераты упорно, угрюмо отступили и переправились обратно в Виргинию.

Как обычно на Севере, поднялся дикий вой против Макклеллана. В ответ на этот «brutum fulmen» он был немедленно смещен Халлеком за то, что не победил армию, которая доказала свою непобедимость!

Горьким был час, принесший в Ричмонд весть о Шарпсберге. Окрыленные надеждой, не сомневающиеся в триумфе, горожане лишь прислушивались к дикому ликованию, которое должно было эхом отозваться из покоренного Вашингтона. Но звук, достигший их ушей, был угрожающим ревом отступающих рядов, которые оставили почти треть своего состава бездыханными и жуткими на том мрачном поле, где Ангел Смерти так зловеще хлопал своими крыльями.

Так закончилась первая Мэрилендская кампания.

Она исполнила желание народа; она перенесла серые мундиры через границу и нанесла врагу тяжелый удар на его собственной земле. Но она оставила эту землю залитой кровью одних из самых храбрых и лучших; благородный Бранч и рыцарственный Старк пали там, где их люди лежали гуще всего — растерзанные и жуткие на том страшном поле.

Подробности того поля, которые жители Ричмонда почерпнули из северных газет, углубили их печаль. И сквозь нее поднялся хриплый шепот, переросший наконец в гневный вопрос: почему кампания не удалась? Если армия была недостаточна по численности, почему генерал Ли перевел ее через ту реку, которую он никогда раньше не пересекал, когда его собственная армия была лучше, а враг менее подготовлен? И если, как утверждалось, люди были плохо обеспечены боеприпасами и транспортом — как они, по общему признанию, были обеспечены одеждой и пайками — почему правительство вынудило свой единственный оплот почти к уничтожению?

Люди говорили, что мало что значило то, что результаты были гораздо более катастрофичными для Севера, чем для Юга — как в престиже, так и в потерях. Север мог позволить себе это гораздо лучше. Что значила гибель нескольких тысяч необученных солдат или уничтожение нескольких тысяч единиц оружия по сравнению с драгоценной ценой удержания поля при Шарпсберге?

И постепенно эти жалобы, как и во всех подобных случаях, отвечали сами на себя; и тогда чаши южного гнева начали изливаться на несчастных мэрилендцев, которые не восстали, чтобы помочь своим братьям в их тяжелой нужде. Насколько несправедливы были эти обвинения, скоро будет показано.

И так люди роптали, чтобы облегчить свои переполненные сердца, пока спокойный и твердый курс генерала, в котором они никогда не сомневались, не успокоил их снова.

Возмущение на Севере привело к выбору генерала Э. Э. Бернсайда для командования новым вторжением; и он, конечно, был провозглашен авгуром, который уж на этот раз точно прочтет оракул. Бдительный, спокойный и стойкий, конфедерат ждал в течение месяцев подготовки, чтобы встретить новое наступление — расположив часть своих сил вокруг Уинчестера, чтобы предотвратить излюбленный путь «На Ричмонд» через Долину. С обновленной и великолепно оснащенной армией Бернсайд двинулся в ноябре к Фредериксбергу, полагая, что на этот раз он действительно оказался между Ли и Ричмондом.

Каково же было его отвращение, когда, достигнув Раппаханнока, он обнаружил, что армия конфедератов не вся находится в Уинчестере, а стоит перед ним, чтобы оспорить его переправу. После нескольких безуспешных маневров за позицию федералы расположились на высотах Стаффорда, напротив Фредериксберга; не спеша возвели укрепления и раскинули целый город из палаток и шатров на линии около пяти миль. Будучи в меньшинстве, генерал Ли мог лишь наблюдать и ждать переправы, которая рано или поздно должна была состояться; а тем временем он выбрал свою линию обороны.

Сразу за Фредериксбергом, простираясь на две мили к югу, находится полукруглая равнина, окаймленная грядой холмов. Они тянутся от Гамильтонс-Кроссинг за холм Мэри-Хилл на левом фланге и покрыты густым дубовым лесом и редкой полосой сосен. На этих холмах Ли сосредоточил свою артиллерию, чтобы простреливать всю равнину, где враг должен был выстроиться после переправы, и расположил свою линию обороны, где Э. П. Хилл удерживал правый фланг, а Лонгстрит — левый. В ночь на 10 декабря Стаффорд-Хайтс открыли яростную бомбардировку города, пробивая огромные бреши в самых густонаселенных кварталах.

В горькую зимнюю ночь нежные женщины и маленькие дети были изгнаны, дрожа от страха и холода, полураздетые; ища спасения от визжащих снарядов, которые преследовали их повсюду. Под этой бомбардировкой саперы начали наводить понтоны в трех точках. Шторм из картечи и шрапнели был слишком велик, чтобы препятствовать высадке, которая была осуществлена на следующий день.

Когда густой туман, скрывавший солнце, рассеялся, регулярные линии федералов двинулись в атаку, прореживаемые и разрываемые батареями. Разбитые, они формировались снова, лишь для того чтобы быть скошенными заново; в то время как визг тысячи снарядов со Стаффорда наполнял воздух непрерывным «у-у», среди которого треск южной мушкетной стрельбы звучал все яростнее и быстрее. Затем темные массы синих мундиров вышли из города и построились для атаки под ужасающим огнем Вашингтонской артиллерии с холма Мэри-Хилл. Стойко и бесстрашно 1-я бригада Мигера двинулась в атаку. Скученные в узкой дороге, простреливаемой точным огнем луизианцев и ветеранов Маклоуза, — голова колонны пала, лишь для того чтобы быть заполненной храбрецами позади. В пасть смерти они вошли, вплоть до самых укреплений — затем, когда половина их числа лежала мертвой и умирающей у их ног, они сломались, левый фланг отступил — и кровавое поле было выиграно по всем пунктам. Победа была ужасной и полной.

Но она стоила дорого, и ликование в Ричмонде было омрачено скорбью о потере таких людей, как Макси Грегг, Кобб и многих других, лежащих холодными на поле победы.

И вместе с первым чувством триумфа, которое принесла весть, пришла мысль, что на этот раз врага *непременно* нужно было преследовать — на этот раз он был действительно добычей! Разбитые и деморализованные, с глубокой рекой в тылу, которую они *должны были пересечь на понтонах*, люди чувствовали, что их можно было уничтожить до того, как они достигнут своего оплота в Стаффорде. Но снова, как и всегда, разбитым и сломленным легионам Бернсайда дали два дня, чтобы оправиться от деморализации; чтобы не спеша пройти через ловушку позади них.

Велико было изумление, горьким — разочарование народа; и вопрос, как и почему это было сделано, стал всеобщим. Но южный народ превыше всякого другого чувства пришел к тому, чтобы лелеять совершенную и безоговорочную веру в генерала Ли; и даже когда они удивлялись политике, которая неизменно позволяла побежденному врагу оправиться и стать только сильнее, — все же они задавались вопросом с твердой уверенностью, что *должна* быть какая-то причина, невидимая для них, но веская и сильная.

Сразу после Фредериксберга активных операций не было. Пикетные бои, кавалерийские стычки, суровые, но бесплодные; и временные рейды врага с целью опустошить страну вокруг тыла их армии и проникнуть за пределы их линий занимали зиму и раннюю весну. Но у людей было полное досуг увидеть самые уродливые черты войны. Фредериксберг был руиной, изрешеченной пулями и снарядами, населенной только беднейшими классами. Их некогда жизнерадостное и элегантное население было разоренными и голодающими беженцами в Ричмонде; улыбающиеся просторы, простирающиеся до Потомака, были одной широкой, безлюдной пустыней — опаленной огнем и изрезанной извилистыми фургонными дорогами врага. Постоянные набеги его кавалерии — ибо «рейды» теперь стали чертой войны — изматывали людей, повсюду удаленных от непосредственных линий армии. Они забивали и угоняли их скот, крали и потребляли их припасы, сжигали их амбары *и уничтожали их сельскохозяйственные орудия!* — утонченность варварства по отношению к некомбатантам, никогда ранее не практиковавшаяся цивилизованной расой.

Затем, также, новости с Запада, ранее обрисованные, отозвались в Ричмонде; и мрак в столице стал глубоким и всеобщим. Бернсайд был тем временем уволен в позоре за свой постыдный провал. Неизбежный вой снова поднялся на Севере; затем пришел неизбежный результат. Джозеф Хукер был теперь «грядущим человеком» — военный гонг звучал громче, чем когда-либо; армия была усилена до больших размеров, чем когда-либо; и так оснащена, что ее генерал провозгласил ее «лучшей армией на планете». Взволнованный подготовкой и напичканный обещаниями верного успеха на этот раз, Север забыл о многих промахах между своими губами и желанной чашей триумфа и ждал в уверенном нетерпении момента, когда дороги позволят Хукеру наступать.

И Юг тоже ждал — не с надеждой, не с радостным предвкушением прошлого, но все же с верой в свое дело и своих защитников, нисколько не уменьшившейся; с еще более твердой решимостью никогда не сдаваться, пока оставались мушкеты и руки, чтобы их держать.

Наконец движение началось. В конце апреля Хукер разделил свою огромную армию на две колонны, одна из которых угрожала переправой ниже Фредериксберга, чтобы удерживать войска в этой точке; другая переправлялась выше, чтобы обойти фланг и пройти в их тыл, соединившись с другим крылом и перерезав сообщение с Ричмондом. Взяв под личное командование свое правое крыло — в то время как левое было доверено генералу Слокаму — Хукер быстро переправился через реку, сосредоточив не менее 60 000 человек на дороге Чанселлорсвилл, в одиннадцати милях выше Фредериксберга. Мгновенно оценив ситуацию, Ли приказал небольшим силам там отступить к Майн-Ран до получения подкреплений; а затем, 2 мая, Стоунволл Джексон завершил тот чудесный и болезненный обход врага — столь блестящий по замыслу, столь успешный по результату. Поздно вечером он достиг их крайнего правого фланга и тыла, уверенных и ничего не подозревающих. Никогда не останавливаясь для отдыха, Старший Сын Войны бросился, как удар молнии, на уверенного и окопавшегося врага — рассеяв 11-й корпус (Зигеля), как мякину, и бросив их, разбитых и деморализованных, на их поддержку. Самый ключ кампании врага был выбит; и «еще один час дневного света!», о котором молился генерал-герой — или милосердное сохранение его бесценной жизни Богом Битв — показало бы полное поражение, даже уничтожение правого крыла Хукера.

Но не так было написано в Книге Жизни! Мудрое провидение, цель которого мы можем видеть, забрало лучшего и величайшего солдата войны — тяжело раненного руками своих собственных преданных людей в темноте; разбитый враг получил, благодаря этому несравненному несчастью и быстро наступающей ночи, возможность для частичной реорганизации.

Правый фланг Хукера был повернут и удвоен на его центр; но он все еще был силен численностью и имел преимущество позиции и тяжелых укреплений, засек и стрелковых ям.

На следующее утро генерал Ли атаковал основными силами по всей линии; и после тяжелого и кровавого боя выбил его с позиции по всем пунктам. Седжвик, однако, переправился через реку у Фредериксберга, выбив конфедератов из города и взяв холм Мэри-Хилл штурмом. Это послужило сдерживающим фактором для Ли, который был вынужден отделить дивизию Маклоуза, чтобы отбросить Седжвика от своего собственного тыла. Это он успешно выполнил, и — Андерсон подоспел к Маклоузу как раз вовремя — 4 мая последняя из серии битв на Раппаханноке завершилась полным поражением Седжвика.

Тем не менее, Хукеру было позволено отвести свою армию через реку; но кампания недели была успешной в полном разрушении его планов и явном поражении его в каждом сражении.